сотканные из снов

В себя Цзян Чэн приходит медленно и нехотя. Пустота вместо снов — густота чернильная — что спишь, что не спишь, она повсюду, — утомляет. Усыпляет. Вшивает на подкорку чувство бесконечной усталости. Как будто нет никакого времени между засыпанием и пробуждением. Но — наконец-то — вокруг не всё в стерильном белом цвете. Обыкновенный потолок. На стыке со стеной Цзян Чэн замечает паутину. Он садится в кровати, уставший и разбитый — голова скрипучая и тяжёлая, — и рассматривает комнату. Она медленно меняется на его глазах, превращаясь в знакомую и родную комнату в Юньмэне. Сирень и клевер — шторы, покрывала и кресла. На полу появляется ковёр с клановым знаком. Цзян Чэн чувствует такую страшную тоску, что она начинает душить. Он мог бежать из Пристани Лотоса, но она никогда не оставляла его. — День будет тяжёлым, — бормочет он. Натянув футболку — Вэй Ина, судя по всему, потому что в его гардеробе не водилось одежды с надписями "будь выше смерти — умри до того, как она придёт за тобой!" — и свободные серые штаны, Цзян Чэн открывает дверь и выходит в залитый янтарным светом коридор. Пахнет выпечкой. И — немного — супом. Смутно можно расслышать щебечущего Вэй Ина. Очень, очень тяжёлым. Спускаясь вниз, Цзян Чэн неосознанно потирает средний палец. Цзыдянь ему так и не вернули. Вспыхнувший гнев — ветви хлыстом по груди, — похож на раскаты грома. Вэй Ин обнаруживается на кухне. А рядом с ним — Не Хуайсан. Тот сидит, чуть обмахиваясь веером, и с улыбкой кивает на всё, что произносит Вэй Ин. Но его цепкий взгляд — змеиная внимательность, сканер ситуации, — мгновенно проходится по Цзян Чэну. — Привет, — говорит он с улыбкой. — С возвращением в мир нормальных людей, Цзян-сюн. Мы с Вэй Ином тут пытаемся сообразить еду, но ты здорово нам планы подпортил своим эмоциональным фоном, плита внезапно исчезла. Не знаешь, как её вернуть? Стены угрожающе скрипят — Цзян Чэн падением в воспоминания — кухня и всё в золотом свете — тёплая улыбка сестры, Вэй Ин сидит на столе и болтает об учебе, — и кухня вновь преображается. Теперь она похожа на кухню в Юньмэне. Сирень и прозрачные шторы в ирисах. Он замечает, как рябь скорби проходит по лицу Вэй Ина, прежде чем затухнуть. — Привет, — коротко отзывается Цзян Чэн и сворачивает в гостиную. За окном — деревья и едва различимая граница барьера. Сдерживающий фактор, как сказал Вэй Ин. Можно войти — нельзя выйти. Он проводит полчаса, бездумно пролистывая книги и изучая все ходы в доме — коридоры вьются, дом, хрипя, трансформируется во что-то, — и в итоге выходит на террасу. Начинается снег. Цзян Чэн удивлённо ловит снежинки — ладонь раскрытая и белые хлопья, — и — иголки боли, бездольной и безвольной, — понимает, что это тоже его подсознательное. (когда Яньли пострадала тоже шёл снег) — ...и вот я ему говорю: хочу я таскать вееры и буду! А Цинсюань мне — о нет, Не-сюн, это же моё оружие, как ты можешь! Вэй Ин звонко смеётся. Прозрачный — ручейки по весне — смех, возвращающий не в реальность, но в грёзы, где ничего не случилось. Цзян Чэн возвращается на кухню. Разговоры смолкают. — Я могу здесь грезить? — коротко спрашивает он. Хуайсан задумчиво раскрывает веер, пряча за ним выражение лица. Чуть обмахивается. Смотрит на него — тот же пристальный взгляд. — Можешь, — в конце концов, отвечает он. — Я здесь, чтобы предотвратить всякие курьёзы. Например, если тебе приснится слон. Вэй Ин сдавленно хмыкает. Цзян Чэн мажет по нему взглядом — его плечи напряжены, а на лице — месиво фальшивого и больного, — и отворачивается. — Класс, — он замолкает и стучит пальцами по столу. — Кто ещё будет меня контролировать. Хуайсан закрывает веер и его беззаботный взгляд тяжелеет. — Ты, по-моему, не понимаешь, в какой ты ситуации, — мягко говорит он. Мальчишка, который не мог призвать ни огня, ни воды, превратился в юношу, способного подчинить волю человека. Мальчишка, который был наследником одной из величайших семей магического Китая, превратился в неконтролируемый аттракцион сновидений. Мальчишка, который сиял так ярко и был обожаем всеми, превратился в юношу с огромной ношей на плечах и вечной тоской по прошлому. Как же глупо. — Вэй Ин с боем вытащил тебя из больницы с поддержкой семьи Лань, главы Юэ — если тебе интересно, мне его кошмарно жаль, — и Мэн Яо, — Хуайсан чуть склоняет голову набок, — а ты им нужен в этой лаборатории, Цзян-сюн. Так нужен. Хочешь пустить все наши усилия псу под хвост? — Хватит, — резко произносит Вэй Ин, — Цзян Чэн здесь. Он в безопасности и ему просто нужно время привыкнуть. Мало радости застрять в четырех стенах с неизвестным проклятьем в крови и с, — он поджимает губы и хмурится. Продолжает что-то помешивать в кастрюле. Цзян Чэн хочет сказать: да, я не хочу, чтобы ты здесь был. Цзян Чэн хочет сказать: как же правильно ты всё подметил. (но на самом деле он хочет сказать: я просто устал и не хочу оставаться здесь, взаперти, ты тут ни при чем) Но, конечно, он ничего не произносит. — В любом случае, — как ни в чем не бывало продолжает Хуайсан, — мы готовим суп. — Я готовлю, — возмущённо поправляет его Вэй Ин, — ты сидишь мне сказки рассказываешь про свою веерную вражду с Цинсюанем! Хуайсан фыркает. Словно щелчок пальцев — и Хуайсан в этой серой худи и рваных джинсах, — знакомая со времён учебы картинка. Цзян Чэн молча поднимается и уходит наверх. Он хочет проснуться — лицом в ладони ткнуться обессиленным, бездомным отныне псом, — и услышать: вот голоса пастельные переплетаются в себе, вот смех рождается и крадётся по комнатам. Он засыпает, едва опустившись на подушку. /// — Эх, Вэй Ин, — со вздохом говорит Хуайсан, — это будет личный крошечный ад во плоти, и я, конечно, заинтересован в этом доме и всей этой чепухе, но ты уверен, что мы вообще сможем его тут удержать по-настоящему? Вэй Ин смеётся. Пулями этот смех рикошетит ему в грудь — деликатности в боли нет никакой, — и он смотрит на Хуайсана так, как смотрел когда-то на Цзян Чэна в тот день. Это — проклятое знание, что ничего изменить больше нельзя. — Если не сможем, то это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. Хуайсан сухо улыбается. Он, кажется, не впечатлен от слова совсем. — Чересчур драматично, Вэй-сюн. Сдохнешь ты — и под откос полетит куча вещей. Вэй Ин отворачивается, не отвечая. /// Дороги вырастают впереди. Цзян Чэну кажется — облака падают хлопьями снега. Покореженные машины, объятые огнём, проезжают мимо. Небо, алеющее не то от пожара, не то от пролитой крови, похоже на прогнившее яблоко. Он думает: птицы. И птицы — от чаек до невозможных причудливых созданий с крыльями, — заполняют окружающий мир. Вороны кричат и когтями цепкими — в крошечных воробьёв. Мимо проносится машина. Нет, думает Цзян Чэн панически. Он начинает бежать за ней — блистающий чёрный, окна чуть приоткрыты — затушенные криком вороном голоса витражами рассыпаются — настоящими осколками на дороге, — и потом потом машина подрывается на месте. Цзян Чэн останавливается. В груди — кровоподтёк и дыры от пуль — боль льнёт котёнком-крошкой, — и Цзян Чэн падает на колени. Машина горит. Крик его матери пощечиной размашистой. Когда с неба начинает капать кровь, Цзян Чэн уже на ногах и бежит прочь. Вороны летят за ним — схватить и наказать, — и их карканье превращается в обвинительные речи. Он валится на землю — небо любуется, похожее на зарево пожара, — и вороны набрасываются на него, крича проклятья. — ...сказал подъём! Цзян Чэн открывает глаза, задыхаясь, и комнату наполняют кричащие вороны. Хуайсан — всклоченный. Изумрудно-охристые искры сыплются у него из пальцев. Радужка его глаз — тех же оттенков. Мята и корица. Вороны пытаются напасть на него, и Хуайсан взмахом руки откидывает их в сторону. — Ты не сдох, а должен был, — каркает одна из ворон, — маленький ублюдок… Вэй Ин — появление вспышкой, — по щелчку пальцев превращает всех птиц в кровавую кашу. Он тяжело дышит, и дрожь — чуть заметная — как эхо в колодце, как распадающиеся на закате облака, — медленно уходит из его тела. Цзян Чэн садится в кровати и стирает с лица атер. Его совсем немного. Ещё несколько грёз — и несколько вытащенных войн с самим собой — обнажённое и запредельно честное в своей самоненависти, — и всё закончится. Хуайсан отряхивает руки. — Проще мёртвого поднять, чем тебя разбудить, — он чуть склоняет голову. Взгляд у него до невыносимого мягкий. — Ох. С потолка начинает идти снег. Белое — одеяла и холод — долог путь домой, когда и дома-то нет. — Он тёплый, — удивлённо замечает Вэй Ин. Собирает горсть и зачем-то — дурак — пробует на вкус. — И солёный, — тихо заканчивает он. Снег — горькое отражение — горящее небо, горящие машины — и зеркал никаких не надо. — Будешь есть то, что производит этот дом, и умрешь, — радостно произносит Хуайсан, — потому что… — Да, я знаю, — Вэй Ин с неловким смешком отряхивает руки. — Что ж… мы приготовили обед, Цзян Чэн, но сейчас уже ужин, так что, наверное, правильнее будет сказать, что мы приглашаем тебя на ужин. Тот устало вздыхает и трёт лоб. Фантомность мигрени уже где-то таится в висках, чтобы после превратиться в настоящую головную боль, но эти вырванные часы сна — хорошая отсрочка. — Надеюсь, что это отрава, и я умру быстро, — сухо произносит Цзян Чэн. Никто не заговаривает о воронах и их словах. /// На кухне обнаруживается Цинсюань. Он что-то читает в своём телефоне, время от времени подцепляя палочками макароны и тефтели. Беззаботность — его сестра. Его улыбка — успокаивающее явление, заземляющее. Как-то хочется глупо ворчать из-за его непоседливости и улыбок высоковольтным. Как будто нет других бед. Как будто вообще ничего больше нет. (Цинсюаня наверняка прислал Юэ Цинъюань для краткосрочной проверки — не ломаются ли стены, не бьется ли кто-то — битое стекло и искореженный скелет, — все ли целы; Цзян Чэн его уважает просто потому, что Цинсюань никогда не будет смотреть сверху вниз и ожидать какого-то кровавого кошмара) — Я начал без вас, — говорит Цинсюань, — и особенно без тебя, Не-сюн, — он красноречиво смотрит на веер, болтающийся на поясе джинс Хуайсана. Тот ярко улыбается. — О, Ши-сюн, приятного аппетита. Мой веер всё ещё выглядит на порядок лучше твоего, кстати говоря, не считаешь? Цинсюань откидывает свои волосы, собранные в высокий хвост, себе за спину. Цзян Чэн замечает, что у него подведены глаза. — Не считаю, мой дорогой Не-сюн, потому что у меня есть полная коллекция с лепестками сакуры и океаном небес, а у тебя? Они ввязываются в какой-то бессмысленный спор — что-то о краже и возмутительном поведении на аукционах, — и Цзян Чэн рассеянно спрашивает: — У них что, всегда так? Вэй Ин облизывает губы. — Ну, не то чтобы, но… в общем и целом да. Ты же знаешь, что они долгое время росли где-то поблизости, раз Не Минцзюэ и Ши Уду работали много лет вместе и почти, ну, дружили. Ну, вот и вылилось всё в споры о веерах. Цзян Чэн приподнимает крышку с кастрюли. Суп из лотоса пахнет даже не вполовину так, как когда-то — может, потому что в воспоминаниях всё всегда лучше, а может из Вэй Ина действительно никакущий повар, — но выбора, в общем-то, и нет. Вэй Ин ещё немного рассказывает — осторожно, как по полю с минами кружит, — пока Цзян Чэн не просит замолчать. — Знаешь, шицзе… — Вэй Ин вздыхает, ссутулившись сразу, — она спрашивала про тебя, когда я был у неё. В горле — зимняя простуда. Как будто уксус залили и не выплюнуть. — Она постоянно спрашивает про тебя, — продолжает Вэй Ин, переплетая пальцы. Прядь волос падает с его плеча. Он не смотрит на Цзян Чэна, словно один взгляд — черта яркая проведена — чёрт с ним с бессилием и яростью, — и случится страшный ядерный взрыв. Хочется скалиться глупым ртом, извергающим только проклятья — злобой как хлоркой вода пропитана — как небо в кремовом платье на рассвете, — но это его сестра. — Я рассказывал ей, что у тебя всё нормально. На миссии ходишь, Гуанъяо навещаешь… — У этого придурка другое имя, — хрипло перебивает его Цзян Чэн. — Глава он области или нет. Страшным — вой и визг колёс — схлопывается вся боль и не помещается в груди. Хочется убаюкать её в ладонях — и шею переломить ей, такой ненужной и нездешней. — Мэн Яо, — послушно поправляет себя Вэй Ин. — Прости, я просто… это из-за него шицзе и… Цзян Чэн вдруг смеётся. Смех похож на наждачку по стеклу. Солнечные дни. Пруд лотосов. Птицы садятся на деревья. Их пение — жемчужный звук в бархатном рассвете. Куда это ушло? — Давай потом поболтаем о том, кто в чём тут виноват, Вэй Ин, — Цзян Чэн откидывается на стуле, скрестив руки. А потом, помолчав, спрашивает: — Как она? Вэй Ин рассказывает. И о прогнозах врачей — честных и безутешных — возможно, она никогда не сможет покинуть Ланьлин, — и о том, как солнце наполняет её улыбки и смех, и о том, как печалится она из-за невозможности увидеть брата. (— Вы — сновидец, господин Цзян, — с бездушной улыбкой, в которую врач пытался вложить хоть что-то кроме равнодушия, произнёс лечащий доктор, — и мы не знаем, как слабый организм вашей сестры отреагирует на появление такого же раздражителя как тот, который привёл её в этом состояние. Вэй Ин, стоявший рядом, побледнел. — Вы хотите сказать, — схватившись за стену, прохрипел он, — что Цзян Чэн не сможет навещать шицзе? — Вы носите подавляющий магию браслет, — врач кивнул, — а сновиденье невозможно подавить. То, как они произносили это — с голодным восторгом исследователей — с жаждой разобрать его на молекулы, — вывело Цзян Чэна из себя. Он развернулся и подошёл к стеклу, за которым лежала его сестра, опутанная магическими нитями. Она никогда не сможет выйти за пределы резиденции семьи Цзинь— благо, если сможет ходить вообще. Маленькая и бледная — она лежала там, за стеклом, и сражалась за своё право жить. Магический огонь выжег у неё магическое ядро и отравил своим дымом. Никто не мог понять, как его вывести из её организма. Из её — и её мужа. Цзян Чэн прислонился лбом к холодному стеклу. Стоя там, так неизбывно близко — так невыносимо далеко, — он почувствовал, как боль скучающе тащит его по ржавым отравленным лезвиями. Он почувствовал, что им предстоит разлука. И долгое, как все истории, что хранят в себе реки, прощание. С того момента он перестал называть Юньмэн своим домом — и перестал жить там, перебравшись в Лицзян) — Она знает, почему я не могу появляться, — глухо бормочет Цзян Чэн. — А с Цзысюанем?.. Вэй Ин кривится, а потом вздыхает, словно смирившись. — Он не приходил в себя ни разу. Но его состояние стабильно. Может быть, однажды он… очнётся. Цзян Чэн представляет себе: дом полон голосов; немеркнущий смех; небо — не свинец и копоть; выкрученная яркость — бьющий в глаза голубой; малахитовый и изумрудный; все — жизнь; все — живы; И от этого искристого внезапно становится нечем дышать. Может быть, грёзы — сновиденье, — были дарованы самым несчастным людям, чтобы они могли раниться и горевать, и тосковать, зная: этого не воплотить и не вытащить по-настоящему. — Передай ей, что я скучаю, — отхаркивая слова словно отраву, говорит Цзян Чэн. Вэй Ин вдруг смотрит на него — глаза ясные и несчастье в них — олово и свинец — отлить пули и очередью, — и тихо произносит: — Что с нами случилось? Цзян Чэн, не моргая, отвечает: — Ты. И несчастье уступает дорогу горечи. /// Ему снятся поля и реки. Не Юньмэн — что-то более далёкое и незнакомое. В небе — небрежный белый росчерк. Как будто кто-то падал и этим проделал в небесах бесконечный след. — А-Чэн. Цзян Чэн смотрит в ртутную гладь реки, превращающуюся в звёздное небо. — А-Чэн, ты меня слышишь? Он закатывает штаны —без Цзыдяня так непривычно, но он не помнит, где его оставил, — и осторожно заходит в реку. Вода — парное молоко. Звёзды в воде разбегаются. — А-Чэн, давай вернёмся домой. Он задерживает дыхание и ныряет. Голос — тоска и мягкое звучание колокольчиков, — зовёт за собой. В густой черничной темноте воды — его сестра. Она протягивает руки и говорит: — Давай вернёмся домой. А-Чэн, прошу. Он хватает её за руки и тянет на себя. Безвольная и слабая, она словно цветок, что клонится к земле, оказывается у него в руках. Цзян Чэн держит её и боится отпускать. Он помнит: если отпустит, то уже никогда не сможет вернуться домой. Вернуться к ней. — Я не хочу умирать, — шепчет она. — Может быть, ты умрёшь за меня, А-Чэн? Тот — плен и покорность, — кивает. А-Чэн, обещай мне, что ты позаботишься о себе, хорошо? Увлекаемый куда-то в темноту — спасительное, бесконечное, — он вдруг вспоминает эти слова. Однажды я вернусь, А-Чэн. Всё будет хорошо, я обещаю. Цзян Чэн открывает рот. Вода — вместо воздуха. Он захлёбывается, и тонет, и идёт ко дну, и не может дотянуться. А потом всё заканчивается, и Цзян Чэн просыпается, выплевывая воду, что похожа на лимонный сок. Он кашляет — его трясёт, как от озноба — время-фитиль, память-бомба, — и никак не может перестать. С кончиков волос капает вода. Всё вокруг пропитано речной сыростью. Цзян Чэн устало трёт переносицу. Последний спазм скручивает его — горло дерёт от соли и отравы — полынь, тысячелистник, — и он замирает. На полу лежит его сестра. /// — Какого хуя! — это первое, что говорит Вэй Ин в каком-то абсолютном ужасе. В пижаме и с завязанными в пучок волосами он кажется инородным объектом в комнате, где лежит нагреженный труп Цзян Яньли. — Не ори, — шипит Цзян Чэн. — Мне нахер не нужно, чтобы сейчас проснулся Хуайсан. Копаться в моей голове будет как-нибудь потом. Или Цинхуа, избавь меня от этого! Вэй Ин не отводит ошарашенного взгляда от Яньли. Она — точная копия себя шесть лет назад. Задолго до трагедии, забравшей у неё всё. Только вздутая от воды — синюшный оттенок кожи, почему-то закатившиеся глаза, — и — мёртвая. — Какого хера, — тупо повторяет Вэй Ин. — Как часто тебе снятся мёртвые родственники Цзян Чэн? Как часто тебе снится… Он — выдернут из сна. Другого, безопасного — без армагеддона вместо покоя, — и потому счастливого. — Твоя смерть? Смерть родителей? — резко спрашивает Цзян Чэн, стаскивая с себя мокрую футболку. — Часто, блять. А теперь заткнись, потому что мы должны придумать, как… Внезапно в голове начинает звенеть. Кипяток боли окатывает с ног до головы. — Цзян Чэн? — тревожно спрашивает Вэй Ин, делая шаг вперёд. — Ты меня слышишь? Цзян Чэн! Он хватает его за плечи — отчаянный, практически умоляющий зов, — пытаясь привести в сознание. Из носа у Цзян Чэна течёт атер. — Вэй Ин? — слабо зовёт он. — Почему наша сестра… Приступ кашля мгновенно ставит его колени — игривый толчок в грудь — рёбра в крошку, — и Вэй Ин обнимает его. — Всё хорошо, — панически бормочет он. — Эй, Цзян Чэн, ты помнишь, как Хуайсан разбил окно? Я тогда хохотал, а ты ругался, потому что знал, что нам прилетит от господина Ланя, тот ворчливый старикашка, да? Помнишь? Сверхновые — одна за одной. Как будто кинуть спичку в керосин — и спалить всё дотла в оттенках кармина. — Это было… неделю назад… конечно, я помню, при… — он жмурится и пытается дышать. Стены становятся кирпичными, а пол идёт трещинами. Мгновение — и под ними не остаётся опоры. Вэй Ин обхватывает Цзян Чэна — до синяков, в тупом приступе отчаяния, — и они летят вниз, скатываясь по лестнице, и дальше, и дальше, падая куда-то глубоко вниз. — Я держу тебя, — бормочет Вэй Ин, а потом наступает темнота. /// Потолок каменный. Бетонный, мерзко-серый, словно в подтёках от воды. Цзян Чэн рассматривает его с каким-то тупым чувством незавершенности и незащищённости. Мысль — назойливая муха об окно — зудит на подкорке, но поймать её никак не удаётся. Словно бы что-то важное надломилось и оставило его в густом темном лесу. Он спускает ноги на пол и морщится. Пол тоже каменный. Внезапным выстрелом — Яньли. Ему приснилась сестра, которая хотела его убить — сновиденье пыталось его убить, — и он проснулся, и позвал Вэй Ина, а потом… Ничего. Дом весь холодный — буквально холодный, на стенах иней и за окном вьюга, — и Цзян Чэн трёт лоб. На той же кухне, только с другим расположением мебели, сидит Вэй Ин, зябко поводя плечами. Пальцами — в кружку с чем-то горячим. У него синяк наливается на скуле, да и весь он выглядит потрепано. — Что случилось? — без всяких напрямую спрашивает Цзян Чэн. Он заглядывает в гостиную — Хуайсан серьёзно беседует с Шан Цинхуа, магом крови, который при первой же встрече сказал, что будет держаться подальше и не полезет, если совсем не долбанет катастрофа — как будто Цзян Чэн никогда с ним не работал, ради бога, — и возвращается на кухню. Вэй Ин следит за ним из-под опущенных ресниц. Взгляд у него — блуждающий и какой-то больной. Он вздыхает. — Проклятье, — неохотно говорит он. — Тебя шибануло прям ночью, причем комплексно так. Сначала ты забыл, где ты. А потом случился всплеск магии и дом буквально посыпался. Мы километр летели вниз под землю, пока ты не потерял сознание. Цзян Чэн тупо кивает. Вот значит как. Остаток дня проходит в тумане — Вэй Ин и Хуайсан заполняют отчёты, которые требуют Вэни и больница, потом пытаются приготовить поесть, но плита отказывается зажигаться, и всё словно в серой массе, как будто глубоко под водой — угольки мнимого спокойствия — чиркни спичкой и подожги. — Я это ненавижу, — говорит Цзян Чэн, когда Вэй Ин, сдавшись, применяет магию подогревает воду, подвесив кастрюлю над горящей ладонью. Хуайсан, в тапочках и махровом свитере черного цвета, хмыкает. — Я тоже, — соглашается он. — Если хочешь, я мог бы поставить тебе стены в голове. Чтоб всплески били не так сильно. — Через мой труп, — рычит Цзян Чэн. — Только через мой труп кто-то влезет ко мне в голову, ясно? Хуайсан пожимает плечами, но не начинает спорить. Наверное, выжидает момент, когда другого выбора вообще не будет и придётся сдаться. У него как раз такой взгляд: водянистое ничто, а на дне — угольки тлеющей уверенности, что однажды Цзян Чэн придёт к нему. Вэй Ин смотрит на Цзян Чэна так, как смотрят на начало катастрофы. Со смирением и ожиданием. (его Цзян Чэн сейчас ненавидит, пожалуй, больше всего)