Аксиома параллельности

х х х

Люди продолжают рассуждать о том, что мир доживает свои последние дни, и поэтому считают, что можно не прилагать усилий. Это постыдно. Плохих времен не бывает. — Ямамото Цунэтомо

Прямое восхождение 14ч 29м 43с | Склонение -62‪° 40′ 46″, один из тысячи миллиардов миров Вселенной Песок — изумрудная крошка, — напитывается влагой как-то нехотя. Вода, что омывает его, имеет розоватый оттенок. Словно грейпфрутовая шипучка, которую Ван Ибо когда-то пробовал из рук тех, кого Тата назвал призраками. Они гуляли по Изнаночному Пекину, кажется, ждали Даду. Когда это было? И было ли? Детство Ван Ибо штука странная. Оно какое-то необъятное. Событий в нём было так много, что странно, как всё это могло уместиться в его годы. Детство в цифрах — многим больше, чем от одного до восьми. Семи? Шести? Сколько ему было, когда он свалился на Сяо Чжаня? Почему знал уже так много и умел не меньше, но выглядел таким маленьким? Ван Ибо думает, что ванны из золотистой воды стали частыми только за пару осеней до того, как их дом сожгли… Тата говорил, что благодаря этой воде он будет расти. А до этого он… не рос? Столько вопросов. Так мало ответов. Но спрашивать не хочется. Важно ли это сейчас? Совершенно нет. Шорох ткани, масляное дуновение ветра, воздух ощущается кисельным. Ибо всё никак не привыкнет: вне помещений в этом мире дышится странно. Не плохо, а просто иначе. Тата укутан в черную ткань с алой каймой по краям, волосы убраны в высокий хвост. Он необычайно молчалив, Ибо знает, что тот беспокоится и скучает по Даде, но игнорирует это. Тата сказал «я никогда не допускаю одну и ту же ошибку дважды, А-Бо». Ибо не уверен, что понял его правильно. Тата принёс апельсин, только тот не оранжевый, а голубоватый. В этом мире проблемы с цветокоррекцией. Ибо чуть кивает в знак благодарности, забирая цитрус из рук Хенга, и переводит взгляд на волны. Они шипят, словно раскаленное масло, когда пытаются слизать песок. Ибо чудится, что тот на пару секунд превращается в гладкое стекло, прежде чем вновь рассыпаться в песчинки. Хенг садится рядом с ним. — Красиво. Бессмертный не спрашивает, просто констатирует факт. Ибо принимается чистить кожуру. Она тоньше, чем обычно бывает. Белёсая мякоть забивается под ногти. Хенг задумчиво тянет долгое и тихое «м-м», Ибо чувствует его взгляд на своих пальцах, затем он продолжает: — Я в каком-то смысле знал того человека, который создал этот гибрид. Апельсин со сливой. Сливопин. Название не очень аппетитное, но вкусно. Правда. Ибо хватает на усмешку, он содрал достаточно кожуры, чтобы просто так впиться в плод зубами. Такой себе поздний завтрак. А может и ранний? День здесь длится куда дольше. Ван Ибо постоянно забывает о еде. Он слышит короткий вздох. Голос Ли Хенга становится ещё тише, наверное, бессмертному кажется, что тем тише, тем легче скрыть легкую дрожь: — Ты так и будешь говорить только по необходимости? Ван Ибо пожимает плечами. Сливопин на вкус и правда, как странное сочетание сливы и апельсина, и при этом немного горчит. Даже если бы Ибо хотел говорить, он не мог сформулировать, что именно для него «не так». Злится ли он, что за ним пришли так поздно? Нет. Он всё понимает, он выслушал и Тату, и Даду. Во всём этом нет ничьей вины. Возможно, в этом и проблема? Некого винить в том, что происходит. В глобальном смысле. Клубок того, почему откуда и как, можно раскручивать бесконечно. Ибо жует и жует, затем сглатывает и хрипит, прочищая горло: — Вам тысячи лет, всем вам. А решение проблем всё равно одно — насилие. Да, вы типа как не умираете. Но я даже не хочу представлять на какую мясорубку способны бессмертные. Это… — Угнетает? — Бесит. Это бесит. Хенг вытягивает босые ноги на изумруд песка. В этом месте никто не носит обувь. Ткань ханьфу немного задирается, видна голень. Ибо ловит себя на странной мысли — у Таты нет волос на теле. Ни на руках, ни на ногах. Брови хоть и рыжеватые, но бледные. Весь медный огонь — копна волос на голове, и длинные стрелы-ресницы. Конечно, может, где-то по телу волосы и есть, но Ибо не планировал видеть своего, как ни крути, отца, голым. Но это не главное отличие Ли Хенга. За то время, что Ибо провел в военном лагере, он видел множество бессмертных. Разные по статусу и видимому возрасту тела, но они выглядели обычными людьми. Как и Дада, со всем его ростом и собранностью генерала. Но вот Ли Хенг… всегда выделялся даже среди них. Чем? Ван Ибо не знает. Это что-то на уровне чувства. В детстве это давало ему ощущение, что перед ним неземное существо, нечто, полное любви к нему, и нечто, что дарит миру красоту. Хенг умел обратить его внимание на волшебство в обыденных вещах, учил этому, направлял. Дада же был опорой, воином, которым Ибо восхищался безмерно, да и сейчас — уважение к Хань Фэю никуда не делось, говорить с ним было проще, довериться частично легче. Не было чего-то странного и ноющего внутри. Ибо не может сформулировать. Сок фрукта капает Ибо на ворот. Досадно, но не важно. В отличие от Таты, его одежды кремовые. Такие ханьфу тут носят все молодые люди поселения, дань какой-то там традиции. Ибо не разбирался, да и видел местных мельком. Обо всем договаривался Хенг, Ван Ибо же был сосредоточен только на Сяо Чжане. Тот спал всё дольше и дольше. Тата повторял «сон лечит», но Ибо не покидало чувство, будто бы сон этот Чжань-гэ забирает. Хенг глубоко вдыхает тяжелый воздух, наполненный соленым духом воды, горечью тающей на языке, затем говорит чуть громче, так ведь и не получив ответ на вопрос, который волновал его куда больше войны: — Когда-то давно эта планета… была необитаема. В привычном смысле. Здесь не было ни единого человека, представляешь? Хенг плавно укладывается на спину, не боясь песка. Закладывает руки за голову, скользит взглядом по перистым облакам поверх персиковой пастели неба. У этого мира солнце меньше привычного, но дарит свое тепло куда дольше. Ибо хмыкает, затем говорит, не прерывая жевания: — Здорово было, наверное. Без них. Без нас. — М-м… с тех пор, как образовалось первое поселение… здесь никогда не было войн. Но люди, что оказались здесь… как раз от неё и бежали. Ван Ибо решает дочистить сливопин. Осталось всего три дольки. Он не понимает, к чему ведёт Тата. Жизнь без насилия и войн всё же возможна? Этот мир — пример или исключение? — Война, от которой сбежали на другую планету… я не удивлен. Очень по-человечески. Довести до такого. И кто тут правит? Как у них так получается? Эволюционный скачок? Со стороны Таты доносится смешок. Ибо это немного задевает, он поворачивается, чтобы глянуть на Хенга, но замечает, что к ним кто-то бежит. Девчушка, ей не больше, чем самому Ибо. Тот прищуривается и упирает ладонь козырьком в лоб, чтобы лучше видеть. А, это та, что назвалась странным именем «Сан Сюин». У неё волосы цвета сирени, такие же ресницы и брови. Длинное платье чудом не запутывает босые ноги в своей лазурной ткани. Она приносит воду и еду в тот домишко, что был отведен для них, иногда остается на ночь, но не докучает Ибо разговорами. По изумруду песка тяжело бежать, но девушке это удается с легкостью — она, наверное, и не знает, что бывает иначе. — Проснулся! Ваш человек… проснулся! Ван Ибо бросает несчастный сливопин и проносится мимо Сан Сюин со скоростью сверхновой, осыпая её изумрудной пылью. Хенг успевает только выпрямиться. Он чуть улыбается, смотря ему вслед, затем медленно встает, отряхивая ханьфу. Девушка, запыхавшись, равняется с ним и упирает руки в бока. — А господин Ван… который, ну… тот самый… тоже таким был? Хенг чуть усмехается и качает головой идя вслед за тем, кого нарёк своим сыном. — Он всегда такой, милая. Всегда такой, когда дело касается Сяо Чжаня. Во всех мирах, без исключений. х х х Проснуться — не синоним к тому, что тебе стало лучше. Иногда ты жалеешь, что пришел в себя. Казалось, что каждый сантиметр тела забит камнями, и сам Чжань идёт ко дну, но всё никак его не достигнет. Размазанная, невнятная мука. Вода проталкивалась в глотку нехотя, словно мышцы не желали пропускать её. Чжань закашливается, девушка, что поила его, снова говорит это «тихо-тихо». Куда уж тише. Жидкость в горле хрипло булькает, затем всё же вливается внутрь. Ибо тяжело дышит, когда вваливается в комнату. Он видит только Чжань-гэ. С босых ступней сыплется мелкий зеленоватый песок, забивается в татами. Девушка ничего не говорит, предпочитая молча выйти. Связь двух истинных, как называют это явление местные (пилоты* — устаревший вариант) почитаема и священна, а в такие моменты — лучше не находиться между подобными людьми, те вряд ли способны мыслить адекватно. Ибо действительно даже не слышит, как задвигается дверь. Он осторожно опускается на колени и укладывает ладонь на прохладную щеку Чжань-гэ, поглаживая ту большим пальцем. Щетина колкая, Сяо Чжань старается улыбнуться, даже находит силы, чтобы обхватить пальцами у кисти, и соврать: «В порядке». Ибо качает головой, свободной рукой подтягивает к себе пиалу с водой, но Чжань отрицательно мычит. Воды с него пока хватит. Сяо Чжань выталкивает из себя вопросительное «новости?». Ван Ибо не хочется говорить об этом, но для Чжаня это куда важнее. Вопрос ведь в том, будет ли жить его мир. Каким бы хреновым тот ни был. — Бессмертная бойня всё длится… они не прекращают попытки друг друга захватить. Тата и Дада думали, что всё будет предельно быстро и честно. Захват пленников. Но… те сбегают или их освобождают, кто-то предает, а кто-то предан. Счёт никак не может быть справедливым, он постоянно меняется. Кажется, что они могут тратить свою вечность именно на это. Это так… разочаровывает. М-м… Тата рассказывал утром немного, мы здесь можем быть сколько угодно… так как другие «мы» в этом мире давно погибли. Как и другие Тата с Дадой…в каких-то мирах они вовсе не бессмертные, представляешь? От попыток понять Вселенную вечно голова болит, зачем оно надо… Чжань снова мычит, в этот раз что-то нейтральное, губы даже трогает короткая улыбка. На то, чтобы мягко похлопать рядом с собой, уходят все крохи сил, накопленных сном. Ибо вытягивается рядом, его ладонь теперь лежит на груди Чжань-гэ. Вдох — поднимается, выдох — опускается. Ибо шепчет, и в этом столько надежды, что ноет внутри грудной клетки: — Местные говорят, что с тобой ничего страшного, и скоро станет лучше… говорят, они уже такое видели… Сяо Чжань отчасти рад, что говорить сейчас сложно. Ему хочется сказать «но я всё равно когда-нибудь умру, верно?». Вместо этого он говорит: — Хорошо, Бо-ди. Ибо утыкается носом в его рукав. Пахнет тростником от татами, горечью трав, которые перетирают тут же, добавляя в ту самую воду. Ван Ибо снова совсем мальчишка, а Чжань-гэ опять болен. И в этот раз Ибо совершенно беспомощен перед тем, что хочет забрать его гэ себе. Или нет? х х х Поле бессмертной битвы; Скука невыносимая. Сунь Укун, расслабленно сгорбив спину, сидит на выступе скалы и наблюдает за долиной. Она полна крови, что никогда не засохнет, воя, что никак не утихнет, и огня, который никто и не собирается тушить. В этой копоти и гари возятся разъярённые бессмертные. Это не первый раз, когда Король Обезьян становится свидетелем подобного раздора, да и далеко не последний. Колесо крутится, Вселенная движется. Но… Сунь Укун тянется мохнатым хвостом к своей макушке, чтобы почесать. На нем форменка времен Мао, ему нравится некий минимализм с вкраплением роскоши: на черной ткани множество вставок из золота, они, словно жилы, утягивают китель, подчеркивая фигурку короля. В каждом из кармашков — куча сладостей. Не только для себя, мартышечек своих миленьких подкармливать и поощрять тоже полезно. С брючками тоже все хорошо — удобные, не натирают, шерстку не электризуют. Хорошая ткань, надежная. Сощурив глаза, он отводит взгляд от поля битвы: к нему летит мартышка талапойн, звонко покрикивая от радости. Сунь Укун приветствует малюсенького поданного, тот планирует на его плечо и сразу же лезет к уху. Сначала на него чихает, а только потом выдает информацию: тот бессмертный, что им нужен, в этом не участвует. Досадно. И как же его найти? Король Обезьян ловко забирается ещё выше по скале, цепляется за выступы, оказывается на остроконечной вершине. Мелкие мартышки поспевают за своим королем, облепливают все доступные места, залезают и на самого Сунь Укуна. Одна из обезьянок даже устраивается в волосах своего предводителя, расправляет их, словно кусты, и выглядывает любопытными глазками. Алые всполохи и куча ходячих мертвецов вокруг — Вэй Ин. Белоснежные потоки энергии и голубоватое свечение — Лань Ванцзи. Рык снежных барсов, платиновые вихри — Хань Фэй. Кроме того бессмертного, что нужен, не наблюдаются и кровавые реки от Ли Хенга. Как же так? Семья не в сборе в такой битве? Надо удостовериться. Времени не так уж много, эликсир теряет силу с каждой минутой. У Сунь Укуна, как это обычно бывает, есть кое-что, что действительно сможет изменить порядок всего сущего. Осталось только верно сложить головоломку, а в них Король Обезьян мастак. Он вытягивает складной веер из-за спины, с хлопком раскрывает его и подбрасывает, чтобы тут же прыгнуть на заговоренные пластины расписного бамбука. Ветер услужливо подхватывает «транспорт» Сунь Укуна, потоки воздуха плавно уносят его всё ближе к земле. Когда Король спрыгивает с веера в гуще бойни, от его силы всех существ и бессмертных откидывает в радиусе пары метров. Неловко вышло, но что поделать. Сунь Укун пробирается к Хань Фэю, щелкая по лбу каждого, кто к нему лезет. Щелк — и очередной бессмертный отлетел далеко-далеко. Щелк — свирепый бычара, что нёсся на короля, отправлен в далекий полёт. Шлепнется своей тушей на другой стороне поля. В запале никто не разбирал, к кому лезет, так что король не обижался на это невежество. Почти что. Это вам не в этой конкретной песочнице возиться, он — Великий Мудрец, Равный Небу. Хань Фэй замечает его и вскидывает брови, парой движений отправляя рогатого яоцзина в нокаут — демон поскуливал и, кажется, хныкал. Сунь Укун ставит на его бок мохнатую лапу, перебирая воздух длинными пальцами. Что на руках, что на ногах — на каждом по перстню. Король Обезьян осматривает Хань Фэя, словно доктор на приеме: глаза то щурятся, то нет, каждая деталь впитывается, делаются выводы. Но вслух Сунь Укун саркастично уточняет: — Ты думаешь, что той стороне надоест быстрее, чем вам? На что ты надеялся, затевая эту битву? Прыг-скок. Пленные убегают, смотри-смотри-смотри, у-у-у… Хань Фэй, чьи одежды уже пропитаны гарью и кровью, вытирает лицо, размазывая грязь по щекам ещё больше. Он даже не оборачивается. По правде, он надеялся, что им всем надоест, но битва, словно хроническая болезнь — то затихала и казалось, что вот-вот все, выпустив пар, сядут за стол переговоров (для чего весь этот театр боевых действий и был задуман), но затем… слово за слово, и войнушка разгоралась с новой силой. Хань Фэй перекидывает меч в другую руку и пожимает плечами. Сквозь шум до него доносятся выкрики Вэй Ина — вот уж кто разошелся не на шутку, оттачивая подзабытые приемы и выкручивая из себя новые. Мертвые слушались сына как никогда — покладистые и готовые на всё ради хозяина, никакой флейты и не надо, только щелчок пальцев и приказ. Король Обезьян вскидывает голову с восхищеным «ухух-о» — над ними пролетает один из драконов, вырыгивает из себя огненный шар, который тут же сжигает вражеских фениксов до пепла. Тот сыплется на головы, приходится отфыркнуться, Сунь Укун даже чихает. Эти птички ведь возродятся из этой пыльцы где-то часиков через два. Бессмысленно. — Я был у семи сестер, у водопадов… они напомнили мне за кружечкой горячего чая, что однажды я украл у одного монаха кое-что… но бессмертный, что мне нужен, не тут, а должен быть. Где искать? Сунь Укун разваливается поверх трупа сверженного яоцзина, изображая вселенскую усталость. Даже вздыхает шумно, чтобы подчеркнуть свое мнимое отчаяние. Хань Фэй переводит дух, наблюдая. Король Обезьян на протяжении всей истории придерживается только одной стороны — своей собственной. Он может помочь, а потом предать. Может рискнуть ради тебя (но не жизнью, Сунь Укун — бессмертнее всех бессмертных, представить сложно, ему даже не нужно регенирировать тело; навредить ему — невозможно), а может, развлечения ради, самолично провернуть кинжал у тебя в печени. Фэй частично сдается и подходит ближе: — Если бы ты изъяснялся точнее, я бы смог тебе помочь. Сначала, конечно же, спросив, какая мне от этого выгода, Сунь Укун… я на твои выкрутасы не куплюсь. Король Обезьян пропускает слова бессмертного мимо мохнатых ушей. Длинные пальцы теребят золотую пуговку на кителе. На той выбита мордочка обезьянки. Сунь Укун тянет гласные, в начале говоря лениво, а затем набирая обороты: — Что, если я скажу, Хань Фэй, что могу сотворить силу, которая сможет убивать бессмертных? Убивать! Фьють-фьють! Насовсем! Абсолютно! Точно! Но этой силе нужен особенный сосуд, Хань Фэй-Фэй-Фэй-Фэээээй… Генера-ал, геро-ой, красавчик! И где мой племяшечка? Миленький малыш? Сунь Укун вскочил со своего места и принялся нарезать круги вокруг бессмертного. Хань Фэй умел фильтровать словарный понос Короля Обезьян, так что про «племяшечку» даже не пытался понять. Но вот первая часть… — Сила… которая может убить бессмертного? Король Обезьян затормозил ровно перед Хань Фэем и даже подпрыгнул для того, чтобы сказать тому прямо в лицо короткое «да». Хань Фэй медлит. Король Обезьян прыгает снова и снова, каждый раз сопровождая это очередным «да». Бессмертный подавляет в себе желание прихлопнуть короля, вместо этого спокойно спрашивает: — Кто тебе нужен, Сунь Укун? Царь наконец-то замирает, как раз на уровне чужого лица, упруго пружиня на своем хвосте. Морда Короля Обезьян расплывается в улыбочке, обнажая крупные зубы. Дурное предчувствие Хань Фэя только растёт. — Твой сын. Не от плоти и души, а названный. Украденный. Спасённый. Вычеркнутый. Несуществующий, а значит — бессмертный. Хо-хо. Хе-хе. Твой взгляд! Где он, Хань Фэй?! В него вольется и не выльется! Любого убить сможет! Тебя, меня, каждого, кто здесь! Хань Фэй молчит, затем резко разворачивается, уходя дальше по полю битвы. От бессмертного фонит такой ярой силой, что никто и не пытается на него напасть. Игры закончились. Сунь Укун следует за бессмертным, ведь не обязательно слышать приглашение, чтобы им воспользоваться. Веер, что принёс его сюда, уменьшился в размерах, король раскрывает его и помахивает перед собой, словно пытаясь разогнать смрад и очередную порцию пепла. Битва вокруг кипит, никто не обращает на него внимания. И никто не умирает. Ну, кроме несчастных демонов, низшей нечисти, уже мертвых подчиненных Вэй Усяня и, может быть, парочки барсов Фэя. Для бессмертных подобные траты — смешны. С этим необходимо что-то сделать. Им нужно напомнить — каково это. Бояться действительно сдохнуть.