Я — Учиха Итачи

— Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой, о-о-о… — напевала я тихонько, покачивая головой в такт и дожидаясь, когда Какудзу закончит очень важные дела по отмыванию денег. Подпирая стенку и рассеянно разглядывая спешащих по своим делам прохожих, я размышляла, не пойти ли по стопам незабвенного Лютика и нести любовь, мир и творчество. А что? Даже в моем мире ребята частенько устраивали импровизированные выступления в автобусах, на улицах, в подземных переходах и хоть какие-то копейки да получали от расщедрившихся прохожих. Сложность реализации этой затеи и ее же почти невозможность меня мало смущали — сейчас меня, в принципе, мало что могло смутить, главное заработать хоть что-то и как-то. Подумаешь, выступлений уличных музыкантов в этом мире не видела, ни одной песни полностью не помню, да и инструментов нет; главное — энтузиазм и желание заработать, введу новые развлече… простите, веяния в моду. И плевать, что Какудзу наверняка не одобрит: должны же быть у меня выходные от него, а у него от меня? Кто-то неровно к экспериментам дышит, кто-то деньги из воздуха в качестве хобби зарабатывает, кто-то, вон, по онсенам вдохновение собирает… Учиха Итачи станет вольным бардом — чем не хобби для нукенина? Все лучше, чем идти в бордель или грабить банк; иных способов быстро разбогатеть в голову не шло, хотя над данным вопросом я думала уже несколько дней, готовая ухватиться даже за самую абсурдную идею. Для человека, у которого на счету осталось триста рё с небольшим, а в кармане грустно шелестели последние несколько тысяч, даже самая абсурдная идея переставала казаться такой уж абсурдной. Кушать, знаете ли, всем хочется, а мне так и вовсе для психологического здоровья полагается чай и кофе каждый день — как моральная компенсация за утраченные в напарничестве с Какудзу нервы и финансовую наивность. Казалось бы, без малого год меня не волновали финансовые вопросы, но стоило начать работать с Какудзу, и деньги резко стали жизненно необходимыми: казначей вгонял или в могилу, или в финансовую кабалу — третьего не дано. И представляя возможное третье — на ум шла лишь торговля органами или бордельное рабство. Ни то ни другое не вдохновляло, и я тихонько радовалась, что обошлась малой кровью — всего-то сглупила и осталась без гроша, а не влипла в долги или, к примеру, то самое третье возможное. Это, на самом деле, не так уж сложно представить. Я никогда не была тем человеком, что разумно обращался с деньгами, умел откладывать на черный день и, в принципе, планировал все свои траты заранее. Как правило, я жестко экономила, клятвенно заверяя саму себя, что это станет той самой копилкой на черный день… и в один момент спускала все накопленное на нечто необходимое, но абсолютно спонтанное, оставаясь нищим, пристыженным и очень счастливым человеком. Если повезет, разумеется, потому что сейчас я чувствовала себя как угодно, но только не счастливой: бутыль древнего алкоголя не давала шанса забыть о совершенной глупости и неумении здраво распоряжаться своим кошельком. Помнится, родители всегда приговаривали, что должен быть неприкосновенный запас на черный день, что нужно заранее разделять заработанное на категории и хотя бы что-то отправлять в копилку… и это, на самом деле, работало. До тех пор пока я не вспоминала о деньгах или не ловила очередное обострение, тратя все, что есть, кроме необходимого минимума на дорогу и еду. Проблема, перенесенная во взрослую жизнь и уходящая корнями глубоко в детство, когда родители забирали все деньги, подаренные родственниками на праздники, сэкономленные на дороге и школьных перекусах, бережно скопленные на какую-то хотелку… конечно, это называлось иначе. «Мы вернем позже»,— говорили они и забывали об этом, а если возвращали, то спустя долгое-долгое время после напоминаний, ссор и горького вкуса разочарования и обиды. Деньги не должны задерживаться в моих руках — их нужно потратить, пока есть возможность; этот урок я выучила навсегда и с большим трудом останавливала себя даже тогда, когда стала зарабатывать сама. Наверное, во второй жизни мне следовало учесть ошибки предыдущей и вести себя как-то иначе — я ведь знала свои травмы, могла просчитать ситуацию и поймать себя за руку вовремя. К сожалению, мои травмы так не думали и с энтузиазмом преследовали в новой жизни, красноречиво намекая, что расстанутся со мной только в посмертии; благо травмы Итачи и ее же тараканы отправились за хозяйкой в мир иной — двойную нагрузку на голову я бы точно не вытянула. Тяжело вздыхаю, переводя взгляд на постепенно темнеющее небо и снова скатываясь к насущной проблеме. Бутыль, стоящую рядом немым укором и напоминанием о глупых ошибках, я старательно игнорировала. Здесь нет зарплаты, до которой нужно просто перетерпеть, нет знакомых, у которых в случае крайней необходимости можно одолжить… ну в самом-то деле, не у Какудзу же просить занять пару тысяч? Он похуже иных кредиторов будет — проценты накрутит такие, что я еще несколько лет буду сидеть на рисе-воде и считать, что легко отделалась. И это не беря в расчет тот маленький факт, что придется рассказывать Какудзу, что я спустила все сбережения на ту самую бутыль. Бутыль, на которую он косится с видимым недоумением уже несколько дней и все более задумчиво на меня — и это при его-то каменной морде лица. Готова поклясться, мысленно он уже подсчитывал, во сколько ему обойдется алкоголизм одной Учихи. С тем же выражением и таящейся в ало-зеленых глазах насмешкой он объяснял, что охотой на тела состояние быстро не сколотить. Продавец тел выдавал лишь задаток, после договаривался с деревней, переправлял тело шиноби, дожидался, пока те переведут всю сумму на его счет и только потом переводил остаток суммы шиноби-исполнителю. Или, в случае некоторых нукенинов, выдавал ее наличными при следующем посещении. Хитро вывернутая схема, благодаря которой деньги я увижу в лучшем случае через месяц-другой. Если повезет и Какудзу не запамятует о нашем договоре — не уверена, что у меня хватит духа выбивать свои проценты из казначея. Мысленно я в очередной раз пересчитываю каждый рё, не пропуская ни один сен, и с унынием убеждаюсь, что ошибки нет и нынешних денег мне хватит в лучшем случае на несколько дней. Если питаться заварной лапшой, ночевать на улице и платить только за себя… что, в принципе, почти неосуществимо — в нашем тандеме за еду и остановки отвечала также я, увы. Хотела участвовать в миссиях — пожалуйста, отвечай за все и не жалуйся. С унынием я провожаю глазами людей, мелочно завидуя их обывательской и совершенно обычной гражданской жизни — без всяких помешанных на деньгах дедов, краснооблачных шиноби и проблем мирового масштаба в далеком будущем. Нужно было все-таки брать деньги и валить на другой конец света, — подытоживаю я мрачно и, переступив с ноги на ногу, устраиваюсь на ступеньках с тяжелым вздохом. А я ведь только-только отладила свое питание и привыкла снова есть несколько раз в день: вынужденная мера, потому что голодный Какудзу однозначно более злой и непримиримый Какудзу, чем сытый. И если не есть с ним, то потом и вовсе можно забыть о любом перекусе. Можно, конечно, отдаться в руки госпожи Удачи: купить лотерейный билет — вдруг выиграю те самые пару тысяч рё, но этот вариант я держала на первом месте с конца. Ограбление банка стоит строчкой выше и выглядит более реальным, чем выигрыш в лотерее. Криво улыбаюсь, представляя лицо Саске, когда до него дойдут слухи, чем промышляла старшая сестра. Правда, с банками обычно не связывались даже самые долбанутые нукенины — зарабатывали теми же миссиями, разве что брали меньше в цене, да и сами миссии грязнее, деликатнее, незаконнее. Или, как вариант, шли грабить народ на больших дорогах — тот, в отличие от банков, всегда имел меньше покровителей и связей; их же ловлей обычно занимались деревни, если те сами в итоге не помирали от ран, недостатка снаряжения, охотников за головами. В общем-то, дорога барда на этом фоне выглядит гораздо безопаснее и перспективнее — за нее хотя бы не попытаются убить, так… может быть, в тюрьму посадят — за общественные беспорядки. Настроение окончательно скатывается в бездну, когда я задумываюсь о таком развитии событий. От химе сильнейшего клана Конохи до тюремной заключенной — замечательный рост, только позавидовать. И почему я не оказалась в зомби-апокалипсисе? Там все проще: грабь, мародерствуй в магазинах и руби головы зомби. И помри, как только в магазинах ничего не останется, улицы заполонят мертвецы и наступят холода. Побыть тюремной заключенной — интересный опыт, — решаю я спустя некоторое время, встряхнувшись и заставляя себя выкинуть из головы картины с апокалипсисом. Тюремного опыта в моей — и первой в том числе — жизни еще не было. И самое замечательное в этом — заключенных кормит государство, а не они с тоской размышляют, как прокормить себя и напарника, если денег практически не осталось. Комфортабельность проживания, конечно, едва ли можно сравнить с лучшими тюрьмами моего бывшего мира с пометкой «все включено», но как запасной план… Да и здравый смысл подсказывал, что за общественные беспорядки сажают на пару суток, может неделю-месяц, не больше. С другой стороны, напарник наверняка никогда не забудет того, как вляпалась одна Учиха и куда загремела в итоге. Против воли задумываюсь, переживет ли моя гордость, если об этом узнают остальные в Акацуки, — или же я окончательно попаду в финансовое рабство, чтобы информация не вышла из нашего с ним узкого круга. Какудзу заканчивает с делами до того, как я решаю все же испытать судьбу и узнать на личном опыте, сажают ли здесь в тюрьмы за несанкционированные уличные выступления — или же меня попытаются прибить люди менее законные, но более территориальные. Вид напарник имел невозмутимо-каменный, и чудилось на его лице нечто удовлетворенное и хищно-сытое. Добился-таки своего, — подытоживаю я, немного жалея тех бедолаг, которым не повезло иметь дело с напарником: Какудзу не досчитался сколько-то там рё в отчетах и был значительно этим расстроен, стремясь как можно скорее прояснить все моменты. Уже гораздо позже, грея руки о стенки бумажного стаканчика и разглядывая темные тени и смутное отражение своего лица в чае, я вспоминаю про третий способ быстро заработать — тот, что немногим лучше ограбления банка и лотереи. На самом деле, он даже похуже, но меня воодушевлял тот факт, что в каноне Наруто этим способом значительно разбогател — как говорится, дуракам и новичкам везет. И если себя дурой назвать язык не поворачивался, то новичком… в конце концов, чем я хуже Наруто? Абсолютно ничем, кроме размеров чакры и жильца в животе. У меня, к тому же, есть замечательные глазки — те самые глазки, что даже без активированного шарингана замечают очень-очень много. Поболтав ногой в воздухе и продолжая сидеть на перилах, я кошусь на напарника, сосредоточенно высчитывающего что-то в своей записной книжке — этим он занимался частенько; едва выдавалась спокойная минута, мужчина утыкался в отчеты, тяжелые бухгалтерские книги или подсчитывал свои доходы, изучал финансовые сводки и книги Бинго. В редкие моменты умиротворения я заставала его за книгами — как, например, за той древней книженцией, которую он приобрел на аукционе. Вопрос, правда, как он собирался ее читать: она выглядела так, словно развалится от легкого дуновения ветра… Задумчиво хмыкаю про себя и с некоторой озадаченностью припоминаю ту умиротворенность, с которой напарник бережно касался страниц. И, отхлебнув чай, решаю отложить эту загадку на далекое потом, когда у Какудзу появится настроение откровенничать, например, а у меня что-то поболее древней книжицы из зацепок для адекватного вопроса. Лидер с нами не связывался, спеша выдать очередное задание, словно позабыв о нас, а мы дальновидно не напоминали о себе: Какудзу, готова поспорить, планировал воспользоваться нашей передышкой с пользой для себя и своего кошелька, а меня волновал… ну, меня волновал тот же вопрос, как ни прискорбно. Дурное влияние всегда было самым заразительным. Вздохнув, я на миг задумываюсь о том, как подступиться к интересующей теме. И, тут же махнув рукой, решаю спросить в лоб: Какудзу не любил тратить время на словесные кружева, предпочитая прямоту, граничащую с грубостью. — Какудзу-сама, а вы умеете играть в карты? А он, заинтересовавшись, вдруг отрывается от своих записей и бросает на меня ало-зеленый взгляд с тлеющими искрами любопытства. — Предлагаешь сыграть? — Хочу в игорный дом, — честно признаюсь. На его лице ничего не отражается, и я прищуриваюсь, прекрасно понимая это молчаливое выжидание: наше мирное существование всегда основывалось на той выгоде, что принесет напарнику, — и моих жертвах, разумеется. Спустя время я готова согласиться с Орочимару: Какудзу являлся на редкость неконфликтным человеком, если специально его не раздражать. Договориться с ним возможно в любой ситуации — вопрос лишь в цене его согласия. Снова поболтав ногой и, немного подумав, я щедро предлагаю: — Тридцать процентов моей выручки ваши. — Пятьдесят, — роняет Какудзу спустя бесконечно долгое мгновение. Мои глаза невольно расширяются, и я застываю. — Побойтесь Ками! Сорок процентов, Какудзу-сама, потому что я вас уважаю, но не больше. — Пятьдесят, — повторяет он, глядя на меня с тем же слабым любопытством и насмешкой. — Сорок пять, — возражаю на чистом упрямстве и бурлящем внутри возмущении. Нет, платить мзду за его соучастие я, конечно, готовилась, но он ведь тоже сидеть не будет и успеет вынести большую часть казино за то время, что я буду просто вникать в правила. Честное слово, прогуляться до казино в одиночку кажется все более выгодным — и плевать, как долго придется его искать, всегда можно поинтересоваться у прохожих, в конце концов… Мысленно я продолжала ворчать до тех пор, пока не заметила, что спор, вопреки всему, не продолжился. И предательски задержала дыхание, подмечая, что Какудзу разглядывает меня с каким-то новым изучающе-оценивающим выражением — совершенно непроизвольно я выпрямилась и состроила самое честное лицо, которое только может быть у человека, собирающегося совершить набег на казино и безбожно разбогатеть. — Если заметят манипуляции чакрой… — медленно проговаривает напарник, но я уверенно качаю головой: — Не заметят. Потому что чакру я использовать не собираюсь, — мысленно заканчиваю. И вдруг задумываюсь: а является ли пассивное использование преимуществ шарингана мухлежом? Замечать и распознавать реакции людей стало гораздо проще с шаринганом, чем до него, — и разве весь смысл азартных игр был не в этом? Обмануть и ввести в заблуждение своих соперников, чтобы получить с них прибыль. Кашлянув, с долей неловкого веселья поправляюсь: — …а если заметят, то мы с вами не знакомы. Какудзу удовлетворенно хмыкает, а после кивает: — Хорошо, сорок пять процентов и каждый сам за себя. Мгновение я размышляю о том, что жизнь с казначеем заставляет становиться все более наглым и расчетливым. С волками жить, как говорится, по-волчьи выть — с Какудзу же начинаешь биться за каждый сен и воевать за проценты. Мгновение. А после решаю ковать железо, пока Какудзу в добродушном настроении и готов идти на авантюры, а иначе это не назвать, — более чем уверена, что тот уже догадывался о моих проблемах и поисках выхода из положения, а потому все-таки шел навстречу. Не по доброте душевной — о чем мы, это же Какудзу, а скорее из ленивого любопытства, чем все кончится и как глубоко я вляпаюсь. В конце концов, как человек финансово-грамотный, он должен знать, что азартные игры — это чистая авантюра и настоящее зло. Особенно если выиграть ничего не успели, но уже пообещали долю. Это первый и последний раз, — клятвенно заверяю саму себя. Мне только игровой зависимости и не хватало с долгами на шее — иным это редко заканчивалось, все рано или поздно проигрывали, и я это прекрасно осознавала. Главное, не увлечься в процессе. — Одна маленькая проблема, Какудзу-сама… — окликаю его прежде, чем он успевает подняться с места. — Я не умею играть в карты. Тяжелый взгляд ало-зеленых глаз упирается в меня, не мигая. На лице Какудзу не вздрагивает ни один мускул, но, могу поклясться, в глубине души мужчина уже сожалеет о том, что решил поддаться на мои уговоры. — Я быстро учусь! — заверяю я. — Вам только самую капельку нужно объяснить правила, а я уж в процессе… — Пятьдесят процентов, Учиха, или мы никуда не идем. Тяжело вздохнув, я тоскливо размышляю о том, что потеря даже одного процента при отсутствии денег становится критичной — что тут говорить о пяти, но все же смиренно киваю. С Какудзу более надежно и спокойно, чем без него. Особенно если игорные дома в этом мире хоть чем-то напоминали настоящее казино в моем — наркотики, алкоголь, азарт… Уж туда-то точно не следовало соваться одной. С другой стороны, преступность здесь наверняка не менее развита, при таком-то противовесе в виде шиноби, — и если забрести в менее приличное заведение, то можно попрощаться и со второй жизнью. Гражданские-то, может, и послабее шиноби в прямом столкновении, зато в массе людей теряются отлично — и пока-прощай, ножик в печень, никто не вечен. В том числе страшный шиноби-сан. Я смерила взглядом спину напарника, вдруг осознавая, что его присутствие как-то незаметно из панически пугающего превратилось в… прибавляющее храбрости, что ли? С Какудзу не приходилось чего-то бояться, потому что, как правило, рядом с ним больше всего следовало бояться именно его. Не уверена, что когда-нибудь я встречу кого-то более внушительного и пугающего, чем старый бесконфликтный дед, способный размазать человека за мгновение по земле, а после содрать с него проценты за порчу прекрасного ландшафта своей мертвой тушкой. Добро должно быть с зубами и кулаками, иначе какое это добро? Добро, конечно, из Какудзу сомнительное, зато зубы и кулаки… Я передернулась, вспоминая достопамятного таракана и почти сожалея, что не успела его спалить — погибнуть в огне явно милосерднее, чем быть медленно раздавленным, а после спрыгнула с перил, прихватывая бутыль и нагоняя напарника, пока он не успел пропасть из зоны видимости. …Игорный дом разочаровывает, и во взгляде Какудзу все больше насмешки, однако он ничего не говорит вслух. Наверное, я ожидала чего-то более похожего на Лас-Вегас — с музыкой, множеством людей, алкоголя и сигарет, а потому реальность вызывает почти обиду. Ну как же так, я-то представляла совсем иное! Здание игорного дома выглядит абсолютно обычным, ничем не примечательным и остается таким же внутри. На фоне тихо звучало что-то нейтрально-инструментальное, мы быстро обменяли деньги на фишки и зашли в залы, поделенные тканевой занавесью на несколько зон с длинными столами, где тихо сидели компании и… Я безобразно теряю дар речи, останавливаясь на месте и неприлично округляя глаза. …в этом мире есть игровые автоматы? — Я так понимаю, ты нашла себе занятие, — звучит голос Какудзу с той же насмешкой и еле уловимым вопросом. Мгновение я сомневаюсь: в игровые автоматы мне довелось играть всего однажды, глубоко в детстве, да и выиграть у машины в удаче всегда сложнее, чем у живого человека — у него нет заложенных алгоритмов и программных настроек. С другой стороны, автоматы всегда устроены проще и при должной сноровке… И все же, закусив щеку, я решаю поступить по уму и спустить деньги там, где выиграть больше шансов, а потому качаю головой и, с трудом оторвав взгляд от кусочка своего мира, следую за Какудзу. В классические карточные игры я играть никогда не умела и даже не очень-то хотела учиться: в мое время существовало множество захватывающих настольных игр, с гораздо более интересными правилами, стилизацией и нюансами игры — в том числе и карточные игры наподобие почти что бессмертной классики Уно. Подростком я перепробовала многое, однако все равно больше ценила долгие игры на стратегическое мышление и тактику, чем быстрые и динамичные, на скорость реакции. Я устраиваюсь рядом с напарником, с искренним любопытством наблюдая за раздачей и отмечая красоту самих карт — о, куда там классическим мастям трефы, бубны и прочим, — каждая карта представляла собой изящную картину с растениями, пейзажем или животным. Мысленно Какудзу лаконично рассказывал о правилах, комментировал действия противника и свои и говорил про яку, определенные комбинации карт, дающие очки. «Первый раунд я проконтролирую, — предупреждает Какудзу, когда игра, наконец, заканчивается его победой. — Дальше каждый за себя». И я киваю, усаживаясь за стол… «Позаботьтесь обо мне, Какудзу-сама».

***

— Money, money, money must be funny in the rich man's world. Money, money, money always sunny in the rich man's world… — мурлыкала я, игнорируя немигающий взгляд напарника, — слишком прекрасное настроение, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как чье-то присутствие. Смысл слов Какудзу прекрасно улавливал, пусть они и звучали для него странноватым диалектом, а потому непроизвольно прислушивался. Деньги, деньги, деньги! Это всегда радость в мире богачей… Гиперфиксации из-за пары строчек всегда составляли значительную часть моей жизни — к огромному сожалению немногих людей, которым открывалась эта часть. Я не любила петь, — вспоминаю я с тоской. Лишь иногда мурлыкала сам мотив — без слов отбивала пальцами ритм или напевала что-то мысленно, покачивая головой. Насколько я обожала музыку и не могла жить без нее, настолько же ее стыдилась. Голос долгое время являлся моей ахиллесовой пятой — он ломался, доставляя неудобства, вызывая стыд, когда резко срывался то на писк, то на бас… В конечном итоге я приучила себя говорить негромко и размеренно, чтобы контролировать его. В этой жизни я пела гораздо чаще — мурлыкала какие-то строчки себе под нос, все реже стесняясь кого-либо: голос у Итачи звучал вкусно, ничем не напоминая о предыдущей жизни и доставляя истинное удовлетворение. Возможно, это влияние подросткового тела, гормонов и той бури эмоций, которые иногда находили на меня по самым незначительным поводам — по тем поводам, на которые раньше я бы пожала плечами и выкинула из головы. Возможно, это и вовсе потому что вечер закончился удивительным образом: мы бы, наверное, разорили игровой дом, если бы нас вежливо и крайне категорично не попросили удалиться из заведения… — And win a fortune in a game, my life will never be the sa-ame!.. Какудзу издает звук, походящий как на одобрение, так и на укор. Безобидный дед успел выиграть немаленькую сумму за то время, что я окончательно разобралась с правилами и безобразно увлеклась, после мы недолго развлекались у автоматов — как раз таки тогда нас попросили выйти в зал, недолго спорили о честности нашего выигрыша и вынудили, в конце концов, забирать деньги и удалиться из их заведения. Желательно, конечно, навсегда — читалось на лице управляющего, но на это он не очень рассчитывал. Замечаний насчет песен Какудзу никогда не делал, так что его задумчивое молчание и долгие немигающие взгляды воспринимались скорее согласием выслушивать все, на что меня сподвигнет память и настроение. — Ты поешь странные песни, — говорит он немногим позже, и я с весельем хмыкаю, думая, что так попаданцев и палили обычно: странными вкусами, изменившимися привычками и фразами. Вспоминаю про хрустящую стопку купюр, греющую мое сердце, решая, что песни — это не то, ради чего стоит переживать. Тем более что Какудзу крайне выгодно со мной работать — кажется, он скоро будет получать плату лишь за то, что я дышу рядом. И пожимаю плечами, искренне признаваясь: — В глубине души я просто бард, поэт и немного писатель. …много, вообще-то, — усмехаюсь мысленно. По крайней мере, от поэта во мне гораздо меньше — лишь неудачные четверостишия со школьных уроков и несколько попыток в более осознанном возрасте. Какудзу неопределенно хмыкает, ничего не говоря. А еще через несколько дней с нами связался Лидер.

***

Пейн с тяжелым вздохом уставился на стоящую перед ним пару, тоскливо думая о том, что к такому он не готовился даже в самых жутких снах. В большинстве случаев Лидер искренне выдыхал и, мысленно утирая пот со лба, радовался, когда члены Акацуки легко сходились, быстро находя общий язык и повышая тем самым собственную эффективность на миссиях. Меньше жаловались друг на друга, меньше выпрашивали другого напарника и трепали нервы что ему, что Конан. Однако… В некоторых случаях подобное взаимопонимание вгоняло в дрожь. Какудзу стоял перед ним с каменным лицом и время от времени косился на часы, красноречиво намекая, что время — это деньги, а его время — это большие деньги. Итачи, стоящая чуть поодаль от него, — воплощение незамутненного спокойствия и невозмутимости. Пейн с трудом удерживается от очередного мученического вздоха и желания потереть виски. Нет, нареканий их команда, конечно, не вызывала, но резко поднявшаяся результативность и несколько восхвалений заказчиков серьезно заставили его пересмотреть свой взгляд на эту парочку и занять выжидательную позицию. Какудзу явно нашел какой-то подход к нелюдимой Учихе, а Итачи с ее мастерством в гендзюцу — это не тот человек, которого стоит упускать из виду и давать в руки типам вроде Какудзу. Проблем потом не оберешься. На самом деле, он не рассчитывал, что они найдут хоть какой-то общий язык. Итачи боялась Какудзу до панического ужаса, норовя стать как можно незаметнее, а то и забиться куда-нибудь, едва им случалось пересечься, а сам Какудзу раздражался от одного вида Учихи, бросая в ее сторону недовольные взгляды. И что Пейн получил? Учиха, которая ненавидела отлучаться с базы на длительные миссии, наградила его по возвращении почти осуждающим взглядом, намекая, что он их оторвал от чего-то важного, а Какудзу замер каменным изваянием и молчаливо выжидал, когда можно будет уже удалиться. Пейн обводит их внимательным взглядом, отмечая, что они даже держались иначе — непроизвольно заняли те позиции, в которых не заденут напарника. …нет, на это он точно не рассчитывал. Он желал, чтобы те немного наладили контакт, осознали ошибки, обдумали свое поведение, так сказать… пока он не найдет новых членов организации и не разведет их в разные углы: Пейн все-таки прекрасно осознавал, насколько они противоречили и скорее мешали, чем помогали друг другу в бою. Хуже сработавшихся Какудзу и Итачи могут быть только уже сработавшиеся Орочимару и Сасори, но тех, к его превеликому сожалению, развести без дополнительных жертв невозможно. Да и отдавать им двоим в руки новичков… Один наверняка сведет с ума или доведет до могилы своими выходками и интригами, а другой незатейливо отравит, доказывая, что уже бывший напарник хватанул что-то на миссии, — они через это проходили, больше Пейн такой ошибки не повторит. Кроме того, подходили нукенины друг другу замечательно — если не брать в расчет поганый характер, что у обоих за это время стал еще поганее. Плодить вторых таких проблемных напарников не хотелось: он не желал знать, до какой степени все может ухудшиться; одного уведомления о почти разоренном игровом доме ему хватало за глаза, чтобы понять — пора что-то предпринимать, пока не стало слишком поздно. Учиха тем более еще подросток, и кто знает, каких привычек она может нахвататься от Какудзу? Представив мелкую Учиху с горящим шаринганом, угрожающе повествующую обо всех его задолженностях, не выданных премиях и компенсациях, Пейн мысленно содрогнулся. Итачи и без этого доставляла ему слишком много головной боли — он не желал добавлять к ней еще и финансовые вопросы, которыми сводил его с ума Какудзу; тем более вместе с шиноби, как правило, вырастали и те проблемы, что они приносят. — У вас двоих небольшой отпуск, — произнес, наконец, Пейн, разрывая повисшую тишину, решая, что с поисками новичков необходимо все же ускориться. Какудзу недовольно нахмурился, открыл было рот, однако под его взглядом все-таки в открытую возражать не решился. Наклонившую голову и явно ожидающую каких-то пояснений Итачи мужчина сделал вид, что не заметил, с намеком косясь на дверь: — Базу не покидать без моего разрешения — вы можете мне понадобиться в любой момент. …когда дверь за ними закрывается, Пейн тяжело вздыхает и вдруг думает, что тоже хочет в бессрочный отпуск.

***

Наверное, это становилось традицией: не отправляться сразу в комнату, а идти на кухню, пить чай и ждать, пока не появится кто-нибудь из членов Акацуки, с кем можно поболтать и окончательно выдохнуть, осознавая, что работа закончена, а я дома. …дом, — повторяю я медленно, задумчиво глядя в воздух перед собой. И, мотнув головой, заставляю себя идти дальше, чтобы через пару шагов застыть на пороге каменным изваянием, ошеломленно округлив глаза. В воздухе витал новый, едва уловимый аромат, а рядом с большим столом притаилось…дерево. С мощным стволом, странными ветвями и… — Утро доброе, — звучит с иронией, и я киваю, не отрывая взгляд от растения и неосознанно делая пару шагов в его направлении. — Вы решили оживить обстановку? Что это? — Кактус, — невозмутимо отвечает Сасори, и я бросаю в его сторону ошеломленный взгляд. — Редкий вид, к слову, — немного подумав, поправляет себя: — Единственный в своем роде. Я вскидываю брови в немом вопросе. Внутри что-то мелькает в смутном подозрении, но поймать мысль за хвост не удается: словно я позабыла о чем-то неимоверно важном и сейчас это важное обрушится на мою голову. И моргаю, наконец, осознавая… — Еще никто не додумался выкопать и одомашнить кактус из Пустыни Демонов, — с той же ироничной интонацией поясняет он, опираясь поясницей о шкафчик. С задумчивостью отхлебывает чай, бросая в сторону кактуса нечитаемый взгляд: — Я немного расстроен, что это не пришло в голову мне, — у него интересный яд. Изучать и изучать, пока никто не пытается откусить голову и похоронить заживо в песках. Орочимару, — не дожидаясь, объясняет Сасори такой интонацией, что вопросы и не появляются. И упирает в меня сощуренные вишнево-карие глаза: — Не знаешь, что на него нашло? — …понятия не имею, — отвечаю спустя небольшую паузу с самым спокойным видом, едва поборов желание закашляться. — Орочимару-сан такой… спонтанный. — Да, это про него, — соглашается Сасори, иронично улыбаясь и не сводя с меня глаз. — Все бегал от кактуса к кактусу по биджевой пустыне и бормотал что-то про Итачи-куна, который точно должен оценить его подарок по достоинству. Я все-таки давлюсь, предательски закашливаясь и чувствуя, как вспыхивают щеки. Ками-сама, можно я покраснею изнутри, а не снаружи? Пожалуйста. — Внезапно, — неопределенно хмыкаю я, отводя взгляд от кукольника и вообще поворачиваясь к нему спиной, с демонстративным интересом оглядывая… кактус. Нет, на кактус это все-таки отчаянно не походило — больше на дерево с мощным крупным стволом и множеством странных веток, упирающихся в потолок, на некоторых из них красовались белоснежные цветы. Кактус… кактусовое дерево стояло в огромном круглом горшке и занимало немалую часть пространства, даже мебель подвинули ближе к барной стойке, чтобы освободить место этому гиганту. — Ты говорил, он ядовит? — Целиком и полностью, — кивает Сасори, с видимым удовольствием оглядывая зеленое чудовище и делая глоток чая. — Даже обычный контакт с кожей вызывает сильные галлюцинации, а если сок попадет на слизистые, обеспечен паралич центральной нервной системы и следом остановка сердца. Деревце я оглядываю с куда большим уважением. И мелко вздрагиваю, замечая вдруг за горшком притаившуюся фигуру — настолько недвижимую, что походившую за своего рядом с деревом и мастерски сливавшуюся с обстановкой. И сглатываю, осознавая, кто это. Ох черт. Я ведь совсем, совсем про него забыла… — Не обращай внимания, — насмешливо советует Сасори, бросая на Зецу презрительный взгляд. — Он впервые увидел растение больше себя и все не может в это поверить. У меня вырывается нервный смешок. Зецу не смотрел на нас: он завороженно пялился на деревце хищно-желтыми глазами и шевелил губами, чуть покачиваясь и вызывая мороз по коже.