сотканные из снов

В среду Хуайсан обманом приводит Яо. Тот рассматривает дом, в котором внезапно цветы — сквозь деревянные половицы желтеющими головками. Ирисы, одуванчики, тюльпаны. Вэй Ин отсиживается у себя, потому что они с Цзян Чэном поругались утром — не из-за Яо, но и из-за него тоже, — и этому рады все в доме. Новые катастрофы — планеты с орбиты, метеоритный дождь, что в крошку дома, — никому пока не нужны. От предыдущих бы отдохнуть, выдохнуть, набраться сил. — Мрачно, — подводит итог Мэн Яо, осторожно улыбаясь. Цзян Чэн вдруг чувствует себя лучше — легче в переизбытке постоянного напряжения, — и дом мягко скрипит, меняясь. Стены покрываются лиловыми обоями в золотистый пион, а пол — мгновенная мягкость ковров. Из окна льётся свет. Вэй Ин вопит и ругается — изменения коснулись всего дома, трансформировав диван, на котором он лежал, в узкий стул. Улыбка пропадает с лица Мэн Яо на мгновение — немного горечи и вины в уголках губ, — и Цзян Чэн знает это чувство. Иногда он просыпается с ним и засыпает, вспоминая все трагедии, которым он стал причиной. В конце концов, однажды он чуть не убил Лань Сичэня. В конце концов, он убивал десятки. — Не стой столбом, — ворчит Цзян Чэн. — И если рискнешь открыть рот, я тебе обещаю, что сломаю тебе обе ноги. — Как грубо, — Мэн Яо смеётся. Напряжение в его смехе похоже на натянутую струну у горла — но это то, с чем можно жить. Хуайсан следует за ними мягкой, кошачьей поступью. Не вмешивается, но наблюдает. Два сновидца в одном доме. Один — нестабилен. Второй — уже терял контроль над собой. Яо успевает рассказать новости в Лицзяне, тихо посмеиваясь — его плечи расслабляются, и он выглядит вполне себе комфортно, — когда на кухню выходит Вэй Ин. Температура сразу же падает — холодные, тёмные воды, — и все напрягаются. — Ты, — сухо произносит Вэй Ин. Смотрит на Цзян Чэна — наполовину обвиняюще, наполовину виновато — словно в его рту есть слова, которые он бы хотел сказать, но не может, — а потом стискивает зубы. — Здравствуй, — мягко произносит Яо. В его голосе проскальзывает неуверенность. (Цзян Чэн помнит, как Вэй Ин — ярость и горе в переизбытке, — схватил его за шею, и тёмные призраки появились за его спиной. Мэн Яо не сопротивлялся. Он лишь открыл рот — и Вэй Ин ударил его по лицу, разбивая ему нос, а следующим ударом — губы. Вэй Ин хотел, чтобы он страдал. Цзян Чэн тоже — в конце концов, его сестра, его сестра, была где-то так далеко от него, и он даже не мог больше коснуться её руки. Он вызвал Цзыдянь — искры сирени по весне по полу, — и связал его по рукам. — Я убью тебя, — сказал он практически спокойно — ночная мгла из его снов липким поползла в комнате, — и Вэй Ин ухмыльнулся. Голодно. Довольно. Его глаза полыхали яростью. Сичэнь появился в момент, когда призраки Вэй Ина были готовы наброситься на Яо. — Что вы творите? — его гнев — ошеломление чужими действиями, — наполнил комнату звенящей тишиной. Мэн Яо повернул голову и чуть качнул ей. Словно разрешая убить себя — и Цзян Чэн хотел этого больше всего. Но это был Лань Сичэнь — и он неохотно и медленно призвал Цзыдянь обратно. Искры потухли, оставшись в груди. — Глава семьи Цзян, — спокойно произнес Лань Сичэнь, — я бы попросил вашего брата отозвать своих призраков. Пока я не заставлю его сделать это сам — он не произнёс этого, но по тому, каким спокойным лицо Сичэня стало, Цзян Чэн понял. Вэй Ин обернулся — глаза блестели темно-алым, лицо в сплошной агонии, — и выплюнул: — Ты должен был следить за ним! Он почти убил своего брата и нашу сестру, Лань Сичэнь, я не… Тот даже не моргнул. Вэй Ин схватился за голову, меняясь в лице, и призраки — тёмная субстанция и кроваво-красные рты, — растворились. Цзян Чэн зарычал. — Приношу извинения, — сказал Сичэнь, впервые не подразумевая этого, — но, кажется, вы собирались причинить А-Яо огромный вред. Как глава семьи Лань и… — он замялся, явно недолюбливая это, — и его смотритель, я не могу допустить чрезмерного насилия на своей территории. Точно, вдруг вспомнил Цзян Чэн в тот момент. Лань Сичэнь — маг разума, занимающий первую строчку среди всех по силе, — самолично вызвался следить за Мэн Яо. — Ты не уследил за ним, — холодно произнес он, — и он навредил нашей сестре. Цзян Чэн сдерживал себя по одной причине: оказаться в лаборатории из-за вспышки гнева он не хотел. Его разберут на части, заставят не спать и атер, атер сожжёт его изнутри. — Я знаю, — медленно произнёс Сичэнь. — Но разве вы, господин Цзян, не должны лучше всех понимать его? Вэй Ин поднялся на ноги. Усталость вдруг резкими тенями рессекла его лицо — скулы и веки, даже уголки его губ, — и он спросил: — Какое наказание понесёт этот сновидец? Цзян Чэн не хотел чувствовать хоть что-то кроме гнева и отвращения — но внезапно почувствовал. Внезапно это слово — проклятье в твоей крови, в твоём нутре, спящее — сотканное из снов — весь ты соткан из снов, — напомнило Цзян Чэну о том дне, когда он впервые узнал, кем он является. Он ранил трёх людей — двое провели несколько дней в тяжёлом состоянии после, — но никто не пришёл по его голову. Может, потому что он только потерял родителей и его жалели. А может, потому что— Это не имело смысла. Никакого. И тем не менее. Сновидец. — Как только я выясню, как произошёл несчастный случай, господин Вэй, А-Яо будет передан под трибунал Верховного Совета, если проверка покажет, что он сделал что-то специально. В случае, — Сичэнь перевёл взгляд на Мэн Яо, который медленно поднялся и сел на больничную койку. Этот взгляд, вдруг понял Цзян Чэн. Осознание ударило его под дых. Лань Сичэнь не хотел, чтобы ему вредили — и не видел в нём опасности. — В случае, если окажется, что он больше не способен грезить без угрозы другим, А-Яо будет помещён в… — В лабораторию в Цишане, — вдруг закончил за него Цзян Чэн и поразился себе. Он должен был хотеть этого. Наказания. Смерти. И он желал, чтобы Мэн Яо заплатил за всё, но. Там — в золотом доме, утопающем в пионах и солнце, — был его брат. Цзинь Цзысюань тоже пострадал и пострадал хуже Яньли. Тяжесть осела у него в животе камнями — мимолётная жалость, мелкое сочувствие, — и Цзян Чэн сглотнул. Вэй Ин выглядел удовлетворенным ответом. Потом он вздохнул. — Я хочу поговорить с ним, — медленно сказал Цзян Чэн. — Лань Сичэнь, позволите? Гнев всё ещё прятался среди его рёбер, затаившись, но он мог с этим справиться. Ему лишь нужно было постараться. — Я не уверен, что это хорошая идея, — произнёс Сичэнь, глядя на Мэн Яо. Тот вдруг покачал головой. — Сичэнь, всё хорошо, — у него был хриплый голос. И очень усталый взгляд. Вэй Ин вздохнул вновь. — Я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, — сказал он, а потом посмотрел на Сичэня. — Значит, глава семьи Лань нарушает собственные правила, да? — он тихо засмеялся, не обвиняюще. Спокойно. — Спасибо, что остановил, глава Лань. Правда. Его голос звучал искренне — и Цзян Чэн с удивлением осознал, что Вэй Ин озвучил его собственные мысли. Впервые с — Прости, Цзян Чэн, но это момент, когда ты узнаешь правду, — их чувства вновь синхронизировались. — Десять минут, — произнёс Сичэнь. — Лань Сичэнь, — Мэн Яо поморщился, потирая горло. — Всё нормально. Ты почти убил мою сестру. Ты почти убил своего брата. Как ты можешь с этим жить? Как мы, сновидцы, вообще можем жить? Когда за Сичэнем и Вэй Ином закрылась дверь, Цзян Чэн медленно выдохнул. Идея начинала казаться провальной — тупой и неподдатливой со всех сторон, — а потом Мэн Яо сказал: — Я сожалею. Мне правда… очень жаль. — Что тебе снилось? — тихо спросил Цзян Чэн, и боль сжала его грудь. Из отчётов он знал, что там был огонь, который никто не мог потушить. И его сердцем был — сон — грёзы — Мэн Яо. Он не хотел его прощать. Он хотел его простить. Тот горько хмыкнул. — Я даже не помню, как заснул, — признался он. — Помню только, как А-Ли предложила мне отдохнуть, раз уж Сичэнь был в дороге к дому. А после ничего. Цзян Чэн нахмурился. Покрутил Цзыдянь на пальце. — Расскажи мне всё, что ты помнишь, — сказал он. С этого и началась их история. С разбитых губ, с нелепого прости и с попытки услышать) Вэй Ин стискивает зубы. — Здравствуй, — он делает глубокий вдох. — Что ж, у нас должно быть четыре кружки, правильно? Если нет, то Цзян Чэн с радостью создаст нам одну. Мой диван превратился в стул, так что пусть какой-нибудь ножик превратит в кружку. Кофе, чай? Есть какао, но я не помню даже, сколько ему лет, ха-ха. Что скажешь, господин Цзинь Гуанъяо? Вэй Ин поджигает плиту щелчком пальцев — весёлая — нитки белые, крахмальные, — улыбка слегка дрожит у него на губах. Он пытается. — Кофе, — тихо отвечает Яо. — И… Называйте меня Мэн Яо. — Мы одногодки, — Вэй Ин цокает языком, выдвигая ящики. Хуайсан раскрывает веер. Цзян Чэну любопытно, что он думает обо всей этой суматохе — хрипящей, прогнившей, — по шее мурашки от сюрреализма, — и вопрос почти срывается с его губ. — Одногодки же, да? — Вэй Ин всё ещё не поворачивается. — Ну, мы с Цзян Чэном да. — Я на два года старше, — мягко произносит Яо. Вэй Ин энергично кивает. Чашка падает из его рук и рассыпается на осколки. — Вэй-сюн, — говорит Хуайсан внезапно, — ты переигрываешь. Цзян Чэн переплетает пальцы. — Я не могу, — глухо отзывается Вэй Ин. Опускается на пол, чтобы собрать осколки, и выглядит совсем потерянным. — Вам нет нужды стараться, если вы не хотите меня видеть, — говорит Яо, помолчав. Вэй Ин яростно качает головой. — Я же сказал, — слабо отзывается он, — что мы… я Вэй Ин, не обращайся ко мне на "вы", Мэн Яо. Цзян Чэн переводит дыхание. Если бы на его пальце был Цзыдянь, то здесь бы всё искрило. /// Через час Яо кивает на террасу, и Цзян Чэн выбирается вместе с ним. — Итак, — Яо вытягивает из кармана джинс пачку сигарет, — мы в тупике. Даже Сичэнь не может ничего сделать, А-Чэн. Цзян Чэн хмурится. — Совсем ничего? — спрашивает он. — За полгода мы вообще не продвинулись, Яо, это, блять, большая проблема. Тот качает головой. Дым уплывает. От него отдаёт горечью и лимоном. — Все следы ведут в Цишань, — Яо затягивается, откидывая голову на спинку кресла. — Но ни как туда пробраться, ни хотя бы что там искать — непонятно. Цзян Чэн рычит, и дом медленно идёт рябью. Не время злиться. — Всё по-прежнему с грёзами? — спрашивает он вместо разочарованных слов об их очередном провале. Мэн Яо кивает. Он выглядит почти расслабленным, но его левая рука — на бедре, где лежит кинжал. Два сновидца без присмотра — им не поздоровится, если кто-то узнает об этом. — Сколько бы Сичэнь не пытался понять, что не так в моих воспоминаниях, ничего не получается. Он сказал, что там просто пустота. Просто пустота, представляешь. Столько лет прошло, а всё, на что мы натыкаемся, это тупики. Они молчат — тишина махровым одеялом в утешение вокруг них, — пока Хуайсан не заглядывает к ним, тут же морщась от дыма. Яо фыркает. — Тебе пора, — говорит Хуайсан. — И, боже, убери этот дым уже, тут дышать нечем. Цзян Чэн и Мэн Яо обмениваются улыбками — одна чуть слабее, другая озорнее, — и поднимаются со своих мест. — Когда я смогу прийти вновь? Хуайсан раскрывает веер, обмахиваясь им. Только сейчас Цзян Чэн замечает, что у него чуть подведены глаза. — Через четыре дня, думаю, — в конце концов отвечает он, — но опять не больше, чем на три часа. Я вообще не был уверен, что дом не рухнет от двух сновидцев, но, видимо, всё в порядке с этим. Яо смеётся громче. — Каждый раз, когда ты говоришь о сновидцах, это похоже на ту шутку с "вы испугали деда", А-Сан. Как же ты согласился тут вообще жить? Хуайсан улыбается — его глаза блестят лукавством — вишнёвое вино сладким на языке от ещё не сказанного, но очевидного, — а потом говорит: — У меня личный интерес, скажем так. /// Вэй Ин не появляется Цзян Чэну на глаза до следующего утра. Они сталкиваются в гостиной перед завтраком, и Вэй Ин поджимает губы. — Я старался, — говорит он в итоге. Цзян Чэн хочет съязвить — и что, по голове тебя что ли погладить? Но слова — косточки винограда или чего покрупнее, — застревают в горле, больные и не слишком честные. Совсем не справедливые. — Я знаю, — произносит Цзян Чэн, чуть хмурясь. — Я… спасибо. Вэй Ин убирает руки за спину — неуверенность смешивается с нетерпением на его лице, — это Цзян Чэн его так хорошо читает после всех лет или Вэй Ин так плохо скрывает эмоции? — и, в конце концов, спрашивает: — Что изменилось бы, расскажи я тебе всё раньше? Мне жаль, Цзян Чэн, но это момент, когда ты узнаешь правду. — Всё, — резко отвечает он, знакомый гнев густотой заполняет грудь там, где ещё осталось место — в дырах, оставленных болью, — и отворачивается. — Не один ты стараешься. Вэй Ин тихо выдыхает. На его лице — отпечаток горечи. Словно реки коснулись его лица, оставляя свои следы. — Я знаю, — повторяет он то, что Цзян Чэн произнёс сам ранее. — Я знаю. — А я не знаю, — заглядывая в гостиную, сообщает Хуайсан. Весёлая улыбка на губах — ахающая ветренность, хитринка в чуть опущенных глазах. — Но очень хочу. Что обсуждаете? Ах, я уже скучаю по Мэн Яо, Цзян-сюн, ты выглядел чуть радостнее. И, боже, не хмурься так много. Хуайсан подходит и мягко стучит веером по его лбу. Улыбка мельчает, становясь острее — ещё не опаснее, но сирены воют, и где-то грядёт сильный шторм, — перед тем, как вновь превратиться в открытую. — Вот и славно, — говорит он. — Пришли отчёты о твоём состоянии, поздравляю, ребята в больницах изображают бурную деятельность, но на самом деле просто пинают хуи. И, Вэй-сюн, Лань Ванцзи просил передать, что у него есть дело к тебе насчёт инцидента в Юньпине. Цзян Чэн смотрит на Вэй Ина — лицо в блеклость от какого-то осознания, — и не впервые ему становится интересно — до болезненного грохота поездов, что разошлись, — как он жил всё это время. — Инцидент в Юньпине был разрешён главой Лицзян, — напряженно отвечает Вэй Ин, делая шаг вперёд. — Юэ Цинъюань, Лань Чжань и я уже всё обговорили. Не понимаю, о чем ты. Хуайсан перестаёт улыбаться — жаркие огни майских пожаров, клокотание ветра среди деревьев, словно гуашью созданных, — и серьезно произносит: — Я знаю. Инцидент в Юньпине — наша общая ответственность и то, что Ванцзи хочет что-то обсудить, значит лишь одно: нам не понравятся грядущие новости. Но я не знаю, что от тебя нужно. И вообще мало, что знаю. — Ты уверен, что всё было… нормально? — с нажимом спрашивает Вэй Ин. В его интонациях — взрывы сверхновых. — Хуайсан. Цзян Чэн приваливается бедром к столу, скрещивая руки на груди. У него возникает стойкое чувство: ему история об инциденте в Юньпине тоже не понравится. Да и должен ли он её вообще знать? Это дело Вэй Ина, не его. Но Юньпин — город под его юрисдикцией. — Ты сомневаешься во мне? — раздражённо спрашивает Хуайсан. — Поверь мне, я и Шан-сюн сделали всё, что можно было сделать. Мы убрали… — он внезапно смотрит на Цзян Чэна так, словно ловит на крючок, — всё, — медленно заканчивает он. В его глазах — неразгаданная тайна хитрым золотом блестит. Он смотрит почти испуганно, пристыженно. Вэй Ин, встрепенувшись, тоже смотрит на него — и Цзян Чэн чувствует что-то очень неправильное в воздухе — хихикающая смерть в кружеве, безмолвный март, обезглавленный тишиной, — потому что он должен знать. — О, вы вспомнили, что я здесь, — насмешливо фыркает он. — Как мило. Но ничего, вы продолжайте. Уголок губ Хуайсана дёргается — рассвет издевательской усмешки, — но он тут же подавляет это. — Точно, — Вэй Ин неловко смеётся, — точно-точно. Классно-классно-классно. — Вэй Ин! — раздражённо рявкает Цзян Чэн. — Что за инцидент в Юньпине? Хуайсан — краем глаза уловить ухмылку расцветающую, — раскрывает веер. — Это не касается семьи Цзян, — хмуро говорит Вэй Ин. — Это… никого вообще не касается, и я был бы очень признателен, если бы ты забыл услышанное. Это мое дело. — Юньпин — часть Юньмэна, Вэй Усянь, — скрипя зубами, произносит Цзян Чэн. — А теперь рискни повторить… А-Чэн, А-Сянь, не бегите так быстро! Цзян Чэн оборачивается. Он уверен, что его сестра далеко отсюда — она в… где она? Мутное, вязкое беспокойство холодит руки — кистью в туши проводит по сердцу, отравляя, — и Цзян Чэн поджимает губы. Хочу быстрее отправиться в академию Гусу, шицзе! Спорим… Голоса растворяются, словно поглощённые настоящим, и Цзян Чэн, обогнув Хуайсана, выходит за дверь. Стараясь нагнать. Стараясь найти. Отчаянно желая услышать ещё немного — смеха, возмущения, фырканья, криков. Кем он стал? Проливший немало крови, перебесившийся в горе и обиде, выгоревший и выцветший — кем он стал? Кем он был. — Цзян Чэн, — осторожным, тихим голосом зовёт Вэй Ин, трогая его за плечо. — Что ты слышишь, Цзян Чэн? — Где моя сестра, — бормочет он. — Где все? — Что ж, он отлично держался, — вздыхает Хуайсан, касаясь веером подбородка. — Цзян-сюн, мне нужно, чтобы ты меня послушал, хорошо? Цзян Чэн — сквозь воду, сквозь вату — большие капли слов набухают в горле, не расцветая, — смотрит на него, не узнавая. — Почему у тебя вообще подведены глаза? Хуайсан удивленно смотрит на него. — Боже, — тихо смеётся он, оправившись от шока, — ты умеешь поражать, не так ли? Хорошо, а теперь тебе нужно уснуть, ладненько? — Вэй Ин тоже когда-то глаза подводил, — сощурившись, сдаёт его Цзян Чэн. — Но у него всё было в разы неаккуратнее. Вэй Ин — возмущение бесспорное, — давится воздухом. — Спасибо за похвалу, Цзян-сюн, — Хуайсан делает шаг вперёд, и его взгляд — латте и пенка, — темнеет. — А теперь засыпай. Он касается веером лба Цзян Чэна и тот, растерянный и обиженный чужими секретами, что не желают быть и его, забывает разом все слова. Вэй Ин подхватывает его за поясницу, осторожно опуская на пол. — Мы должны вовлечь его, — через мгновение, произносит Хуайсан. — Вэй Ин. Я знаю, что уж что-что, а катастрофу в Юньпине ты бы предпочёл унести с собой в могилу, но это дело… не терпит отлагательств. И Мэн Яо… Вэй Ин напрягается — острое, с привкусом уксуса чувство предательства чернильным пятном расползается в груди. Словно все его кости вывернули, облили керосином — и заставили гореть. Он знает, что глава области Ланьлин не виноват, что он не контролировал себя — и злость всё равно отравляет его. — Причём тут он, — его тяжёлый взгляд опускается на запястье Хуайсана, где слабым золотом светит знак смотрителя. — Потому что Яо и Цзян-сюн что-то выясняют. Потому что они оба сновидцы. Потому что Лань Сичэнь последует за своим А-Яо даже на другой конец света. Хватит, — повышает он голос, — Вэй Ин. Мы были втянуты в это дерьмо, и я был бы рад тоже держать Цзян-сюна подальше от этого беспорядка, но мы больше не можем. Вэй Ину бы — в крик, рождённый отчаянием и пунцовым чувством безвыходности. Безысходности. Он смотрит на Цзян Чэна, спящего — или грезящего? — пока многотысячье слогов не собирается воедино, пока внутренняя ядерная зима не выдыхает в агонии. — Мы расскажем ему, — тихо говорит он. — Но сначала я переговорю с Лань Чжанем. Ты знаешь, что он хочет рассказать? — Нет, — Хуайсан с сожалением качает головой. — Мне жаль, что я разыграл спектакль, упомянув Юньпин при нём. — О, боже, — Вэй Ин натянуто, неверяще смеётся. — Ты хоть сейчас-то не ври. Жаль ему, как же. Да скорее Цзян Чэн и я… — он тускло улыбается, — так что забудь. Я должен был предугадать, что рано или поздно ты начнёшь действовать и не дашь мне самому со всем справиться. Специально ж, зараза, завёл разговор про Юньпин, зная, что я куплюсь. Попался на твою удочку, что сказать. Хуайсан лукаво улыбается. Об эту улыбку — резаться. От этой улыбки — спасаться. — Какой догадливый Вэй-сюн, — щебечет он. — Ну, я пригляжу за ним, а ты отправляйся. У тебя часа четыре есть, постарайся уложиться. Ванцзи сказал, что будет ждать тебя в Лицзяне. Вэй Ин рвано кивает, перевязывая хвост, и хватает плащ спецотряда, висящий в наколдованном затемнённом углу. Он оборачивается на пороге. — Позаботься о нём. Хуайсан не улыбается. Его глаза не горят опасностью, но тлеют предупреждением. — Обязательно. /// Как выпить до дна тоску? Подавись ей и выкричи. /// Вэй Ин добирается до точки, где пространство, сдерживающее магию, обрывается лоскутами. Лес — серовато-грязное пятно за спиной, — выплёвывает его на обочину дороги. Покуцанная, она пьяно виляет из стороны в сторону. То тут, то там — бурые пятна. Здесь проливалась кровь. Ему не нравится. Юньпин — его личный провал. Звенящий, полыхающий разноцветными пожарами — огонь лизал небо, облизывал деревья, сжирал людей, — и не утихающий ни на мгновение. — Вот же черт, — сжав зубы, бормочет он. Вэй Ин вытягивает левую руку, закатав рукав плаща до локтя. Лицзян. Он касается бледных, едва различимых цифр и букв чуть ниже сгиба локтя. Те — мгновенные чернила на коже. WWX12JF06 Вэй Усянь. Двенадцатый спецотряд. Семья Цзян. Шестой уровень доступа. Магическая татуировка, показывающая твою принадлежность, связывающая тебя с остальными магами. — Точка назначения — магическая область Лицзян, — громко и чётко произносит Вэй Ин. И ждёт. На улице до промозглого уныло. Небеса — угроза всему живому, — мрачным серым брезентом нависает низко над землёй. — Здравствуйте, глава Юэ, — бормочет Вэй Ин, расхаживая по траве. Метка на руке вновь блекнет. — Я знаю, что вы чуть не лишились должности, но давайте вновь поднимем дело Юньпина! Да, я хочу умереть, спасибо за вопрос. Ничего конкретного — монолитные блоки, основание под ногами, — в голову не идёт. Словно туману напустили. Всё плещется словно в бульоне — эфемерно-горьком — ком в горле от дыма — Юньпин полыхал. И было — ломкость костей под ногами — холодно. — Я, конечно, не хочу под трибунал, глава Юэ, но что насчёт рассказать Цзян Чэну про Юньпин? — проговаривает Вэй Ин. Катает тяжёлые слова на языке. — Тьфу. Привет, Цинъюань! Мы же вроде как друзья? Давай я стащу папку из архива, а ты меня прикроешь? — Ты с кем тут болтаешь? Вэй Ин не вопит. Он просто очень мужественно пищит. Перед ним, в дверном проходе посреди дороги, стоит Сюэ Мэн. — Проходи быстрее, я не собираюсь держать дверь открытой весь день, — он трёт переносицу пальцами каким-то устало-раздраженным жестом. Вэй Ин кивает, стягивая рукав плаща вниз и быстро проскальзывая в дверь. Три шага — и он стоит около главной резиденции области Лицзян. Небо здесь такое же — жестяной серый бок банки, безрадостность и уныние, — и Вэй Ин вздыхает. Если бы сейчас собрать всех магов погоды и разогнать этот кошмар — чтоб солнце кашемировым, и небо воздушным, — то жизнь стала бы заметно посветлее, полегче и поярче. — Что ты в Лицзян забыл? — спрашивает Сюэ Мэн, стягивая перчатки. — Ты разве не должен торчать где-то посреди леса в заброшенном доме и со скуки есть сушёный горох? Вэй Ин слабо улыбается. Ему повезло, что именно Сюэ Мэн — небрежность к общему, внимание к деталям, — выцепил его. Ему вообще повезло быть связанным с Лицзян и Цинъюанем, а не с какой-то другой областью. — У нас есть еда, — замечает Вэй Ин. — А ты? Разве тебе сейчас не положено торчать где-то со своим братом и заполнять отчёты о миссии? — Мой брат поджёг наш кабинет, — Сюэ Мэн кривится так, что Вэй Ину становится страшно. Мало ли — умрет ещё, а Вэй Ину его оживлять. Оно ему не надо. — Он, конечно, хотел поджечь документы, но так как он дебил, угашенный о дерево, то вспыхнул весь кабинет и весело сгорел. — Уже вызвали господина Чу? — сочувственно спрашивает Вэй Ин, пока они идут к резиденции. — Я его серьёзно боюсь. — Вызвали, — кисло отзывается Сюэ Мэн. — Глава Юэ просто посмотрел и ушел. А его драгоценный сновидец полыхал хуже пожара, я взвыл и сбежал. — Бросил Мо Жаня, значит, — весело говорит Вэй Ин. — Ну, и правильно. Контроль над огнем у него ни к черту. — С головой у него ни к черту. Иди уже, я свою роль повелителя пространства выполнил и пойду каяться. — Ты не умеешь, — Вэй Ин хлопает его плечу, мол, ничего, плавали, знаем. — Всё равно в Нанкине сейчас слишком опасно, Чу Ваньнин вас не выдернет туда. Сюэ Мэн останавливается в коридоре. Отчего-то у него серьезное — непривычно, до тревожного гудения магии в затылке, — лицо. Он прячет руки в карманы серых штанов. Вэй Ин только сейчас замечает, что они стоят посреди пустого коридора в восточном крыле. Свет из окон — зловеще-серый — резкой подводкой по глазам Сюэ Мэна, — и Вэй Ин напрягается. — Я бы лучше был в Нанкине, — медленно произносит он, — чем торчал так близко к… — название он не произносит, но в его глазах Вэй Ин читает отражение собственных мыслей. — Однажды это плохо кончится. Вэй Ин не спрашивает: наша жизнь? Вэй Ин не смеётся: опять драма и опять от тебя. Вэй Ин не говорит: тогда мы будем сражаться. Он лишь вздыхает и долго смотрит в конец коридора — долгий, он похож на сумрачный путь в никуда — войти можно, выйти нельзя, — и краски ощущаются тяжёлым и стылым вокруг. — Лицзян не падет, — произносит Вэй Ин негромко. — Здесь все в безопасности. Это не совсем правда, но самое — миллиметры от касания, дрожь в пальцах, — близкое к ней. Сюэ Мэн смотрит на него ещё мгновение. В Лицзян он и ещё шестеро прибыли с год назад, когда в Нанкине ситуация стала совсем невыносимой. Там и в относительно обычное время — мягкими лапами война на границах, — было не слишком безопасно из-за лабораторий, о которых ходили десятки слухов. Магическая область там фонила — не тёмной магией, но смертью. Маги Нанкина редко тесно контактировали с другими магическими областями, напрямую подчиняясь Безночному городу и семье Вэнь. Конечно, перевод шестерых молодых магов в Лицзян ублюдки-Вэни не оценили совсем. Вэй Ин был бы рад сказать, что ситуация условного Нанкина его не беспокоит, но это было бы ложью. Потому что Чу Ваньнин переломил ситуацию в свою пользу с огромным уроном — невидим большинству и едва ли заметен тем, кто знает, куда смотреть, — и отказался возвращать своих учеников в практически разрушенный город. Потому что Вэни так агрессивно, активно, неумолимо пытаются подчинить себе все магические области, собрать под своим контролем всех. Цишань ненавидел Лицзян. Вэй Ин знать не хочет, чем это однажды обернётся. (вспоминается: вишнёвое крови под ладонями, на лице, на лицах дорогих ему людей — и всё в осколках) — Хорошо, — Сюэ Мэн кивает. — Ну, я пошел. Если встретишь Ханьсюэ, передай, что я жду его на девятом полигоне. — Ты разучился творить магию? — с подозрением интересуется Вэй Ин. — Отправь Легати, я проблемы не вижу. Сюэ Мэн посылает ему такой взгляд, что он сразу отступает. Они прощаются, и Вэй Ин вздыхает. Разговор о чем-то околобеззаботном — горящий кабинет звучит великолепно, — всё ещё утешительно ласкает его теплом в груди. Но ему нужно двигаться вперёд. Он вызывает огненную бабочку, щёлкнув пальцами. Легати — посланники в форме птиц и животных, сотканные из природной магии. Все вызывают своё. Из разных форм магии. Кому-то можно надиктовывать послания, а кто-то играет форму проводниц. — Приведи меня к Лань Чжаню, — просит Вэй Ин, и бабочка, запорхав на месте на мгновение, ведёт дальше по коридору. Вызвав небольшую огненную птичку, Вэй Ин надиктовывает ей своё послание Юэ Цинъюаню, сочиняя на ходу. Глава Юэ, я вас очень уважаю, и вы, безусловно, лучшее начальство, которое видел этот мир, а так как вы лучшее начальство и вроде бы как мой друг, то я решил совсем обнаглеть и попросить вас открыть мне доступ к одному старенькому пыльному делу. Под трибунал попасть я не хочу, так что надеюсь, что это останется между нами. Жду ответа! Вэй Ин спускается вниз по бетонной лестнице, и его шаги — гулкое, устрашающее эхо сквозь пространство. Кажется, будто сейчас вновь прибежит Хуайсан и крикнет, что его вызывают к семье Вэнь. И Цзян Чэн, стоящий на лестнице с подожженной сигаретой, страшно перепугается: не то из-за курения прям в резиденции, не то из-за Вэней. Но Хуайсан не прибегает. Зато на мягких лапах в несколько прыжков его достигает небольшая пантера из воды. Вэй Ин дёргает уголком губ. Пантер Цинъюань создаёт для устрашения, чтоб показать, кто возгавляет эту богом забытую помойку — не забытую и не помойку, но Вэй Ину нравится думать, что они все — дети со свалки. Ты наглый, но... Врывается второй голос, крайне недовольный: Отправляйся под трибунал и не возвращайся, может быть, на твоих костях вороны совьют гнёзда и будут каждый день приносить мне яйца на завтрак. Вэй Ин от глупости сказанного аж спотыкается. Сяо Цзю, тебе не понравятся вороньи яйца. Я знать даже не хочу, откуда ты знаешь об их вкусе, не смей рассказывать какую-нибудь грустную историю о том, как ты семь дней по лесу блуждал и от отчаяния полез их жрать, без соли и специй. Нет, просто проводились исследования. То есть, кто-то реально жрал вороньи яйца? Классно, хочу узнать имя этого человека и избегать до конца моих дней. Вэй Ин трёт лоб. Шэнь Цзю иногда не затыкается вообще. Ребёнок трагедии — дикие глаза войны, ноющая рана там, где когда-то был знак близнецов между лопатками, — Шэнь Цзю превратился в невыносимого придурка. Вэй Ин не признается под страхом смерти, но если бы не он, в резиденции было бы гораздо тише и скучнее. ...жду тебя в своем кабинете через час, командир двенадцатого блока. Вэй Ин моргает. Прослушал. Лестница ведёт его на минус третий этаж. Мелькают двери: складское помещение, арена, кабинет господина Вэнь — Вэй Ин кривится, — библиотека. Потом начинается ряд дверей, ведущих в комнаты отдыха. На трёх дверях по правую сторону от Вэй Ина — магические печати повелителей пространства. Магия тут фонит и одуряет. Новая разработка повелителей пространства в Лицзян — прямые двери из одной точки в другую. Нужно лишь открыть нужную дверь — и попадаешь в другую магическую область. Всё ещё проводятся эксперименты, проект — сырой, не принявший свою конечную форму. Лишь одну дверь удалось закончить целиком и то каким-то чудом. Вэй Ин останавливается напротив вычурной двери — резьба, красное дерево, солнце в центре, — и смотрит на неё долгие мгновения. Сейчас путь в Цишань запечатан. Её испробовали лишь дважды, а потом магическая подпись Юйши Хуан сорвалась и всё слетело. Никто не мог понять, как сконцентрировать магию нескольких повелителей времени в одной точке на долговременной основе. Как обновлять печати — в случае смерти предыдущего повелителя пространства, — и как не смешать одну магическую подпись на одной двери, ведущей, предположим, в Юньмэн, с другой магической подписью на второй двери, ведущей в Гусу. Спецотряд в Цишане отказался помогать. Вэй Ин уверен, что в случае чего все эти двери заработают — во всех магических областях. Разом — фейерверк, кровь и пожар. И крики ударной волной. Вэй Ин вздыхает и идёт дальше. Находится в Лицзяне сейчас — опасно. Тревожное проникает под кожу — жучки ядовитые, — и царапает кости. Хочется поежиться. Огненная бабочка приводит его к двери с табличкой Заместитель главы семьи Лань, Лань Ванцзи. Вэй Ин выдыхает. В груди — дикий галоп сердца. Он ненавидит Юньпин и ненавидит то, что это дело вновь подняли. В Лицзяне — сосредоточение всех людей, которым Вэй Ин может доверять. А ещё здесь — шепот в тишине ниш, — повсюду глаза и уши. С катастрофы в Юньпине прошло два года. (иногда во снах — хрипы кошмаров на периферии, — к Вэй Ину приходят безликие люди, что руки тянут — не то в мольбе, не то в угрозе; а потом их пожирает огонь) Вэй Ин щёлкает пальцами, изгоняя бабочку, и делает глубокий вдох. Когда ныряешь на глубину, любая капля кислорода на вес золота. Он подносит пальцы к двери и отбивает известный лишь им с Лань Чжанем код. Три удара — пауза — удар — пауза — два быстрых удара — пауза — удар. Через мгновение раздается спокойный голос: — Заходи, Вэй Ин. Два года спустя катастрофа в Юньпине вновь выносится на берег течением рек времени. И Вэй Ин не в восторге от тайминга. Он делает глубокий вдох и открывает дверь.