Я — Учиха Итачи

Что бы сделал любой попаданец, если бы на счетах того тельца, в котором он оказался, лежали миллионы и миллионы? Наверное, кто-то бы взял эти деньги и, сняв всю наличность, поспешил сбежать на другой конец мира — подальше от канона и его проблем. Кто-то поумнее подготовил бы на них пути отступления, а оставшееся наверняка пустил в оборот — за следующие семь лет деньги успеют принести еще больший доход. Те, кто потрусливее, решительно бы забыли про эти деньги, потому что и в жизни-то таких сумм не видел. Была еще одна категория — те, кто обрадовался бы и с радостью окунулся в богатую жизнь. Мало ли развлечений да удовольствий можно найти: деликатесы, вещи, искусство, женщины, казино… вариантов масса. За почти год, что живу в этом мире, я ни разу не задумывалась о том, сколько денег лежит у Итачи на счетах и что теперь все принадлежит мне. На самом деле, я вполне комфортно жила на средствах с миссий: я практически ничего не покупала, очень бережно относилась к оружию, питалась на кухне Акацуки или на вырученные деньги за предыдущие миссии. Если, конечно, я в принципе что-то ела… О чем говорить, если на собственном счету в банке, куда перечисляли плату за год работы в Акацуки, успела скопиться тоже немаленькая сумма? Учитывая, что организация искусственно занижала стоимость услуг шиноби, да и сам мир часто поражал то неоправданно дорогими ценами, то настолько низкими, что приходилось в неверии переспрашивать — и это, конечно, тоже различалось от местности к местности, от города к городу, от страны к стране… в Стране Дождя, к примеру, жизнь являлась дорогой, что создавало дополнительные траты. Наверное, если сравнивать доходы в деревне и доходы сейчас, нукенином, вышло бы, что сейчас я зарабатывала гораздо больше: сказывалось отсутствие грабительских отчислений деревне, клану, дележки оставшегося с командой… однако сейчас существовали те статьи расходов, о которых не приходится задумываться, когда живешь в деревне шиноби — лечение, форма, проживание, питание. То же оружие деревня выдавала, конечно, не самого высокого качества, но далеко не ширпотреб. Им, как правило, пользовались генины, шиноби поопытнее могли себе позволить оружие стоимостью и качеством повыше. Однако деревня все равно значительно облегчала своим шиноби повседневную жизнь — в вопросах тех же питания и проживания, на которые предоставляла талоны, скидки или вовсе обеспечивала бесплатно — общежития, квартиры побольше для семейных пар и самые настоящие дома с участками для клановых или тех, кто за небольшую плату арендовал жилплощадь в их квартале. Суммы на счетах Итачи, несмотря на все теоретические затраты, что могли быть у наследницы клана, все равно выглядели значительными. Я бы, наверное, ощутила укол зависти, если бы уже не знала, что через пару-тройку лет вполне способна и сама заиметь подобные числа. Миссии в Акацуки стоили дешевле, но организация и брала меньший процент, чем деревня, да и делить выручку на два удобнее, чем на три или четыре человека. Еще один плюс бытия нукенином. Рассеянно скользила взглядом по ровным рядам чисел зачислений и датам, отмечая про себя, что Итачи могла похвастаться изрядной самодисциплиной. Судя по периодичности зачислений, они шли сразу после каждой миссии и никаких спонтанных покупок. Я тяжело вздыхаю, игнорируя безукоризненно вежливого сотрудника, застывшего неподалеку. В висках отчаянно гудело и изнутри поднималось глухое раздражение. Большие числа требовали большей внимательности: потерявшиеся пенни при таких суммах явно превосходили пару копеек, а я не настолько хороша в практическом применении финансовой грамотности. А потом мой взгляд застывает на очередном листе, и я торопливо возвращаюсь к отчету по второму счету, пробегая по датам и сверяя их с датами на третьем. На третьем открытом счету красовались суммы, превосходящие два предыдущих счета: на него шли ежемесячные отчисления процентов со второго счета, где денежные средства лежали под процентом банка. И открыт он на третье лицо. Учиха Саске. Я облизываю пересохшие губы, упирая замерший взгляд в колонку чисел и совсем не видя их. Итачи, какая же ты… Все-то ты продумала, да? На миг я прикрываю глаза, чувствуя укол в груди. Как бы поступил любой здравый человек, если бы на его счету оказались законно принадлежащие ему миллионы? От той же почившей дальней родственницы, к примеру. В своей жизни я часто представляла эту ситуацию, когда уставала от работы, когда осознавала быстрорастущие цены, когда задумывалась о том, как же хочется иметь свой угол… я бы не сомневалась и на минуту, вкладывая внезапное наследство на покупку жилья или оставляя их под процент в банке. Сейчас я смотрела на суммы доставшегося мне наследства от прежней владелицы тела и не чувствовала ничего, кроме отвращения и тошноты. Будто я зарылась в чужое нижнее белье. И это, на самом деле, иронично, потому что я еще ни разу не задумывалась о том, что все, что у меня есть, принадлежит не мне. Включая то самое белье. К горлу подкатывает желчь, и я сглатываю ее, чувствуя на языке ее отвратительный едкий привкус. — Подготовьте бумаги о закрытии первого счета и переводе денежных средств на накопительный счет, — отрывисто приказываю я и откидываюсь на спинку кресла, чувствуя, как сводит от тошноты скулы. Наверное, это была глупость. Кто, в конце концов, раскидывается доставшимися плюшками? Особенно-то в моей ситуации, когда сам мир против моего присутствия здесь. Эти деньги могли спасти мне жизнь, если придется срочно бежать, прятаться, возникнут непредвиденные расходы… И в то же время это были не мои деньги, а я никогда не брала чужое, каким бы ни был соблазн — нечего и начинать. Тем более, я не нуждалась в них так, как мог нуждаться ребенок без поддержки — в далеком будущем шиноби невнятного статуса. Саске имел больше прав на наследство Итачи, чем я. *** Место было странным, и эмоции оно вызывает тоже странные: страшно до криков пресловутой чуйки шиноби и интересно настолько, что хочется беспардонно облазить каждый уголок — Какудзу не столь часто брал меня на «настоящую» работу. Темная, просторная комната с множеством ящиков, напоминающих морг, тусклое освещение и специфический запах разложения и чего-то резкого, неприятного и одновременно сладковатого, вызывающий неприятные воспоминания о больничных палатах и больных. На рабочем столе лежали бумаги, записи с чужими перечеркнутыми лицами и стопка тонких черных книжиц, в которых я признаю книги Бинго; а на полках металлического стеллажа стояли банки, в которых плавали части тел — и искривленные уродцы в таких же стеклянных тарах. Внутри вспыхивает любопытство: только ли тела здесь принимали… или их же после и разделывали для подпольной торговли органами? Я задумчиво кошусь в сторону мужчины, который разговаривал с Какудзу насчет расценки на последнее тело — разозлившийся напарник весьма сильно… ударил языкастого противника, да так, что узнать его теперь представлялось слабо возможным. И, несмотря на протектор с идентификационным номером шиноби, значительно упал теперь в цене. Тоскливо вздыхаю, осознавая, что их торг явно затянется надолго… и скучающе перелистываю книгу Бинго, равнодушно скользя по незнакомым лицам и лишь на миг задержавшись взглядом на собственном фото. Поморщившись на подскочившую цену за свою голову, я запихиваю книгу обратно на стол, откуда ранее ее тайком и стащила. Теперь алчные взгляды продавца тел становятся понятными — явно признал во мне Учиху и уже успел повесить ценник на лоб, мысленно облизываясь на шаринган и потирая ручки от такого улова. Передернувшись, на миг задумываюсь о том, ждать ли Какудзу или все же прогуляться по улицам, чего я делать совсем не любила. Незнакомые города вызывали что угодно, кроме желания в одиночку шататься по улицам и залипать на местные достопримечательности в толпе людей. — Какудзу-сама, — окликаю напарника, дождавшись, когда спор ненадолго затихнет. — Я вам не нужна? В ответ тот делает жест, который я расцениваю как «иди куда подальше и не мешай взрослым дядям спорить за цену чужой тушки». Продавец тел проводил меня откровенно сожалеющим взглядом и столь же быстро вернулся к вспыхнувшему с новой силой спору: — Вот, прописано же: целым! Це-лым! Как минимум потеря половины стоимости… — последнее, что я слышу прежде, чем закрыть за собой дверь. Мысленно морщусь, осознавая, что ближайшие несколько дней Какудзу будет чертовски сильно беситься. Тот до безумия ненавидел лишние расходы, а это ими и было — упущенная прибыль, которую он явно уже считал своей. Коридоры у пункта сдачи голов были такими же темными и тускло освещенными. Само заведение старательно пряталось в просторном подвале под пыльным, никому не интересным магазином старья и антиквариата, где среди глиняных кувшинов, ржавых кинжалов и тлеющих от времени тканей мягко стелился специфический запах разложения и обработанных трупов. Хозяин магазинчика демонстративно держал на стене за кассой коллекцию крылатых хитиновых тварей, пришпиленных булавками к рамам. Я не удерживаю охватившего меня облегчения на лице, когда оказываюсь на улице и наконец-то вдыхаю полной грудью свежий воздух. Как казначею Акацуки Какудзу часто приходилось посещать банки, заниматься счетами организации и сводить все воедино: не единожды я наблюдала за тем, как он часами сидел в компании тяжелых бухгалтерских книг и кучи бумаг. И, как его напарнику, мне часто приходилось сопровождать его и скучать в банковских кабинетах; неудивительно, что в один из таких визитов я заинтересовалась уже состоянием собственных дел и с некоторым удивлением обнаружила уже открытые счета на свое-не-свое имя. Какудзу не выдавал наличные, когда мы являлись к нему в кабинет с запиской от Лидера и номером миссии — нет, Какудзу выдавал нам уже свои расписки, въедливо заполняя журналы и получая уже наши ответные подписи о полученном расчете. Позже денежные средства поступали на наши личные счета в банке, что мы вполне могли сверить по выданным… квитанциям, скажем так. Нет отчета о миссии — нет бумажки Лидера о выполнении миссии, а если нет ее — расчета за миссию тоже нет. Как правило, рассчитывалась я по чековой книжке, которую мне выдали в одно из первых посещений банка, едва только заикнулась о возможности безналичного счета. К сожалению, такой способ популярен скорее в крупных городах, в местах более отдаленных приходилось рассчитываться уже наличными — и весило это счастье не так уж мало, заставляя меня тосковать по банковским картам и надеяться на то, что вскоре банки так же дойдут до такого уровня. Компьютерами же, в концов концов, они пользовались? Покосившись на темные двери, я отворачиваюсь, спускаясь с лестницы и теряясь на улицах. Не хватало еще все-таки словить себе кого-нибудь на хвост — кто их знает, этих торговцев, а шаринган сейчас на черным рынке вещь особенно редкая и потому дорогая. Мысль о шарингане закономерно ввергает меня в еще большее уныние, вынуждая вспомнить о невеселом утре в банке: о том, что у меня действительно нет ничего своего — моего, именно моего, того, что мне нравится, что хочется, того, что выбрала я сама. Даже развитый шаринган и тело талантливой Учихи изначально принадлежали не мне. Моей заслуги нет в уже сложившейся репутации Итачи. К горлу подкатывает тяжелый ком, и я позорно задаюсь вопросом: а стало бы мне легче от того, что попадание в Итачи было бы моим выбором? Моим решением? Стать именно этой Учихой, получить ее проблемы, ее тело, наследие, семью… огрызок семьи, ладно. Стараниями Итачи мне не приходилось притворяться все той же любящей дочерью и блистательно-гениальной наследницей Учиха — лишь старшей сестрой, из-за глупой прихоти проверить способности оставивший обожаемого брата сиротой. Полные едкой желчи мысли вызывают кривую усмешку, и я отпинываю какой-то мелкий камешек, наблюдая, как он отскакивает к стене. И мысленно отвечаю, что нет, ни черта бы мне легче не стало. Это все принадлежит… принадлежало другому человеку. Не мне. Все в моей жизни сейчас — даже моя работа в Акацуки — выбор и решение другого человека. С губ срывается громкий выдох — злой, с присвистом, сквозь зубы, и пальцы в карманах плаща стискиваются до врезающихся в мягкую кожу ногтей. Я моргаю, приходя в себя от этой боли и морщась при виде белых полумесяцев на ладони. Выбор, мысленно решаю я. Контроль. Все дело именно в нем — в том, чего я лишена с самого своего появления в этом мире. Не моем мире, напоминает что-то внутри горько. Он станет моим, обещаю себе спустя мгновение — я не забывала о предостерегающих словах Треххвостого. Только я нуждалась в своих решениях и выборе. В том, что было моим и только моим. Поднимаю глаза и чуть щурюсь, вглядываясь в вывески магазинов и не находя тех, что мне нужны. Кожа зудит от желания сорвать ставшую резко неудобной одежду, а собственный разум подло дает почувствовать тяжелый, неприятный, режущий по всем чувствам запах, исходящий от меня. Чужой запах. Я задыхалась от тошноты, подкатывающей к горлу и заставляющей кружиться голову. Это игры подсознания, четко осознаю я, но взять себя в руки не получается. То, что зудит внутри с самого утра, наконец-то выходит снежной лавиной — такой же неудержимой, тяжелой и смертоносной. И сейчас, когда нервы натянуты до предела, а в груди кипит брезгливое отвращение, сгодилось бы, на самом деле, что угодно — обычный блокнот, носовой платок, карандаши… что угодно. Мое. То, что выбрала я. Придирчиво рассматривая товары на прилавках, я бракую все, что вижу. Слишком темное, слишком светлое, ужасный материал, некрасивые швы, чрезмерно обтягивающее, очень свободное, желтая бумага, мягкая обложка, уродливая вышивка… мне не нравилось ничего. В поисках проходит один час, второй, третий… и магазины начинают закрываться. Я остаюсь на пустой улице, медленно бредя обратно к напарнику и чувствуя внутри сосущую пустоту. Загорались тусклые фонари, небо темнело, а в воздухе растекалась ночная прохлада, не приносящая и капли своей обычной свежести. Воздуха в груди отчаянно не хватало. До безумия хотелось все-таки выбрать что-то, купить нечто для себя, но все, что я видела, никак не откликалось в душе и не вызывало ничего, кроме тех же скуки и отвращения. Не то, не там, не здесь… Я не знала, в чем нуждалась, но могла поклясться — этого я сегодня не видела. Глубоко вздохнув, клятвенно себя заверяю попытать счастья в следующем городе, где мы остановимся. В конце концов, сейчас мы находились лишь в небольшом пограничном городке на границе Страны Чая и Огня — городке, где так кипела жизнь и торговля… это бесполезно, признаю с неохотой спустя миг. Кажется, мне следует заглянуть в город покрупнее или прогуляться по Аме… этого я еще не делала — не видела необходимости, несмотря на условно свободный проход как члену Акацуки. Мысленно я перебираю города, выстраивая в голове наш примерный маршрут и те направления, в которых придется идти на миссию или куда Какудзу может завести его очередная цель. Напарник никогда не удалялся на свои заработки дальше, чем на полдня пути, не желая в спешке преодолевать большие расстояния, пусть это и не составило бы ему никакого труда. Старость, беззлобно усмехаюсь про себя. Такой подход я уважала: сама ненавидела бежать очертя голову неясно куда — это вызывало дурные ассоциации с туманными лесами, влажностью земли и холодным воздухом, засевшим глубоко внутри. Я передергиваю плечами, заставляя себя выкинуть неприятные мысли из головы. И хмурюсь, проходясь острым взглядом по темной опустевшей улице. Могу поклясться, что точно шла отсюда и именно по этому переулку… однако внутри оседает предательская неуверенность: я не помнила этого перекрестка и могла точно так же поклясться, что раньше его не видела. Прикрыв глаза, пытаюсь мысленно выстроить свой путь, тщательно вытягивая из памяти каждую улочку, поворот, переулок… и спустя миг задержки уверенно сворачиваю налево. В конце концов, потеряться еще раз я просто физически не могла: несмотря на душевный раздрай и блуждания по лавкам, краем сознания я отслеживала свой путь, мысленно отмечая ориентиры, чтобы без лишних проблем вернуться к напарнику. Я не потерялась, повторяю про себя, оглядываясь, цепляя взглядом знакомую вывеску и с еще большей уверенностью ускоряя шаг. …ладно, возможно, я и потерялась, признаю с большей неохотой спустя некоторое время, когда уже не остается иного выхода. Немного. Самую каплю. Ровно настолько, чтобы осознать это и задуматься о том, стоит ли мне связаться с Какудзу и попросить его помощи… И досадливо морщусь: связаться с Какудзу — верное решение, однако это наверняка пошатнет воцарившееся хрупкое перемирие и качнет весы его терпения от «Учиха иногда бывает полезной» до «от Учихи одни неприятности». Ну, зато у меня будет интересный вечер, утешаю сама себя, устраиваясь поудобнее и вертя в руках номерок с числом 69. Говоряще такое число, на самом деле, так и обещающее интересное времяпровождение. — Аукцион объявляется открытым! — торжественно звучит в зале… И опыт, пожалуй, тоже обещает быть незабываемым, продолжаю мысленно, задумчиво уставившись вперед, где энергичный мужчина средних лет с небывалым энтузиазмом расписывал прелести глиняной вазы энного периода до нашей эпохи и какой-то там эры. Или наоборот — я не была в этом так уж уверена, пропустив мимо ушей восторженные восхваления такой древности, со скептицизмом разглядывая дожившую до наших дней вазу. Ваза не впечатляла и выглядела абсолютно обычной, разве что немного странноватой формы и узоров. Тем не менее, ушла она к какой-то экстравагантной дамочке за не самую маленькую сумму в восемьдесят тысяч рё. Миссия ранга C или B, мысленно прикидываю я и присвистываю, бросая уже гораздо более уважительный взгляд на древнюю посудину. Следующей вынесли древнюю чашу, затем еще более древний кувшин, картину, полотно… С тем же любопытством и ошеломлением я сидела на месте, отстраненно оценивая лоты и все больше рассматривая людей, от которых так и веяло напряжением, вспыхивающим азартом и интересом. В какой-то момент, когда в зале оказывается древняя даже на вид книженция, я слышу откуда-то позади знакомый до упавшего в пятки сердца голос. И, мелко вздрогнув, непроизвольно пытаюсь сползти пониже, обреченно осознавая, что нет, ни черта мне это не поможет — это же Какудзу, он меня всяко приметил гораздо раньше, чем я его. Внутри отчего-то появилось отвратительное ощущение словно меня поймали на чем-то запрещенном. Нечеткое подозрение окончательно укоренилось: такие аукционы явно относились к не слишком законным вещам, учитывая контингент собравшихся людей и лоты — чем дальше, тем древнее они оказывались и дороже уходили. Уныло размышляя о превратностях судьбы, я безрадостно констатирую про себя, что теперь мне хотя бы не придется взывать к его помощи. Напарник уже был здесь и вполне себе неплохо проводил время: с разгорающимся азартом тот торговался с сухеньким старичком на первом ряду за эту древнюю книженцию. Слушая обречённые на победу Какудзу торги — в напарнике я не сомневалась, раз уж ему нужна была эта книга, тот он ее получит, я задумчиво верчу в пальцах собственный номерок. Есть ли хотя бы малюсенькая вероятность, что Какудзу все-таки меня не заметил? Провожая взглядом его спину, исчезающую в проходе, я почти в это верю. Ровно до тех пор, пока напарник не оборачивается в проходе и не делает короткий, резкий жест, мол, заканчивай развлекаться, я жду тебя. Лицо Какудзу ничего не выражало, но что-то подсказывало, что мое присутствие на аукционе стало для него неприятным сюрпризом. Интересно, если я честно скажу, что возвращалась обратно и просто свернула где-то не там, а потом мне вручили номерок и проводили до места так, словно в моем присутствии на закрытом мероприятии ничего такого не было… мне поверят? — И, наконец, жемчужина сегодняшнего вечера — Тоцука но Цуруги!.. да-да, вижу ваше недоверие, дамы и господа, однако уверяю: это тот самый нематериальный меч с зачарованным лезвием, известный также как Сакэгари но Тачи! Наверняка все из вас слышали в детству легенду про этот меч: напомню, именно этим легендарным мечом бог Сусаноо воспользовался для убийства восьмиглавого и восьмихвостого змея Ямата но Орочи… Что-то внутри царапает, и я перевожу рассеянный взгляд на расписываемый с таким старанием лот, ожидая увидеть очередную ржавую древность, готовую рассыпаться от легкого дуновения воздуха. И застываю в неверии. Вместо меча стояла большая, округлая и непрозрачная темная бутыль с пробкой, незатейливо подписанная кривоватыми, выцветшими буквами: «саке». Какое неприкрытое вранье, хочу рассмеяться я, но ни единый звук не срывается с моих губ. Что-то беспокойно шевелится на краю сознания, словно пытаясь о чем-то напомнить… и я не могу оторвать зачарованных глаз от этой бутыли — она притягивала взгляд, вызывая внутри смутное чувство узнавания и вдруг вспыхнувшего собственничества. — Начальная стоимость слота, — продолжает мужчина, совершая небольшую паузу прежде, чем торжественно объявить: — Двести пятьдесят тысяч рё! …обман, мысленно говорю себе, тревожно наблюдая за притихшими людьми. Обычная реклама, ты же знаешь, как это работает…заболтать, расписать преимущества, убедить человека, что он нуждается в товаре, что цена полностью оправдана… Это того не стоит, уверяю себя и прикусываю пересохшие губы, когда чей-то голос называет свою цену. Саке, в принципе, не хранилось больше пяти лет, какие там легенды о мечах и богах… Просто испорченный алкоголь в древней посудине. И рассеянно облизываю выступившую на губе кровь, когда подключается еще один человек, а потом еще, и еще, и еще… Абсолютная глупость, повторяю я мысленно. Ты даже не знаешь, как участвовать. Глу-пость. Абсурдная, самая невероятная… — Восемьсот пятьдесят семь тысяч рё, — падает вдруг в зале, придавливая всех тяжелым камнем. На мгновение повисает тишина: сейчас цена колебалась в районе четырехсот семидесяти тысяч рё… и только что взлетела почти вдвое. Откашлявшись, мужчина бросает острый и расчетливый взгляд по рядам: — Кто сказал: восемьсот пятьдесят семь тысяч? Поднимите руку! Восемьсот пятьдесят семь тысяч! Я моргаю, ощущая, как пересыхает горло. Осознание приходит спустя мгновение. Ками-сама… Блять, как же сильно я облажалась. Мои пальцы чертовски сильно дрожат, когда я поднимаю руку с говорящим номером и непослушными губами повторяю самым спокойным голосом, который только могла сейчас себе позволить: — Восемьсот пятьдесят семь тысяч. Именно восемьсот пятьдесят семь тысяч лежат на моем счету — я четко запомнила эти числа, разглядывая их утром с небывалым ощущением удовлетворения и составляя полные жабьего довольства планы на будущее. И кто сегодня вздыхал о своем собственном домике когда-нибудь потом, а? — И-и-и… это молодой господин под номером 69! Готовы ли вы перебить его ставку? Господа?.. дамы?.. — и спустя мгновение торжественно и ликующе раздается: — Восемьсот пятьдесят семь тысяч — раз, восемьсот пятьдесят семь тысяч — два… последний шанс, дамы и господа!.. Я прикрываю глаза, чувствуя противный комок в горле. —…восемьсот пятьдесят семь тысяч — три! Продано! Пройдите к… Поздравляю, Итачи, ядовито говорю себе. Надеюсь, ты останешься довольна своей покупкой, дорогая. Мы только что стали абсолютно нищими, поддавшись порыву и глупой рекламе не самого умелого продавца. …зато теперь у нас есть легендарный меч, который, на самом деле, являлся обычной древнего бутылью испорченного алкоголя. Древней бутылью испорченного алкоголя, которую я купила по своей инициативе за восемьсот пятьдесят семь тысяч рё — восемьсот пятьдесят семь тысяч рё, которые я заработала за год работы и невероятной экономии. Я медленно и с усилием выдыхаю, заставляя себя дышать и неспешно направляясь к выходу под чужими взглядами. Блять, если это — мой выбор, то я беру назад все свои высокопарные и истеричные слова про свободу выбора —мне совершенно нельзя доверять. Я человек порывистый, непредсказуемый и совершенно не умеющий обращаться с деньгами. Встречая на улице ожидающего меня напарника, я прикрываю глаза, молча поправляя закрепленную за спиной бутыль саке размером в половину меня и отчаянно напоминая себе не то утку, не то пингвина — понятию не имею, как передвигался Гаара со своей посудиной, потому что моя постоянно норовила меня утянуть то в сторону, то назад. Бессильно борясь за равновесие с древней бутылью и старательно игнорируя взгляд Какудзу, которым тот сверлил бутыль за моей спиной, до меня доходит очередная истина, о которой стоило задуматься раньше, и я отчаянно давлю нервный смешок. Изнутри рвался самый настоящий истеричный хохот. Я ведь работаю с Какудзу. …работаю, блять, совершенно бесплатно. И учитывая любовь напарника к тратам за мой счет… господибоже, убейте меня, пожалуйста, потому что, кажется, сама я сведу себя в могилу самым долгим и мучительным образом — от голода и холода. Или от рук не кормленного напарника, мелькает в голове с тем же истерическим весельем, и я позволяю себе фыркнуть вслух. Кто там сегодня что-то говорил про благородство и чужие трусы?.. я передумала, можно мне, пожалуйста, назад? На меня накатывала самая настоящая истерика — осознание той лужи, в которую я с таким смаком сама себя толкнула, никак не способствовало спокойствию и умиротворению. Как и напарничество с Какудзу, а я ведь почти с этим смирилась и научилась существовать. Не иначе, как на волне этого же истерического и безбашенного веселья, я воплощаю самую безумную идею, которая только могла мне прийти в голову. — Какудзу-сама, — окликаю я напарника и не вздрагиваю, когда зеленые глаза с красными белками упираются в меня. — Я тут подумала… Уголки моих губ против воли дрожали, норовя расплыться в полубезумной улыбке. Мысленно хмыкнув, я засовываю руки в карманы плаща и перекатываюсь с пятки на носок, тут же пошатываясь от веса бутыли и в последний момент выравнивая положение — плюсом ко всему получить разбитый нос не хотелось совсем. Никаких резких движений, пока я с этой посудиной, делаю себе пометку и все-таки начинаю: — Я, конечно, не претендую на заработок с миссий — у нас с вами честная сделка, но… — Но? — повторяет Какудзу, явно что-то подозревая и глядя на меня с таким недоверием, словно я представляла собой самую чудовищную ошибку в его жизни. — Охота за нукенинами не входит в список тех вещей, которыми я должна заниматься. Это ваше хобби… которое, к тому же, Лидер не одобряет. Невыразительное лицо казначея стало еще более невыразительным. И веселье становится еще гуще: мой пустой блеф неожиданно попадает в цель. — Двадцать процентов, — говорю я, потому что терять мне, в общем-то, уже было нечего — при любом раскладе смерть обещала быть мучительной. — Двадцать процентов от выручки, и я никогда не заикнусь об этом, не буду жаловаться и даже окажу всестороннюю помощь при необходимости. Все-таки с моей помощью чужая голова будет более целой… вы так не думаете? Повисает громкая тишина. Зеленые глаза с красными белками ничего не выражали. — Десять процентов, — вдруг говорит Какудзу и отворачивается. — Десять процентов, и ни процентом больше. На моих губах вспыхнула самая ярчайшая улыбка за все время, что нахожусь в этом мире. И я небрежно интересуюсь, значительно ускоряя шаг: — Так, когда, говорите, мы отправляемся на работу?