Тёмный Туман

До боли в сломанных рёбрах знакомый голос не давал заснуть. — Вставай, избранный Мною! Вставай и… — Реввая, я впервые тебя молю, как богиню… Дай поспать! — пробурчал Воскресший, но, тряхнув головой, всё же сел на кровати, прислонившись спиной к изголовью. — Как самочувствие? Ты был без сознания целый день. Воскресший повертел корпусом, похрустел спиной и пальцами и осознал, что полностью здоров. Он с задумчивым видом пощупал нос, челюсть и рёбра и произнёс, не веря собственным губам: — Спасибо, Реввая. — Всегда пожалуйста. — богиня рассмеялась на удивление приятным голосом, заставив Воскресшего порозоветь. — Только я о тебе приятное подумал, а ты опять за старое. — Схватившись за голову, он скользнул обратно на кровать. Внезапно вспомнив вчерашнее, Воскресший вскочил. — Трупы! Реввая! — Какие трупы? Ах… — голос внезапно стих. Присутствие богини в голове исчезло и тут же появилось вновь. — Воскресший, тебе нужно в город. — Там есть ответы? — Навряд ли, но тебе нужно что-то крепче твоей кожи. К тому же, посмотрим, насколько твоя память в хорошем состоянии. — А… — Воскресший поднял было палец, но был перебит. — Одевайся уже. Поговорить и по дороге можно. Со вздохом грохнув на кровать, он осмотрел комнату, в которой находился, заметил Варранфейв и не заметил своих тряпок, оставшихся после встречи с «деревом». Кое-как замотавшись в простыню, использовав меч как затычку для узла, Воскресший осторожной походкой направился к выходу из комнаты. За дверью его ждал пустой коридор, с обеих сторон оканчивающийся лестницей вниз. Судя по звуку, еле доносившемуся через лестничный пролёт, внизу кто-то был. Спустившись, полуголый Воскресший был встречен служанкой. Их взгляды пересеклись, и женщина всплеснула руками. — Мог бы и позвать, чем полуголым спускаться! — А… Ну. Это… — Я как раз одежду готовила. Живо наверх! Сейчас принесу… Ну молодёжь пошла. Ни стыда, ни совести. Под по-матерински недовольное бормотание пристыженный Воскресший поднялся обратно. Через пару минут поднялась и хозяйка, без стука вошедшая в комнату. Аккуратно поставив одежду на кровати, она стала ждать. — Ну чего встал? Одевайся давай! — А ничего, что я голый? — Я тебя умоляю! Тебя кто от грязи с кровью отмывал? Живо одевайся! Я должна размерчик посмотреть. — Вы отвернитесь-то для приличия… — Уши Воскресшего пылали, как у нашкодившего котёнка. Одежда была на удивление мягкой. Даже мягче, чем та, что дал Мэр пару дней назад. С задумчивым видом ощупывая ткань, Воскресший неожиданно для себя спросил: — А откуда в этой деревушке такая дорогая ткань? — Поняв, что ляпнул лишнего, он тут же закрыл рот и приготовился к извинениям. — Так Богиня Жизни и Себялюбия приказала приготовить тебя к дороге в город. Сама к Мэру явилась. Тебе и карету приготовили, у входа в деревню ждёт. — Говоря о деревне. — Продолжая одеваться, Воскресший решил узнать как можно больше у этой сговорчивой женщины. — Где я? Кто вы? — Ты в Ароййо, где же тебе быть-то? — Воскресший закатил глаза. — А меня Лилия звать, я тут за детишками присматриваю обычно… — Лилия, что-то случилось? — Да вот… Муж мой был в том походе на лесопилку. — Мои соболезнования. — Спасибо, но не стоит. — Лилия утёрла слёзы накрахмаленным рукавом. — Пока ты спал, Богиня благословила души ушедших в последний путь. Ладно. Что-то я засиделась с тобой. Как будешь готов — спускайся. Попрощавшись, Лилия покинула комнату и спустилась вниз. Воскресший ещё раз оглядел комнату, в которой находился. Окно сбоку от кровати, шкаф у стены напротив, дверь, маленький туалетный столик с парой полок прямо у кровати. На одной из них была маленькая картина, лежащая лицевой стороной вниз. На картине была изображена пара на сером фоне. Мужчина, худой, высокий, со смешно закрученными усами, был незнаком, что не удивительно, учитывая ситуацию Воскресшего. Лилия же угадывалась сразу — по-матерински доброе лицо, мягкая «кирпичная» фигура и подозрительно знакомая рубашка. Картина была явно сделана недавно. Вернув её на место, Воскресший заглянул в шкаф. Одежда явно была ему мала: его нынешнее тело было широкоплечим и могучим в руках. «Это комната мужа Лилии, не так ли?..» — спросил в пустоту Воскресший. С выдохом закрыв шкаф, он направился к выходу. Лилии дома уже не было. Солнце. Рассвет. Первый спокойный рассвет на памяти ходячего трупа. Летний ветер, несущий прохладу и запах наступающего дня, треплющий волосы и одежду, предвещая путь. Вдохнув полной грудью, Воскресший тут же закашлялся: запах коня, запряжённого в двуколку неподалёку, был слишком резок. — Кхе-кхе… Ну и вонь… Реввая, ты тут? — Знакомое ощущение кого-то чужого в голове было лучшим ответом. — Откуда тут лошади? — Тебе, кажется, сильно влетело от дерева… — Что? — Недоумение на лице Воскресшего можно было бы черпать вёдрами. — Ты был в двух домах в деревне. Там и конюшня имеется. Ощущая глупость своего вопроса, под смех богини Воскресший взвалил меч на плечо и зашагал в сторону повозки, около которой копошился Мэр. Увидев проснувшегося и здорового героя деревни, он улыбнулся. — С добрым утром, Апостол! — С добрым, Мэр. Когда я отбываю? — Воскресший постучал по повозке. — И далеко ли ехать? — Когда прикажете! Для поездки всё готово: лошадь свежа, повозка крепка. — А… Да к Триститусу всё! Реввая, едем! — закинув меч на сиденье и забравшись следом, крикнул Воскресший. Кучер посоветовал пассажиру поспать: путь до города занимал весь день. По дороге не было ни одного стана, и было необходимо дать лошади отдохнуть. Воскресший был бы рад поспать, но не мог физически, да и присутствие богини не давало расслабиться. Хотя ничто не мешало лечь на сиденье и отдаться внутренним раздумьям. Через пару часов тишины Воскресший был выведен из размышлений внезапным вопросом богини. — О чём ты хотел спросить Мэра? — Как всегда без стука… Ты о чём? — Когда садился в повозку, ты о чём-то хотел спросить Мэра. — Ай… Да так. — Он махнул рукой. — Было интересно, как Лилия себя чувствовала, когда меня в постель её мужа клали. Воскресший сполз с сиденья, вырвал прямо на ходу травинку и начал её пожёвывать, ведя внутренний монолог с богиней. — Реввая, ты только представь себе: омывать тело, грубо говоря, убийцы своего мужа… Хотя смотря с какой стороны на это смотреть. Я и убийца её мужа, и его избавитель. Хотя кто знает, что творится в женской душе? Ты знаешь, но, наверное, не скажешь. — Молчание богини было очевидным ответом на незаданный вопрос. — А каково бы было своими руками свою любовь убить? Смог бы я?.. Воскресший поднял меч над собой, словно ища ответа в мозаичных узорах стали и в своём отражении. Металл молчал. Отражение тоже. Однако богиня задала вопрос в лоб, и отвечать пришлось уже самому мечнику. — А смог бы ты, Воскресший? — Я… Я не знаю, Реввая. Я всего лишь оживший и негниющий труп, следующий указаниям богини. — Тебе что-то не нравится? — В голосе Ревваи не было ни холода, ни угрозы. Только мягкая заинтересованность. — Нет, наверное. Всё нормально. Просто у меня нет ни прошлого, ни будущего… — Прошлое у тебя есть, я даже могла бы тебе его открыть. Тольк… — Но договорить ей не дали. — Нет. Не надо. Кто знает, кем я был вчера. И что со мной станет, если я вспомню… Реввая… — Да? — спросила богиня с нотками беспокойства в голосе. — Ты можешь управлять памятью… Ты можешь убрать мою? И этот разговор? Навсегда? Я не хочу даже рисковать. Богиня, находящаяся в теле своего апостола, почувствовала прилив отчаяния, печали и неумолимой решимости. Воскресший молил её забрать своё прошлое только ради того, чтобы вверить своё будущее в её руки. Озадаченная столь резким изменением в характере обычно язвительного Воскресшего, Богиня медлила с исполнением просьбы. — Воскресший, зачем тебе это? Да и готов ли ты служить мне оставшуюся вечность? — Я… Всё, что я сделал за свою жизнь, — это умер, увидел деревню, сразился с деревом и чуть не умер ещё раз. Но взамен я получил столько добра и благодарности… Значит, я делаю что-то правильно, да? И я не хочу рисковать этим. Воскресший выглядел так, будто только что заново поборол пепельного демона: разбитый, с отчаянием в глазах, уперевшись взглядом в бесконечность… Всё так же сжимая рукоять меча — единственного, кто его не покидал ни на минуту. — Я могу исполнить твою просьбу. Но с одним условием. — Каким? — Ты должен будешь запомнить, что именно ты попросил меня сделать. Что бы потом у тебя не возникало вопросов и недовольств. Согласен? Воскресший хотел было ответить, но был перебит кучером, останавливающим повозку. — Прошу прощения, Воскресший. Но лошадкам бы передохнуть! Кивнув кучеру, Воскресший спрыгнул с остановившейся повозки и осмотрел местность, в которой они остановились, — обычная равнина. Далеко у горизонта темнился город. Тихая погода и мягкий ветер не предвещали ничего плохого, равнина была хорошо просматриваемой, да и тёмный туман остался далеко. Измученный двумя днями, Воскресший просто свалился на траву, раскинув руки. — Реввая, я согласен. Давай. — Я должна тебя предупредить: это будет очень больно. От удивления Воскресший сел. Богиня, повинуясь внутренней просьбе своего апостола, явилась перед ним в истинном облике. Кучер упал на колено и не вставал до конца разговора, лишь изредка меняя колено, на которое опирался. — Насколько больно? Не то, чтобы я боли боялся, но к чему быть готовым? — Ты не сможешь себя к такому подготовить. Ты ощутишь эту боль своей душой. — Что ж… Дай мне минутку? — Конечн… — Но Богиня была перебита криком Воскресшего. — Варрааааааан! Я знаю, ты меня слышишь! Чёрное облако со светящимися красными глазами не заставило себя ждать. Однако в голосе чувствовалась сильная ярость. — Да как ты посмел!.. — Я забыл тебя поблагодарить. — А?.. — Злоба из голоса бога гнева моментально улетучилась. — А, это ты, Апостол. В прошлый раз ты был вежливее. Здравствуй, Реввая. — Приветствую, брат… — Богине явно было неуютно в присутствии бывшего верховного бога. — Давайте без прелюдий. Варран, что ты со мной сделал на лесопилке? Смог бы повторить? — Да ты совсем обезумел?! — Ярость вновь наполнила голос бога. — Ради такого пустяка меня отвлекать? Грр… Просто произнеси молитву, когда мой дар тебе понадобится! С этими словами бог Чести и Гнева растворился в воздухе, оставив после себя только свой дар. — Реввая? Я готов. — повыдыхав чёрную дымку, сообщил Воскресший. — Точно? — Да давай уже! И мир наполнился болью разрываемой души.