Даже дьявол читает молитвы

Отбиваю оледеневшими пальцами незамысловатую мелодию, чем-то напоминающую похоронный марш, пытаюсь заставить свой слух выполнять хотя бы минимальную часть своих обязанностей, но из-за шума собственной крови слышу лишь неразборчивый гул со стороны внушительных трибун. Зрение подводит, конечности еле слушаются, а нарастающее чувство тревоги заставляет быстрее сокращаться сердечную мышцу. От сильного напряжения начинает пульсировать в висках, и разум медленно, но верно покидает бренное тело. Не решаясь и дальше провоцировать себя на обморок, прикрываю тяжёлые веки и рвано накрываю ушные раковины кистями в попытке избавить себя от невыносимого гула, который вот-вот вскроет черепную коробку. Концентрируюсь, чтобы понять, что происходит с организмом, но единственное, что ощущаю — это могильный холод, пробирающий до мозга костей. Сама не заметила, как сползла по холодной и от чего-то влажной стене. В замешательстве мотаю головой, пытаясь сфокусировать своё зрение хоть на чём-то, и встречаюсь с размытым образом парня, у которого, по-видимому, две головы. — Это скоро прой... — доносится короткий отрывок фразы, но мой мозг сейчас не способен распознать даже её. Резкий свет прорезает тёмную пелену перед глазами. От удивления и крайне нервозного состояния быстро вскакиваю, заливаясь в приступе дикого кашля. Увидев на своих руках запёкшуюся кровь, в испуге начинаю стирать её с побелевших от холода костяшек; алые капли настолько въелись в мою бледную кожу, что избавиться от них с трудом получится даже наждачкой. — Успокойся, всё в порядке, — его голос не совсем разборчив из-за какофонии ударов собственного сердца, которая успешно закрыло занавесом всё происходящее вовне. Сбивчивое дыхание переходит в частые всхлипы, голова начинает раскалываться от накрывших меня эмоций. Всё будто в тумане, едва различаю руку парня, протянутую к моей щеке, и в то же мгновение поражённая близостью с незнакомцем испуганно отстраняюсь подобно дикому зверю, которого пытаются приручить. — Тише, всё хорошо, я не сделаю тебе больно, я лишь хочу помочь. Дыши, вдох-выдох, — заворожённая тембром его голоса, начинаю смиренно получать сейчас такую нужную, даже необходимую порцию кислорода. Способность видеть не спеша возвращается ко мне, чего, к сожалению, нельзя сказать про слух — он, наоборот, покинул. Смотрю на ещё не до конца чёткий силуэт моего спасителя и чувствую, как обжигающие слёзы градом спускаются по щекам, вырисовывая на них влажные дорожки. Вижу, как подрагивают его губы в попытке издать звук, но он всё также нем. Сижу подобно контуженному на войне солдату, пытаясь хоть как-то угомонить собственную истерику. Мотаю головой в знак того, что не понимаю его. Шея сопровождает мои движения ноющей болью, которая провоцирует на попытку что-либо сказать. — Я-я н-ничего не слышу... — неизвестно, насколько понятно прозвучали мои стенания, но шатен, посмотрев на меня в замешательстве несколько секунд, раскрыл передо мной руки, дабы предупредить о своём намерении. Неуклюже подалась вперёд, позволяя себя обнять. Отчего-то была уверена, что он мне не враг, он не сделает больно. Прикрыла глаза и упёрлась головой в его шею. В нос ударил практически сладкий аромат парфюма. Серая рубашка, что была на нём, под натиском моих эмоций почти сразу стала влажной и от этого приобрела более тёмный оттенок. Дрожащей рукой он не спеша провёл по моей макушке; от неожиданности встрепенулась, чем слегка его отпугнула. Он явно был нерешителен, и, чтобы придать ему уверенности, уткнулась ещё сильнее. Медленно начал приглаживать мои волосы и шептать что-то неразборчивое. Вместо гробовой тишины появился звенящий гул, и вскоре стало понятно, что нашёптывал шатен: — Тише-тише-тише... Тревога стала отступать, а вместе с ней и полное неподчинение конечностей, отдав бразды правления разуму. Вскоре гул и вовсе прекратился, а на смену звону пришло торжествующее улюлюканье толпы откуда-то сбоку. Отстранилась от тощего тела парня, окинув при этом пространство взглядом, в котором находилась всё это время. Каменные плиты пола вдруг стали ощутимо холодными и предельно ясно давали понять, что восседать на них не самая хорошая затея. Мы находились в каком-то подобии прохода. Со стороны, откуда исходил шум и непостоянные блики света, виднелась небольшая часть трибун, были слышны радостные возгласы и крики, но не сказать, что они были подбадривающими, скорее, наоборот. Оглянулась, чтобы осмотреть другую сторону коридора, но не увидела ничего, кроме вездесущей тьмы. Новая вспышка света на некоторое время осветила помещение, позволяя вглядеться в детали, ранее недоступные. Парень, что сидел передо мной, последовал моему примеру и нерасторопно поднялся. Только сейчас уделила должное внимание его персоне. Он был одет в свободную серую рубаху и того же цвета с покроем брюки. Волосы были курчавые и короткие, и пара завитушек упала прямо на лоб незнакомцу, заставив его уродливо нахмуриться. На лице была лёгкая небритость, волосинки в бровях росли в разные стороны, отчего создавался эффект неухоженности, нос был непропорционально большим, по сравнению с маленькими глазами, а слегка оттопыренные уши завершали достаточно нелепую внешность. Но при всём при этом его нельзя назвать уродом или страшным — всё вполне к месту и кажется таким правильным, словно, будь он чуть смазливей, утратил бы весь шарм, который всё же присутствовал. Ах да, и самое главное, пожалуй — это грёбаные серые крылья за его спиной. Не сказать, что они были внушительных размеров, нет, совсем нет. Напротив, в нерасправленном состоянии они и вовсе еле выглядывали из-за спины шатена. Их величина не изменяет самого факта их существования и ничуть не меньше заставляет задыхаться в непонимании и страхе. — Ты меня слышишь? — он коснулся моей руки. Не переставая смотреть ему за спину, резко отдёргиваю кисть, затем прижимаю её к груди и не спеша пячусь назад до тех пор, пока не сталкиваюсь с чем-то твёрдым позади. С твёрдым, рельефным, горячим в самом прямом понимании, совсем непохожим на стену. Совсем. Резко поворачиваюсь, сталкиваясь взглядом с алыми, как кровь, огнями. Они использовались в качестве радужек у того, кто ранее подразумевался как стена. — Отбросам нужно быть аккуратнее, — голос не просто был пропитан грубостью, гневом и надменностью, он и был смесью из всего этого. Словно предавая свои мысли, он использовал не звуки и буквы, а всю палитру грехов в самом прямом толковании. — Иначе они об этом пожалеют, — схватил меня за шею и приподнял над полом с такой лёгкостью, словно я ничего не вешу. До боли сжал гортань, но я не издала ни звука, оставив все попытки вдохнуть, приняла жестокую реальность и морально готовилась к близкой погибели. Моё бездействие его только раззадорило, и он сильнее надавил фалангами пальцев, вероятно, оставив следы. И тут, как в самом глупом романе, робко, даже чересчур, вмешался мой незнакомец, как самый настоящий принц в ржавых доспехах. На что грозный дракон выставил руку, перерубив все мосты к спасению прекрасной принцессы. — Люцифер, она и так напугана, — тёмная пелена вновь принимает меня в свои объятья, но не успела она сомкнуть руки на моей талии, как я вновь целуюсь с каменным полом и глотаю прохладный воздух с такой жадностью, словно я изголодавшийся по женскому вниманию послушник, готовившийся принять обет. Не осмелилась даже взгляда поднять на своего обидчика — не то чтобы мной овладел страх, просто сама мысль лицезреть его лицо вызывала желание прочистить желудок. Звук приближающихся шагов сопровождался отголосками эха и редкими аплодисментами, предназначенными точно ему. И вот два вычищенных до блеска носа чёрных лакированных туфель предстали прямо перед моим опущенным и верно опустошённым взглядом. Пару секунд молчания, затем слышится характерный звук, и он сплёвывает чуть поодаль от моей руки. — Мерзость, — разворачивается на пятках и уходит под очередные аплодисменты, которые словно и вправду предназначены для него. Истерика, которая ещё совсем недавно распрощалась со мной, вернулась. С удвоенной, если не с утроенной силой. Меня совсем уже не заботит наличие крыльев на их спинах и тем более впечатляюще огромный размер крылатых друзей обидчика. Мне абсолютно плевать на то, где и зачем я здесь нахожусь и уж тем более что от меня хотят. Единственное желание — провалиться в самое что ни на есть адское пекло или даже глубже, на самое дно озера Коцит и тихо-мирно подохнуть от собственной беспомощности. Из-за всхлипов, доносящихся из моего рта, не сразу расслышала бормотание шатена. — Тише, посмотри на меня, — послушно подняла взгляд на парня и старалась глубоко дышать. — Нам пора, скоро твоя очередь, — будто загипнотизированная, смотрела в его маленькие, глубоко посаженные глаза. Он положил свои руки поверх моих, и всё желание возразить или сопротивляться исчезло, словно его никогда и не возникало. Поднялась, облокотившись на его локоть, и как заворожённый светом мотылёк не спеша семенила на изредка мелькающий светом проход. — Ты выйдешь на середину арены и выпьешь предложенную жидкость из кубка, — он смотрел на меня взглядом, полным любопытства и родительской опеки. — Делай всё как говорят. Осталось немного потерпеть, и всё станет ясно, — шатен на мгновение остановился и поддерживающе стёр слезинку, совсем не романтично висящую на моём носу. — Ты справишься и станешь одной из нас, вот увидишь, — неуместно широко улыбнулся и продолжил наше неуверенное движение. В очередной раз притупила глаза в пол и наконец нашла возможную причину своего оледенения: на мне была белая, еле весомая сорочка, местами испачканная кровью, и с уверенностью могу заявить, что это единственный элемент одежды, присутствовавший на мне. С каждым моим шагом изредка моргающий свет всё лучше освещал наши бледные лица. Прохладная рука моего спутника придавала мнимой уверенности, но отголоски недавнего ужаса намертво въелись под кожу. Не придавать значения холоду стало невыносимо тяжело и, расцепив наши руки, обхватила себя за плечи в попытке хотя бы немного согреться. Шатен недоверчиво покосился в мою сторону и на выдохе произнёс: — Шёпот смерти скоро отпустит, потерпи, — увидев моё полное непонимания лицо, поспешно добавил: — Я про все эти симптомы, что у тебя наблюдались, — максимально старалась не искать значения его слов и быстрее зашлёпала босыми ногами по холодному камню. Однажды в детстве мне приснился кошмар, и от испуга я спряталась под кровать в самую её глубь, где встретила небольшого паука, но тогда он показался мне соратником в прятках или даже другом, способным понять и защитить. На тот момент мне было пять, это произошло незадолго до смерти мамы и, вероятно, сложно представить, но я просидела под кроватью около десяти часов, семь из которых проспала. И, когда утром обнаружила мою пропажу, мама подняла весь дом на уши, в тот момент как её чадо мирно посапывало под личной койкой. Естественно, меня нашли, папа отругал и даже попробовал поднять руку, но его вспыльчивость перерубила она — моя вера в доброту человеческую.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Любимое постельное бельё, её руки на покрывале — ничего лучше и представить нельзя. На прикроватной тумбе стакан воды и овсяное печенье будто тоже приготавливаются ко сну. Даже монстры в шкафу мирно спят и видят свои излюбленные кошмары. Её светлые, слегка волнистые локоны невесомо струятся вниз, когда она наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб. — Не смей больше убегать и прятаться под кроватью, страх нельзя показывать ни при каких обстоятельствах, — говорила мягко; её голос заставлял расслабиться, а слова вводили в тихий ужас мой неокрепший разум. — Мир жесток, порой даже самые близкие могут сделать непростительно больно, — мама легла рядом со мной, на край маленькой детской кроватки, и потянулась стирать одинокую слезинку, стекавшую по моему лицу. — Но мне страшно, мамочка, — мой писклявый и подрагивающий голосок почти срывался на рыдания. Секунду посмотрев мне в глаза, тихонько придвинулась к изголовью кровати и нежно потянула меня на себя, чтобы как следует обнять свою крошку. — Знаю, детка, мне тоже, мне тоже... Молчание затянулось, и я робко стала погружаться в царство Морфея, когда она не спеша продолжила: — Если тебе опять станет страшно, представь это мгновение, — подняла на неё взгляд, — или любое другое. Хочешь, я тебя научу оставаться на вечность в моменте? — Это магия? — с восхищением присела на кровать и зажала в руках краешек одеяла. — Она самая, — мило улыбаясь, потрепала меня по голове. — Так хочешь? — Конечно! — пискнула, приоткрыв рот от изумления. — Это просто, нужно лишь закрыть глаза и начать считать до пяти, — убедилась, что я закрыла глаза, и продолжила: — При этом запоминать запах, касаться чего-то особенного, запоминающегося, — на этих словах коснулась её мягких волос, на что услышала приглушённый смех. Мы начали в унисон считать до пяти и беззаботно посмеиваться. — Затем открыть глазки и досчитать до десяти, — посмотрела ей прямо в глаза, стараясь выдавить из себя всю серьёзность, что у меня была. — При этом стараться что есть мочи запомнить в деталях пространство вокруг. Она начала внимательно оглядывать комнату, в тот момент как я не отводила взгляда от её лица, старалась даже не моргать. Мама почувствовала моё пристальное внимание и подобно мне стала разглядывать своё дитя. Начался медленный отсчёт: — Шесть. — Семь. — Восемь. — Девять. — Десять. — На вечность, пожалуйста, — только губами прошептала мама. Недолго думая, прикрыла глаза и отзеркалила её фразу.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Спустя столько лет в который раз убеждаюсь, что этот способ чертовски работает. Вспомнив её слова, отпускаю руки, плотно сомкнутые на плечах, выпрямляю спину, задираю подбородок и увереннее наступаю на босые ступни. Шаг мой немного ускоряется, а походка становится более привычной. «Страх нельзя показывать ни при каких обстоятельствах». Теперь время шатена робко семенить за мной. Но мой запал скорости достаточно быстро снижается, стоит мне подойти к самому проходу. Это огромный амфитеатр, чем-то похожий на Колизей. Заполненный под предел... людьми? На стенах потёртая мозаика, вместо потолка небо, усыпанное звёздами и близкими спутниками, которые по размеру не уступают Луне. Стало ясно, что мы находились в проходе, подобном тому, из которого в Риме выводили львов или тех же гладиаторов. Посреди арены была платформа, на которой сейчас стояла незнакомая мне девушка с тёмными волосами, чем-то смахивающими на пружинки. На ней была лишь сорочка, подобная той, что была на мне. Стояла неподвижно, руки по швам, подбородок немного приподнят, отчего не сразу обратила внимание на её глаза: они полностью белые и слегка поблёскивают на фоне темноты, воцарившейся на арене. Окружающее пространство озарила вспышка приглушённого света. Подобно слабоумной, приоткрыла рот и устремила взгляд на место, где должен быть купол. Сначала появились густые клубы тумана, похожие на плотные облака, затем они стали рассеиваться, создавая некое подобие экрана. Свет опять померк, давая лучше разглядеть представленную картину. В следующие секунды случилось то, что в очередной раз за пять минут заставило сердце совершить связку кульбитов. Девушка на мгновение поднялась вверх, пока платформа под ней превращалась в переливающуюся жидкость с радужными бликами. Нервно прикрыла рот потной ладошкой, когда фигура незнакомки погрузилась под жидкость, не оставив и следа от недавнего присутствия. После гробовой тишины, воцарившейся в зале, передо мной возникли две фигуры темнокрылых мужчин, одетых в чёрные костюмы. Один из них великодушно и, вероятно, намеренно задел меня плечом. — Я не вынесу ещё одного откровения непризнанной шлюхи! — басистый и скучающий тембр раздался позади. Темнота коридора поглотила силуэты. Правящая тишина абсолютно не смущала их громкие голоса, приумноженные эхом. Недолго прислушиваясь, уделила своё драгоценное внимание происходящему на арене. Плотные облака, служащие в качестве экрана, растянулись до самой платформы, где не так давно утонула незнакомка. Появившееся изображение повергло меня в лёгкий шок. Там стояла та самая незнакомка, перед ней чёрная деревянная дверь с позолоченной ручкой. Глаза, будучи недавно белыми и бездушными, сейчас были карие, с появлением естественного цвета радужек, внешность слегка переменилась и стала менее отталкивающей. — Где я? Что мне делать? — озираясь по сторонам, вскрикивала дрожащим от страха голосом. — Перед тобой самые сильные воспоминания твоей мирской жизни, — девушка в точности как и я стала озираться по сторонам в попытке найти источник звука, но, в отличие от неё, мне удалось обнаружить небольшой навес со стоящим в нём мужчиной лет шестидесяти. — Зачастую эти моменты не самые приятные для людей, но именно в них и заключается ценность, — несмотря на достаточно преклонный возраст оратора, голос у него весьма бодрый и чёткий. — Ты вольна вмешиваться в происходящее, дабы изменить восприятие своего прошлого, — видно, что речь его зазубрена до невозможности, но он всё равно делает неуместные паузы, вспоминая последовательность фраз. — Приступай и помни, что от этого зависит твоя дальнейшая судьба. Уже в который раз задыхаюсь от абсурдности происходящего. Она несмело подходит к двери и дрожащей рукой касается позолоченной ручки. После возникают самые чудовищные моменты её жизни. За всё время просмотра не было ни минуты, чтобы она не рыдала. Слёзы имели разный характер: они были от горя, от обиды, от радости и даже от всепоглощающей похоти. Последняя комната встретила её могильной прохладой — это была больничная палата родильного отделения, где она прощалась с телом своего недавно рождённого, но ныне ушедшего сына. И тут моя милая незнакомка не выдерживает и во весь голос, захлёбываясь в собственных слезах, перемешанных со слюной, кричит: — Я хочу это изменить! Так не должно быть, — до этой минуты она вмешалась в каждое из своих воспоминаний. — Ты вольна делать со своими воспоминаниями всё, что пожелаешь, — уже в третий раз говорит одну и ту же фразу недовольным от вечного повторения голосом. И тогда она как ошпаренная касается холодного тела своего ребёнка, и он словно по волшебству начинает кричать и плакать в руках недавно родившей матери. Врачи, окружавшие её всё это время, впадают в ярко выраженное замешательство, а на её лице на смену слезам от горя пришло безграничное счастье. На этом моменте экранные облака рассеиваются, а абсолютно сухое тело девушки выбирается из-под жидкости без единых брызг. С одной из трибун, на которой восседают существа в белоснежно-белом, да ко всему ещё и со светлыми крыльями (не хватает только нимбов над головами), раздаются громкие аплодисменты и поддерживающие вопли. Затем жалкое подобие хлопков со стороны серых трибун. И совершенно противоположная реакция с мест, где фривольно рассиживаются существа, облачённые в чёрный. Погрузившись в эту атмосферу, не сразу замечаю обращённого на меня внимания мужчины, что стоял всё это время подле трибун тёмной стороны зрителей. — Ты следующая, — его голос грубый и низкий, но отчего-то располагающий к себе, ну или по крайней мере не отталкивающий. Хотелось ли мне возразить? Определённо. Но по какой-то совершенно неясной мне причине уверенно двигаюсь к подозвавшему жестом мужчине. Решила относиться ко всему происходящему как к чужой жизни. Словно всё это ни капельки меня не касается, и от этой установки на душе будто распустились розы, которые в скором времени я полью собственными слезами. Он посмотрел мне прямо в глаза, ища в них, наверное, страх. Да, вероятно, его он искал. Но в ответ на его интерес лучезарно улыбнулась, словно он был добрым соседом, придержавшим передо мной дверь. Правду говорят, улыбка заразительна, и хмурый незнакомец еле сдерживает свою, выдавая смесь усмешки и оскала. От этого моя становится только шире. — Выходит, смелая? — явно впечатлённый моим поведением, наклоняется, тихо посмеиваясь. Принимаю этот вопрос за риторический и пафосно протягиваю кисть, отворачивая и немного приподнимая лицо, готовясь двигаться по направлению платформы. — Впервые вижу таких смертных. Мы преодолели половину расстояния, как со стороны, в какой восседали в чёрном, послышались нелицеприятные выкрики: — Геральду понравилась смертная сучка! — Учитель, вы ей уже присунули лысого? — в ответ на это мужчина лишь грозно посмотрел, и все словно по волшебству заткнулись. Было ли обидно от их слов? Да, как иначе? Но я, как и наказывала мама, не прогнусь под мышлением толпы, не сейчас. Походка от бедра, но не слишком поспешная, приподнятый подбородок, каменное лицо — мои лучшие друзья до конца всего этого ужаса. Ступаю на прохладную поверхность платформы, чувствую, как рука Герольда невесомо подталкивает. Мысли берут верх над эмоциями, чему мысленно ликую, а любопытный взгляд проходится по огромной арене. У всех из присутствующих есть крылья, все они разных размеров и оттенков. Никогда не была супер-верующей, но происходящее наталкивает пересмотреть свои взгляды. И как я сразу не заметила железный кубок в руке у брюнета? Беру протянутый Геральдом кубок и аккуратно прислоняю к сухим и потрескавшимся губам. Делаю всего пару глотков в надежде, что это не слишком много, и внимательно слежу за изменениями в организме, которых, кстати, не наблюдается. Но уже через пару секунд парю в невесомости, все чувства притупляются, а голова словно открывает двери в разум, позволяя пройти всем без всякого разбора. Ощущаю что-то обволакивающее и дарящее нездоровое спокойствие, по всему телу бегают табуны мурашек, а глаза не видят ничего, кроме вездесущего свечения. Будто само солнце спустилось посмотреть мне в глаза, при этом выколов их — видимо, сильно понравились. Ещё мгновение и касаюсь босыми ногами прохладной поверхности дубового пола. Передо мной та же чёрная дверь, что ранее была перед девушкой.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Чёрный — цвет горя. Пожилой мужчина, стоявший ранее под навесом, повторяет для меня свою речь, совершенно идентичную предыдущей. Чувствую, как страх предстоящего обдаёт крупной дрожью всё моё естество, горло саднит от недостатка влаги, но вопреки всему творящемуся с моим телом открываю злополучную дверь. Передо мной во всей своей красе предстаёт комната, которую забыть мне не удастся никогда. Огромная кровать с тюлевым балдахином раньше казалась больше, чем есть на самом деле, но это в силу возраста. Пятилетний ребёнок вообще воспринимает всё изломано, искажённо. На кровати лежит ещё дышащее тело мамы, подле неё на коленях сидит и горько плачет маленькая девочка, в которой я узнала себя. Папа стоит в стороне и еле сдерживает так и норовившие пролиться слёзы. — Мамочка, ты обещала никогда меня не оставлять, — еле слышно прошептала маленькая версия меня, продолжая буквально захлёбываться в слезах. — Ты меня не будешь видеть, но это совсем не означает, что меня не будет рядом... — это было последнее, что я от неё услышала.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Следующая дверь тёмно-зелёная. Зелёный — цвет обиды. Терпкий запах кофеина и корицы — так пахнет папа. В этой комнате узнала кабинет своего родителя, в который заходила три раза за жизнь, при этом всего один из них с приглашением. — Уже шестое замечание о пропуске уроков, а это только начало месяца, — голос с естественным безразличием и неприязнью. — Ты хоть понимаешь, сколько доставляешь неприятностей? — он поднимается с кресла и подходит ко мне вплотную. Раньше он не заставлял меня бояться, но всё в этой жизни переменчиво, ведь правда? При маме он сдерживал свою агрессию, и мне было даже тяжело представить, сколько места она занимала в его голове. Поначалу всё кажется вполне безобидным, но это только на первый взгляд. — Ты ничтожество, не достойное любви, — ничем не подкреплённая фраза. Сшибает с ног подростковую психику, а для поддержания эффекта он оставляет грубую пощёчину на моей щеке. Отчётливо помню тот день. Мне было тринадцать, и я окончательно поняла, что абсолютная сирота. При живом родителе это даже больнее.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Третья дверь. Красный — цвет гнева. Руки трясутся, потому что прекрасно понимают, кто меня ждёт за этой дверью. Слёзы градом сносят все ранее выстроенные укрепления. Хватаю потной от страха ладонью позолоченную ручку, а свободной прикрываю рот, чтобы не закричать и не привлечь лишнего внимания, хотя это ведь невозможно. Так же? Собрав последние капли храбрости в кулак, открыла эту грёбаную дверь. Ненавистная неоновая подсветка раскрывает свои объятья передо мной, словно маня своим мерцанием, от которого начинает кружиться голова и мысли разбегаются по разным углам. Тихо двигаюсь по узкому коридору, стараясь не задеть ни один из колокольчиков, висящих на стенах в непозволительно узком проходе. Зачем они здесь, поняла ещё в первый раз посещения. Даже сейчас, не тронув ни единого колокола, они как церберы оповещают хозяина о приходе новой жертвы. Слышу крики о помощи, которые до сих пор преследуют меня в ночных кошмарах. В конце коридора, как и в прошлый раз, была приоткрыта белая дверь со странной надписью, позаимствованной у Данте: «qui spem ponitur» Впервые, когда увидела ту надпись, она показалась забавной или даже глупой до тех самых пор, пока он не отворил дверь. Красные стены так и кричат о плохом исходе. Красный, его слишком много для одного помещения. Его слишком мало, чтобы выразить мой гнев. Вижу, как подле двери стоит версия меня из прошлого, выбравшаяся из верёвок. Которая стоит, боится зайти и хоть что-нибудь сделать. Да хотя бы смерть разделить напополам с единственным близким человеком. Но она стоит и боится войти. Слышит похотливые стоны этого ублюдка и мольбы о помощи подруги. Но стоит и не может сдвинуться с места. Хотя, в отличие от девушки в комнате, её дома не ждёт любящая семья и никто, абсолютно никто не станет её оплакивать. Вот и я стою и презираю себя саму за трусость, которую проявила. Могла, могла попытаться, но я ничтожество, не достойное любви. Теперь эти слова не казались такими уж беспочвенными. Не стану ничего менять; не из-за того, что не жалко, а в назидание мне, пусть и дальше снятся кошмары и мучает чувство вины. Вмешиваясь, не поменяю историю и не спасу жизнь, только позволю отпустить и жить дальше. Но я этого не заслуживаю. Гнев принадлежал не насильнику, а мне. И даже не в его сторону проявлялся. Гневалась сама на себя и с каждым днём всё больше и больше. И, стоя там, перед красной дверью, боялась увидеть совсем не его. Мне было всего шестнадцать, когда в этом самом загородном доме рядом с озером на моих глазах была жестоко изнасилована, а затем и не менее жестоко убита моя лучшая и единственная подруга, Дакота Паркер.

⊹──⊱✠⊰──⊹

И вот снова эта платформа. Кажется, меня ещё не отпустило, потому что главенствует тишина. Только после того, как подняла голову, стало предельно ясно, что проблема не с моим слухом. Просто на арене воцарилась гробовая тишина и все, абсолютно все взгляды устремлены на меня. Отчётливо знала, что мне нужно сказать, и эта генерация случайных фраз заставила ужаснуться. — Вики Уокер, двадцать один год, умерла в автокатастрофе.