сотканные из снов

Цзян Чэн приходит в себя в палате. Стены — белоснежное и ровное. Без изъянов и облупленностей на стыке стен и потолка. Неяркий равнодушный свет льётся с ламп. Он морщится, привставая на локтях. Тело ломит — танком по костям — усталость и напряжение мышц. По ощущениям ему переломало все кости. — Вы очнулись, господин Цзян, — в палату заглядывает медсестра. Тот моргает. Какого хера? Через мгновение что-то горячее стекает по его щеке, и он, коснувшись пальцами, мрачнеет. Ну конечно. Атер, будь он проклят. Приехали, конечно, жизнь хороша, а теперь можно и в гроб прилечь. — Очнулся, — Цзян Чэн рассеянно растирает липкую густую масляную жидкость между пальцев. — Что за херня случилась? Из памяти — ворох газетных вырезок с нечёткими фотографиями, — получается выгрести только слабое воспоминание о том, что он отправился на задание. Он, Вэнь Нин и Ши Цинсюань. Ещё какой-то маг разума, но его имени Цзян Чэн не помнит. А потом — святая темнота. Слово кто-то все небрежные наброски случившегося — ластиком разом. Голова начинает нещадно болеть. Он так давно не грезил, что теперь эти нерожденные сны — поперек горла хрипами и криками. Ну и мерзость. — Вы сейчас в городе Тайчжоу, — не ответив на вопрос, произносит медсестра. — Это в… — Да-да, в восточной провинции Чжэцзян, я знаю, я учил географию, — Цзян Чэн раздражённо машет на неё рукой. — Позовите Цинсюаня. Или Вэнь Нина, мне плевать. Девушка — белый халат, каштановые волосы с каре, тонкие запястье — на левом Цзян Чэн замечает чёрную вязь, — вздыхает. — К сожалению, к вам их не допустят, — она с сожалением улыбается. — Я могу позвать вашего брата. Цзян Чэн мрачнеет разом — мороз лёгкие обвивает — холодно и зло, — и качает головой. — У меня нет брата, — сохраняя спокойствие, говорит он. — Какого хера он вообще здесь забыл? В последний раз… ...в последний раз Вэй Ин был в Гусу. Ему там последние годы — прекрасное далёко их детства в осколки — кривые засохшие струйки крови на лбу, — гораздо спокойнее, чем в Юньмэне. Цзян Чэну там тоже невыносимо. Пустые коридоры резиденции, где по вечерам можно услышать эхо такого родного смеха. Умерщвление счастья в истоке потерь. В комнатах, где жили его родители, лежит пыль и никогда не раздвигаются шторы. Комната Яньли, комната Вэй Ина. Призраки детства наполняют резиденцию одиночеством — волоком по стеклянным осколкам протащить себя, — и Цзян Чэн бежит, бежит оттуда. Когда они встречаются в Лицзяне — приют, убежище, — то отворачиваются. Пока Вэй Ин делит себя между Гусу и Лицзян, Цзян Чэн жалеет, жалеет, что не может навсегда остаться в Лицзяне. — Господин Вэй приехал в тот же вечер, как вы сюда попали, — медсестра два раза стучит по электронному браслету. Слабое голубоватое свечение от прямоугольника ложится на каменный пол расплывчатой кляксой. Девушка проматывает что-то на вылезшем экране — Цзян Чэн из-за скорости улавливает только "патруль" и "помощь", — а потом смахивает изображение вниз. Оно — секунда помех — втягивается обратно в смарт-часы. — И сколько я здесь? — Восемь дней. Восемь дней. Это катастрофа. Ему придется нагрезить что-то вроде небольшого парка с птицами и людьми, если он не хочет сдохнуть, захлебнувшись атером. Ну и веселье. — Почему я сюда попал? — Цзян Чэн трёт переносицу. На грудь давит страшный камень. Это — неродившиеся сны. То, что он мог вытащить из снов — и не вытащил. За последние пять лет учёные здорово продвинулись в разработке и улучшении сыворотки для сдерживания сновиденья. Но никто не мог сдержать атер — побочка, вылезающая каждый раз. Пытались ли на самом деле сделать с этим что-то — тот ещё вопрос. Ведь какая разница, избавится мир ещё от одного сновидца или нет? Задыхайтесь, хрипите, давитесь, горите изнутри — это то, чем вас наделила вселенная. — Я позову господина Вэя, — вновь вздыхает медсестра, — потому что вам лучше с ним поговорить на эту тему, извините. Цзян Чэн хочет рявкнуть — я проломлю ему голову. Цзян Чэн хочет скрипнуть зубами — я сейчас засну, а когда проснусь — принесу из сна проклятое пламя, которое сожжёт его. Цзян Чэн хочет устало попросить — не зовите, я не хочу его видеть. Но девушка уже оставляет его в одиночестве. Он вполголоса ругается — витиеватая матерная цепочка, — а потом сползает обратно головой на подушку. Потолок всё ещё отвратительно белый. Его матушка… стоп. Цзян Чэн рассеянно тянется к кольцу — привычка для успокоения, для заземления, для напоминания о жизни, — и замирает. Кольца на пальце нет. Цзыдянь пропал. Он моргает. Паника — чёрное и хихикающее гулко и мерзко, — ещё не запустила пальцы в его органы, и Цзян Чэн делает глубокий вдох. Если он сейчас провалится в сон, то вернётся в тот день — кармин крови, покореженное стекло, ломкость костей — руки-ветви, глаза-витражи, взгляд в пустоту, — и нагрезит действительно пламя и кровь, которая будет литься с потолка. Его там даже не было, чёрт возьми. В той машине. В тот — августовская ночь, черничное небо на востоке, горсть звёзд из-под шапки мрачных облаков и ливень, — проклятый день. Когда дверь отодвигается вновь, Цзян Чэн уже ходит по палате, пытаясь найти Цзыдянь. Без него можно не засыпать, а сразу выпрыгивать из окна двадцатипятиэтажки. Что одно его убьёт, что второе. — Цзян Чэн? — слабо зовёт Вэй Ин. От его голоса — неровности и неуверенности, — что-то страшно подрывается внутри. Звери обиженными и брошенными воют в груди, но Цзян Чэн знает, насколько это бесполезно. — Где Цзыдянь? — сразу спрашивает он, потому что это единственный вопрос, который его по-настоящему волнует. — Тебе надо лечь, — Вэй Ин в своей форме. Чёрный плащ и золотой витиеватый узор, бегущий каймой от плеч и обрамляющий кругом подол. Высокие сапоги. Шесть серебристых звёзд на левом рукаве и цифра двенадцать — на правом. Шестой уровень доступа к документам. Двенадцатый спецотряд магов, которых Вэй Ин возглавляет. Цзян Чэн методично считывает информацию — цепочка отлаженных мыслей, — чтобы не начать действительно паниковать и кричать. Он выглядит уставшим. Волосы все растрёпанные — небрежная и спешная попытка собрать хвост, — и под глазами синяки. Вэй Ин пытается улыбнуться, но выходит ужасно. — Я тебе, кажется, задал вопрос, — рычит Цзян Чэн. — Где Цзыдянь? Лицо Вэй Ина меняется — словно тонкая трещина бежит, — пока он не касается своего носа, не сводя с Цзян Чэна глаз. Он знает. Конечно. Атер. — Ляг, — мягко, но уверенно просит Вэй Ин, делая шаг вперёд. — Я тебе всё объясню. Мы не виделись… почти два года. — Я твоё лицо вижу в Лицзяне каждую неделю, — огрызается Цзян Чэн, вытирая рукавом больничной пижамы нос. — Мне хватает. Вэй Ин вздыхает. Конечно, по-настоящему, они не виделись почти пять лет. Тогда их объединяла Яньли — лёгкая, светлая, с тёплыми ладонями и яркой заботливой улыбкой, — а потом потом и она исчезла. Цзян Чэн запускает пальцы в волосы, уставший и опустошенный потерей — можно соврать, что Цзыдяня, но, — и ему совсем не хочется сейчас ругаться. Он возвращается к кровати, усаживаясь и глядя на Вэй Ина пристально и ожидающе. — Говори, — коротко велит он. Вэй Ин трёт лоб. Все нити — не красные, конечно, нет, — между ними как истертые струны. Скрипка не будет петь — ей суждено лишь плакать. — Ты не… не хочешь нормально поспать? — тихо спрашивает Вэй Ин. — Восемь дней, Цзян… — Тебя это не касается, — обрубает тот. — Ты либо рассказываешь, либо выметаешься отсюда к чертовой, блять, матери. — Прекрати! — в глазах Вэй Ина — вспышка гнева. — Ты не можешь постоянно вспоминать мне это! Цзян Чэн криво усмехается. Кармин и глаза-витражи. Тусклость. Страшное янтарное мгновение. Точка на лбу — и тоже кармин. — Где. Цзыдянь, — чеканит он. — И почему я здесь. Два ответа и выметайся, мне твои сопли слушать не слишком хочется. Когда-то всё было иначе. Были: два героя Юньмэна, парные защитные браслеты и десятки секретов на двоих. Выросшие вместе лучшие друзья — братья не по крови, — обещавшие друг другу пройти через эту войну вместе. Цзян Чэн скучает. Это позорное, постыдное чувство — предательство погибших, — но иногда он спит и боится нагрезить его. Живого, юного, весёлого. С этим его фривольным смехом, что рассыпается солнечными искрами по воде. Любовь страшна и не безлика в краю, где рождаются грёзы. — Ты… — Вэй Ин разочарованно качает головой. У него пылают уши. — Я знаю, что виноват. Но нам придётся работать вместе, Цзян Чэн. — Верни мне Цзыдянь, — яростно произносит тот, — я задушу им тебя быстро и без мучений. Последняя их совместная операция закончилась разрушением 327 магистрали и части Хэцзэ и недельной комой: Цзян Чэн нагрезил двадцать восемь машин, шестнадцать однокрылых журавлей с разными клювами и бесконечное количество подобного, и даже смесь не могла этого остановить. Больше никто повторения не хочет. — Я не могу тебе его вернуть, — Вэй Ин стягивает с себя плащ. — Эта палата… — он трёт переносицу, морщась, — тут ты не можешь колдовать. Твоя магия подавляется. Он присаживается на стул — осторожно, наблюдая за Цзян Чэном, — и начинает рассказ. Как оказалось, всё покатилось к чёртовой матери уже в ту секунду, когда их отряд из четырёх человек выехал из Лицзяна. Планировалось встретиться с остатками их отряда — ещё один маг разума, маг-стихийник и повелительница пространства, — в Юншэне, а оттуда — выдвинуться в Линьцан. Но их перехватил ещё один отряд, вооруженный до зубов — и ненавидящий сновидцев больше, чем повелителей пространства. Это вошло в норму: стычки между магами участились с 2017 года и каждый раз становились всё ожесточеннее и яростнее, а кровь — малиновая краска, — проливалась и в городах, и на магистралях. Как будто им войны с немагами было мало. Но в этот раз — роковая случайности — боги закатывают глаза и подбрасывают кости, — нападавшие превышали не только количеством. — У них тоже были повелители пространства, и это не было бы проблемой, если бы вас не застали врасплох, — объясняет Вэй Ин. — Они разом перебросили вас на две с половиной тысячи километров, в какую-то страшную глушь. Вам не хватило каких-то двух минут. Цинсюань успел только вызывать ураган — ветер с рёвом смял в себе повелителей пространства, не позволяя им перенестись ещё раз, — как под ним разошлась земля. Он практически не пострадал: Юйши Хуан успел схватить его и перебросить на границу Тайчжоу. Вернуться она, однако, не смогла: ей пробило лёгкое, и она очнулась лишь три дня назад. — В тебя попала какая-то отрава, — Вэй Ин устало вздыхает. — Твоя магия… нестабильна. Ты приходил в себя два дня назад, в другой палате, и разнёс её. Иногда ты зовёшь… Он замолкает. Цзян Чэн хочет съездить ему по лицу — а потом и себе. — В какой-то момент ты даже напал на Лань Сичэня, решив, что он — это, — Вэй Ин трёт шею и издаёт неловкий, абсолютно неуместный смешок, — ну, я. Класс. У него съехала крыша. Тишина — мерзкая липкая паутина, — повисает в палате, ластясь к коже. — Я принёс тебе папку с твоим делом, — прочистив горло, произносит Вэй Ин. Он вытаскивает из кармана уменьшенную горчичную папку и, постучав по ней дважды, возвращает ей привычный размер. Кладёт на край кровати. Предусмотрительно, думает Цзян Чэн, так мы точно не коснёмся друг друга. Он подтягивает её к себе, подгибая правую ногу, и открывает. Фамилия и имя объекта: Цзян Чэн; Вспышка ярости — объект, блять, — раздирает горло, и он едва сдерживается, чтобы не призвать Цзыдянь, прежде чем вспоминает: его пока что у него нет. Причина поступления: объект попал под действие неизвестной магии, выборочно стирающий фрагменты памяти на неопределенный промежуток времени; данное проклятье также приводит к дестабилизации золотого магического ядра и магии, не затрагивая, однако, сновиденья. Цзян Чэн впивается глазами в последнее слово, сминая пальцами страницу. Ну, конечно. Ублюдки из лаборатории заинтересованы лишь в сновиденьи, ведь Вэнь Жохань два года назад опять дал зелёный свет исследованиям. Видимо, они успокоятся лишь когда истребят каждого сновидца на планете. — Когда я отсюда выйду, нагрежу ебаный метеорит, — рычит Цзян Чэн, не обращаясь ни к кому. Вэй Ин хмыкает. — Тебя сразу запрут, — говорит он весело, — а я сомневаюсь, что ты этого так уж хочешь. — Да, а теперь помолчи, — грубо отвечает Цзян Чэн. Он переворачивает страницу. В глазах сразу рябит от количества медицинских терминов и скучных предложений в целый абзац. Предварительная информация о магическом проклятии: невозможно установить длительность влияния на объект, есть высокая вероятность переплетения магических сил объекта с проклятьем, вследствие чего существует возможность магического всплеска, который разорвёт объект на части изнутри. Объект необходимо поместить в изолированное помещение с подавлением магии — неизвестно, как это повлияет на сновиденье, — и постоянным контролем со стороны двух или трёх магов. Проклятие действует комплексно. Первое: неконтролируемый выброс магии, влияющей на состояние окружающего пространства (зафиксировано разрушение помещения, изменение его формы и температуры внутри помещения). Второе: влияние на память объекта (объект не осознаёт время, свой возраст и текущий год), вследствие чего многие события прошлого объекта для него оказываются забыты. Третье: наложение иллюзии, которая заставляет объект вместо одного мага видеть другого. Невозможно определить, как… — Ты откуда это взял, — не выдерживает Цзян Чэн. У него адски болит голова. Словно в мозгу — раскалённая кочерга, прокручивающаяся каждый вдох и выдох. — Стащил, — беззаботно отвечает Вэй Ин. — Мне доктора отказались давать внятную информацию, поэтому я взял всё в свои руки. Если бы он сказал такое восемь лет назад, Цзян Чэн бы фыркнул и читал нотации. То было другое время — бесконечная весна и связи нерушимым. Сейчас — ядерная зима, из которой не сбежать. — Однажды ты получишь за такое по шее, — коротко говорит Цзян Чэн. Он пролистывает несколько страниц — анализы, кардиограммы, какие-то формулы — видимо, попытки рассчитать нужный объем компонентов для смеси, подавляющей сновиденье, — бесконечные записи о состоянии золотого ядра, эмоционального фона и магического состояния, — а потом захлопывает папку. Вэй Ин сидит, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу. У него нервно дёргается колено. — Итак? — сухо интересуется Цзян Чэн. — Меня запрут в этой палате на ебаную вечность, пока я не захлебнусь атером от невозможности грезить? У Вэй Ина слабо дёргается уголок губ — тень зарождения улыбки, — и он вздыхает. — Нет, вообще-то… — он опускает руки, упираясь локтем левой в колено. — Мы с Лань Чжанем нашли тебе дом. И, думаю, если будешь вести себя хорошо… — То меня посадят в комфортную версию тюрьмы, ну обосраться радость, — Цзян Чэн поднимается на ноги, и Вэй Ин — нервное зеркальное отражение — взволнованность росчерком по лицу, — поднимается вслед за ним. — Не нервничай, — тихо говорит Вэй Ин, — мы не знаем, как… — Если бы тебе тогда не приспичило посраться с Вэнями, моя мать была бы жива, а меня бы тут не было! — Цзян Чэн с бешенством взмахивает рукой. От кончиков пальцев — сиреневые искры. Они игривым уколом в подушечки пальцев — словно обжечься о крапиву, — и Цзян Чэн замирает. — Успокойся, — вновь повторяет Вэй Ин, повышая голос. — Ещё один всплеск, и сюда сбегутся все доктора. Цзян Чэн делает глубокий вдох. Мне жаль, Цзян Чэн, но это момент, когда ты узнаешь правду. Он выдыхает. Искры потухают, оставляя лишь воспоминания. — Ты видел, что там написано, — произносит Вэй Ин. В белом свитере и чёрных штанах, заправленных в берцы, он выглядит слишком знакомым. Словно им семнадцать — юные, взбалмошные, максимализм вместо логики, — и они впервые попали в Лицзян как боевые маги. — Пожалуйста, — вдруг сломленно говорит Вэй Ин. Вся шелуха слетает, и Цзян Чэн с ужасом вспоминает: им двадцать пять. Из них не получается взрослых — только искореженные потерянные дети. — Я не могу потерять и тебя, — Вэй Ин делает шаг вперёд. — Да, ты будешь заперт в доме, но это лучше, чем лежать в лаборатории, пока на тебе ставят эксперименты, Вэням только и нужен сновидец, которого невозможно держать под контролем, Цзян Чэн, я тебя умоляю… — Ты потерял меня, когда убил моих родителей, — глухо роняет Цзян Чэн. Лицо Вэй Ина меняется — словно стекло вдребезги и от солнца в нём — все мыслимые и немыслимые цвета. Он не отвечает, лишь качая головой. Через мгновение Цзян Чэн спрашивает: — А где матушка? — он моргает, оглядываясь. Всё белое — стены, пол и потолок. Идеальная белизна, аж зубы сводит. — Вэй Ин, что мы опять натворили? Мы только приехали в Гучэн, а уже в больничной палате. Кстати, что с твоим лицом? У Вэй Ина дрожит нижняя губа. Волосы падают ему на лицо, когда он склоняет голову. В нём есть что-то тоскливое и отчаянное — солнце целует небеса, и то не хочет расставаться. — Цзян Чэн, — зовёт он. — Ты же не будешь меня ненавидеть? Тот фыркает и обходит кровать. Он думает: ну и ну, совсем расклеился. — Конечно, нет, — Цзян Чэн подходит к Вэй Ину, а потом шутливо стучит ему по лбу. — Ты мозгами повредился окончательно? — Нет, — тот выдыхает и улыбается. На взгляд Цзян Чэна — слишком тускло и как-то лживо. Словно улыбка соткана из тоски и белых ниток — сшивать ложь, штопать слишком заметную фальшь, — и от этого становится неспокойно. — Так что мы натворили? — Цзян Чэн зевает. Внезапно что-то горячее стекает по губам, и он на автомате облизывается. Горько. Словно полынь смешали с уксусом. Вэй Ин перехватывает его за запястье, когда он тянется к носу. — Стандартная проверка золотого ядра, — быстро говорит он, — так что ничего серьезного. Мадам Юй сейчас беседует с главой Лицзян, зайдет позже. — Ясно, — Цзян Чэн фыркает. — Головомойка мне обеспечена. Вэй Ин улыбается — легче, знакомее, — а потом прислоняется лбом к его плечу. — Как же я скучаю, — бормочет он. Цзян Чэн удивлённо смотрит на его затылок. Может, это всё-таки не стандартная проверка, а что-то похуже?.. — Прости, — вдруг говорит Вэй Ин. Цзян Чэн не успевает спросить — за что? что ты, маленький идиот, опять натворил? — и разом падает в темноту. Лицо Вэй Ина запоминается каким-то тупым двадцать пятым размытым кадром. /// — Значит, я точно тронулся крышей, — подводит итог Цзян Чэн. — Какой бесславный конец. Вэй Ин вздыхает. После вчерашней вспышки, Цзян Чэн проспал одиннадцать часов — шесть из них принудительно под сывороткой. Усталость даёт о себе знать. Если в скором времени он не начнёт грезить, кто знает, что за полигон и атомная война развернутся у него в голове — великий адский котёл в пламени и голосах, — и выбраться из палаты, из-под действия этой смеси, хочется больше, чем выставить Вэй Ина вон. — Если тебе нравится такая формулировка, то да, — устало соглашается он. — Ты согласен работать со мной? — Иди нахер, — отвечает Цзян Чэн. — Почему именно с тобой? — Потому что… — Вэй Ин отчаянно ерошит волосы, явно стараясь взять себя в руки. Кричит. Усталость в нём — в крике заходится. — Потому что мы с тобой… господи, это катастрофа. Цзян Чэн рассеянно смотрит в потолок. От белого понемногу начинает тошнить. Он прыгает из чернильницы пустоты в вылизанную белизну. — Какой у тебя план? — глухо спрашивает он. — Тебя терпеть мне удовольствия совсем мало, но если я не… Он замолкает. Последние восемь лет он привык к сновиденью, привык грезить. Привык засыпать — и не чувствовать этого — горы и леса, поющие на древних языках, ветра, что ласковыми котятами ластятся, и кошмары. Конечно, без них никуда. Он научился использовать Цзыдянь так, как его использовала его матушка: для битвы с самим собой внутри грёз. — Я знаю, — Вэй Ин вновь усаживается на стул. Сегодня он заявился вообще без плаща спецотряда. В обыкновенной серой рубашке, закатанной до локтей, и привычных черных штанах. Круги под его глазами стали чуть больше. — Наш план следующий, — он прочищает горло. — В магической области Хубэй, на границе с немагической провинцией, есть небольшая деревушка, практически заброшенная и полностью скрытая от немагов. Вот там есть дом, где мы, ну, я и Лань Чжань, думаем тебя поселить. Вэй Ин рассказывает про устройство дома и почему он жутко интересен семье Не — точнее, конкретно Хуайсану, любопытному до всего неподчиняющегося законам логики, — а именно фактом наличия у дома внутреннего магического чутья на эмоциональный фон мага. — Он будет меняться, подстраиваться под твоё настроение. А ещё, если мы с Цинъюанем разберёмся, то и пропускать будет только ряд людей. Можно войти, нельзя… — Выйти, — мрачно заканчивает Цзян Чэн. — Обосраться, блять, радость. Не могу дождаться помещения в комфортабельную тюрьму в глуши, где буду счастливо пялиться в деревянный потолок и считать тебя своим лучшим другом. По лицу Вэй Ина — рябь. Как будто первые капли дождя по речной глади — в разбег круги. Он замолкает и поджимает губы. Недовольный и расстроенный. Это не проблема Цзян Чэна. Вэй Ин уже восемь лет — не его чёртова проблема. Они проводят в тишине несколько отвратительных горьких минут — лента натягивается и рвётся, — пока Цзян Чэн не начинает кашлять. На ладони остаётся атер. Если всё продолжится так, он умрёт, захлебнувшись им. — Трое наблюдающих, — продолжает Вэй Ин. Его голос звучит глухо. — Я, как постоянный. Обязателен маг разума. И третий… Он вновь замолкает, подавившись словами. Цзян Чэн знает, что ему не понравится этот третий наблюдающий — его магия, если быть точнее, — но у него больше нет выхода. — Маг крови? — интересуется он с ухмылкой. Губы жжёт. Хочется притвориться, что это из-за влияния атера — разъедающая, ядовитая субстанция, обиженное живое существо внутри него, — но получается откровенно плохо. — Скорее всего, — Вэй Ин переплетает пальцы в замок. Пряди волос плавно стекают с его плеч. Он красив — не такой дурацкой подростковой красотой, за которую и десять лет назад взгляд цеплялся — на крючке, а крючок — в отраве, — а юношеской, цветущей. Эта красота выводит из себя. — Могут поставить четвертого, — с неохотой говорит Вэй Ин, — но я не знаю, зачем. — Ты вообще мало что знаешь, — фыркает Цзян Чэн и смотрит в сторону окна. Виден только крошечный уголок неба. Словно грязный черновик — всё в разводах асфальтовой крошки. Наверное, пойдет дождь. — Я могу хотя бы ублюдка, который будет у меня в мозгах копаться, выбрать? — интересуется он. — Блять, ненавижу магов разума… Его первое столкновение — как сновидца, а не как мага-стихийника, — с магом разума состоялось в ночь смерти его родителей. Он успел лишь посмотреть на их тела — ласково занимался рассвет в кисельно-розовых облаках, — когда в его голову вонзились раскаленные иглы. Его словно протащили сквозь проволоку. Она искрила — и боль вспышками прыгала по телу. У него тогда в мозгах копались добрых четыре часа. Вэнь Нин позднее пробормотал — удивительно, что ты не умер на месте. Того мага Цзян Чэн вышвырнул из своей головы самостоятельно: элегантно и эффектно. Заснув. И во сне — злом, сизом, пропитанном дымом и кровью — с неба рубиновый дождь — Цзян Чэн нагрезил себе стены. И целая стена рухнула на голову того ублюдка. Все стандартные осмотры два раза в месяц Цзян Чэн ненавидел и зорко следил — шестнадцать секунд, восемь — до свидания. — Я думал пригласить Хуайсана, — помолчав, говорит Вэй Ин. — Мы его знаем двенадцать лет, и он… не станет лезть к тебе в голову просто так. Цзян Чэн трёт переносицу. Его жутко клонит в сон — в грёзы — леса и деревушки Юньмэна — ночной аметистовый бархат — тишина и покой, — но он знает, что никто ему не позволит уснуть, чтобы грезить. — Зови, — устало отмахивается он. — И позови врачей, если я сейчас не усну, то точно придушу кого-нибудь. — Тебе нельзя спать сейчас, — Вэй Ин хмурится, глядя на часы на запястье. — Ты лишь полтора часа как проснулся. — Ты заебал, — коротко отвечает Цзян Чэн. — Немедленно зови ко мне докторов. Когда через шестнадцать минут он проваливается в сон, почему-то вспоминается песня его матушки. И лепестки улетают на север, И начало предвещает конец, Но, мой милый, будь же уверен Все мы следуем зову сердец.