Hyung

      Больно. Неприятно. И чертовски пусто.       Под закрытыми веками пульсирующая головная боль. За шумом стучащей крови напряженные голоса учителей и директора. На спрятанном под накинутом капюшоном лице без конца саднящие синяки и царапины. Под натянутыми рукавами черной толстовки его сбитые костяшки. Красиво едва ли. Все также. Больно. Неприятно. И чертовски пусто.       Чонгук плохо помнит, как их разнимали. Лишь знает, что первым прибежал Югём, почуяв неладное. За ним Бэм, и еще несколько парней. Зато он очень хорошо помнит пятна своей и чужой крови на белой футболке.       Помнит, как его кулак врезался в чужое лицо под яростные крики разума. Помнит, как то, расцветало от ссадин, а внутри зарождалось отвращение наряду с ликованием. Он бил на удивление умело, удар поставлен отлично. Юнги научил.       Но он также помнит, как спустя несколько мгновений потерял контроль над ситуацией, и били уже его. Сильнее. Яростнее. С нездоровым удовольствием, смотря как его бледная кожа пачкается алым.       Чонгук уверен, из них двоих именно Чанбин настоящий псих.       Несмотря на шумящую в висках мигрень, чужие голоса без конца прорываются в сознание, заставляя прислушиваться.       – Госпожа Со будет здесь через пару минут, – голос директора – лезвие ножа, так желающее оставить порезы на его коже. – Что насчет твоих родителей Чонгук?       Солью на незаживающие раны. Боль и пустота распирают изнутри.       – Я же сказал вам, они не придут, – все также не открывая глаза, но все равно чувствуя гадкую ухмылку Чанбина, сидящего слева от него.       Чонгук хотел бы, чтобы это было лишь наигранной ложью в попытке избежать наказания. Но это правда. Они не придут. Чонгук никого не винит и не злится. Но ему все также. Больно, неприятно и чертовски пусто.       – Смотри на меня, когда я говорю с тобой, – стальным тоном пробирающем до мурашек.       Чонгук открывает глаза, чуть приподнимая голову, встречаясь своим воспаленным взглядом с убивающим взглядом директора. Солнечный свет пробивается сквозь большие окна, режет зрачки, и Чонгук жмурится, сжимая губы и терпя боль. Под левым глазом расцвел темный синяк, а правый слегка припух. Ну скулах желтизной расплываются ссадины, а губа разбита в нескольких местах. Чанбин сил совсем не жалел. Хотя сам отделался лишь парой царапин.       Небольшой кабинет директора непривычно полон людей. Сам мужчина сидит за своим столом, прожигая Чонгука тихой яростью, словно нашкодившего котенка. Тихий шепот раздается за его спиной. Прямо у окна стоят их классные руководители. Мисс Хан смотрит с явным недовольством из–за поднявшейся шумихи, в чертах миссис Ким можно заметить никому не нужное сочувствие. Они с Чанбином сидят в зеленых кожаных креслах напротив Господина Квона, словно на суде.       Чонгук все понимает. Судить будут именно его. Понимает это и по напряженной атмосфере, и по отвращенным взглядам, и по своему, в страхе сжимающемуся, нутру. Он бы хотел высказаться, хотел возразить и оправдаться, но… у него совсем нет сил сопротивляться. У него нет сил противиться, оправдываться, защищаться. В чужих глазах он ясно видит. Приговор был вынесен еще до начала заседания. Едва ли он ожидал другого.        – У тебя серьезные проблемы, Чонгук, – тон директора безжалостен. – Так что хватит строить из себя жертву, – парень с силой сжимает подлокотник своего кресла, сдерживая влагу что разъедает сетчатку. – Будь готов понести ответственность за содеянное.       Зубы смыкаются, запирая в горле раздирающие чувства. Быть обвиненным за попытку защитить и защититься. Чонгук к своему стыду даже не находит в себе сил разомкнуть губы, желая лишь, чтобы все это побыстрее закончилось. Ему все кажется, что хуже быть не может, но вдруг дверь позади резко открывается и первое, что он слышит:       – Где этот мелкий паршивец?! – раздается злой, шипящий женский голос.       Взрослая женщина в дорогом костюме быстрым шагом пересекает пространство, останавливаясь между ними, и тут же бросая на Чонгука испепеляющий презрением взгляд. Мин осторожно поднимает глаза, встречая ее, и тут же жалея. Чувствуя, как желудок скручивает узлом страха. Как дыхание запирает где–то в горле, топя его в тревоге. От ненависти, кипящей в чужих зрачках.       – Госпожа Со, здравствуйте, присаживайтесь, пожалуйста, – директор Квон указывает ей на стоящий рядом диван, натягивая едва заметную улыбку.       – Кто ударил первым? – громко проговаривает она, игнорируя чужое предложение. Продолжая прожигать Чонгука нетерпимым взглядом.       Мин едва находит в себе сил, опустить глаза, что совсем не помогает ему избавиться от всепоглощающего волнения. Он чувствует себя бессильным и бесправным, окруженный теми, кто старше, выше, больше. Кто уж точно не проявит к нему сочувствия. Кто имеет власть над ним здесь и сейчас. Чонгук ведь всего лишь ребенок. Едва ли их это волнует.       – Госпожа Со, – все же пытается еще раз директор, но его снова прерывают громким, не терпящим возражений:       – Я спрашиваю кто?! – она обращает взгляд к мужчине.       – Чонгук, – спокойно проговаривает мистер Квон, бросая его словно свежий кусок мяса на растерзание оголодавшему зверю.       – Ты! – шипит, смотря с такой яростью, будто едва сдерживаясь от того, чтобы ударить его. После отворачивается, наклоняясь к Чанбину и осматривая его лицо.       – Я в порядке, мам, – произносит он тихое и покорное со слабой улыбкой. Бросая на Чонгука смеющийся взгляд через ее плечо.       Женщина вновь выпрямляется, немедленно спрашивая все тем же громким властным голосом:       – Где его родители?       Чонгук вжимается в свое кресло, смотря в одну точку. Чувствуя, как глухо бьется сердце под ребрами.       – Госпожа Со, – решает выступить мисс Ким. – Дело в том, что родителей Чонгука сейчас нет в стране, так что…       – Серьезно?! Ты еще и беспризорник? – слова бьют под дых, забиваются в сердце. Чонгук тяжело сглатывает, чувствуя замыкающую нервную систему боль. – Значит какое–то сиротливое отребье ходит по школе и смеет избивать моего сына? Требую его немедленного исключения!       Ее громкие слова сотрясают воздух, оглушающим звоном отскакивают от стен, стуча по ушным перепонкам. Они нависают над Чонгуком опасностью и угрозой, забиваясь клокочущей тревогой под кожу.       – Мы без сомнений рассмотрим вариант его исключения, но для начала хотели бы выяснить что произошло, – учитель Хан, классная руководительница Чанбина, делает шаг вперед, переводя взгляд на Мина. – Чонгук, зачем ты затеял драку?       Затеял драку? Он?       – Я… – размыкает он сухие потрескавшиеся губы, желая возразить. Сказать хоть слово в свою защиту. – Он спровоцировал меня, – выдавливает с трудом.       – Спровоцировал тебя? – повторяет за ним мистер Квон скептично. – Снова? Так же, как и в прошлый раз, так? И что же он сделал?       – Он… – вновь начинает едва слышным голосом.       Он должен сказать им. Он должен рассказать им обо всем. О чужих подначках и оскорблениях. О чужих издевательствах. Он должен рассказать о Югёме и украденном инсулине. Это важно. Это чертовски важно. Это могло стоить ему жизни, и Чонгук должен, обязан рассказать им о том, что сделал Со.       Он делает вдох, переводит взгляд на Чанбина и замирает. Видит, как уголок его губ неустанно тянется вверх в победной усмешке, а глаза нездорово блестят. И Чонгук понимает. Он все понимает.       Стоит ему заикнуться об украденном инсулиновом шприце, как Чанбин заявит о его таблетках. Это страшно. Безумно страшно знать, что ты психически не здоров. Но еще страшнее, когда об этом знают другие. Те, кто совсем не должен. Одна мысль об этом холодит кровь в его венах, едва не вызывая очередной приступ паники.       Что будет, если Чанбин и правда все расскажет? Что подумают учителя? Что Чонгук неадекватен? Что он едва ли способен отвечать за свои действия? А ученики? В его адрес, наверняка, начнут сыпаться насмешки, и он в скором времени станет изгоем. А Югём и Бэм? Что если они начнут сторониться его? Узнав правду не смогут его понять, принять, относиться к нему, как раньше. Отвергнут его вероятно не сразу, но медленно начнут отдаляться, не желая иметь с ним дел. А Юнги? Что он сделает, когда осознает, что помимо всех тех проблем, которые у него уже имеются с младшим, есть еще и проблемы с его головой? Станет ли он считать его сумасшедшим? Станет ли он разбираться с этим? Нет, нет, конечно нет, он просто откажется от него. Или что хуже отправит на лечение в больницу, подписывая Чонгуку смертный приговор.       Чонгук не сможет. Он просто не выдержит этого.       Он с силой сжимает зубы, теряясь в белом шуме и своей боли. В своем страхе, в своей трусости, в своей горечи, что сжирает его живьем. Он не может. Он ничего не может сделать с этим. Он окажется проигравшим в любом случае. И ему обидно. Не за себя, а за Югёма. За друга, которого он хочет, но не может защитить. За то, что ему не уличить Чанбина в преступлении, за то, что он окажется безнаказанным за содеянное. Лишь из–за его, Чонгука, жалкой слабости.       – Он? – тяжело выдыхает директор, требуя от него ответа. – Что он сделал, Чонгук? – голос кажется вот–вот потеряет терпение.       – Этот паршивец даже сказать ничего не может. Как моего сына бить, так он первый, а как объясняться, так язык проглотил?! – вновь плюет в его сторону женщина.       Чонгук опускает голову. Сжимает кулаки, жмурит глаза до цветных пятен. Желает лишь того, чтобы все это наконец закончилось. Ощущая на себе требовательные, презрительные взгляды. Чувствуя, как тревога сковывает легкие, грозясь лишить его рассудка.       – Так я и думал, – принимая его молчание за ответ, продолжает директор. – Чанбин, расскажи нам, пожалуйста, что произошло.       – Я зашел в раздевалку, так как забыл там свои кроссовки еще с утра, – начинает Чанбин невинно. Размеренно, чуть жалостливо на самом дне.       “Ложь. Это все ложь. Ты был там не из–за кроссовок. Ты ждал там меня.” – Чонгук ниже склоняет голову, будто желая спрятаться. Спрятаться от этих лживых слов, от несправедливых обвинений. Спрятаться от их взглядов, сбросить их с себя, как налетевшую пыль.       – Следом зашел Чонгук. Он выглядел немного взволнованно, и я не смог пройти мимо, – с наигранным сочувствием, которого, Чонгук клянется, у Чанбина и в помине нет. – Спросил, все ли в порядке. А он обернулся на меня и словно с цепи сорвался. Накинулся, начал избивать. Если бы не подоспевшие парни, то я не уверен, смог ли бы справиться с ним.       Чонгук осторожно поднимает в взгляд, с ужасом замечая, как все вокруг согласно кивают. Наглая ложь выдается за святую истину, заставляя всех находящихся беспрекословно верить.       "Не правда. Это все не правда! Все было не так! Это Чанбин избивал его. Это он сам едва мог справиться с ним." Чонгук выдыхает, теряя себя на очередном повороте абсурда. С одной стороны, не веря, что это правда происходит, а с другой безнадежно смиряясь.       – Я видела, как Чонгук ругался с учителем физкультуры, после чего ушел со стадиона посреди урока, – вдруг заявляет миссис Хан.       Директор тут же стреляет в него разъяренным взглядом.       – Ты снова ушел с физкультуры, Чонгук? – мистер Квон кажется открывает для себя новый уровень злости, о котором раньше даже не догадывался. – После того, как я лично отправил тебя на нее? Еще и с учителем пререкался? – отчитывает словно несмышленого мальчишку. – Ты правда совсем не понимаешь каковы последствия твоих действий? Думаешь тебе все с рук сойдет?! – переходит на повышенный тон, заставляя его сильнее вжаться в кресло.       – Господин Квон, пожалуйста, не горячитесь. Не забывайте, у Чонгука сейчас не простой период. Его родители совсем недавно развелись и уехали, ему должно быть все еще тяжело справиться с этим, – будто бы желая исправить положение, проговаривает миссис Ким. Не понимая, что тем самым лишь делает хуже.       Все внутри Чонгука холодеет. Он не может. Хватит. Хватит!       – Да, я тоже подумал об этом, – с фальшивым пониманием и сожалением проговаривает Чанбин. Мин уверен, его гадкая душа упивается в наслаждении. – Чонгуку сейчас совсем не просто, возможно это стало причиной его раздраженности? – будто бы искренне желая понять мотивы его поведения. – А, Чонгук, что думаешь?       Чанбин поворачивается к нему с обеспокоенным взглядом. На дне, которого счастливо пляшут черти. Издевается над ним. Вот так открыто, прямо перед всеми. А никто и не замечает. Никто и не думает остановить его. Чонгуку плохо. Дурно. Душно. Тошно. От них. От себя. От всей абсурдности всего происходящего.       – Это правда, Чонгук? Ты напал на Чанбина, потому что был зол после разговора с учителем? Или потому что ты расстроен, происходящим в твоей семье?       Директор совсем не стесняясь задает ему столь личные вопросы, обнажая свое пренебрежительное отношение к нему. Чонгук обводит присутствующих взглядом, не замечая в чужих глазах ни капли смущения или возражения. Для них это нормально. Вот так говорить о нем, обсуждать его семью, его жизнь, не обращать внимания на его чувства.       Он с искренним сожалением к себе самому закрывает глаза, теряя последние надежды на человечность. На разумность, понимание, сочувствие. Он всего этого не найдет. В этих людях по отношению к нему ничего из этого нет. Есть лишь лживые обвинения, презрение и отвращение.       Чонгука начинает мутить. Обидно. Стыдно. Больно, неприятно, пусто. А еще отчего–то страшно. Чертовски страшно.       – Мы понимаем, что развод твоих родителей определенным образом сказывается на тебе, но это не дает тебе права нападать на других учеников, – директор Квон режет без ножа.       "Хватит. Хватит! Это невыносимо! Вы не можете! Вы не можете так просто говорить об этом! Это вам не принадлежит!"       – Что сказать нечего? – давит на него миссис Со.       – Все не так, – в сердцах говорит он, порываясь вперед. Собирая последнюю волю в кулак, находя в себе остатки смелости. – Все было не так. Я ударил первым, но Чанбин поджидал меня там! Он ждал, пока я приду…       Женский крик прерывает его:       – Хватит! Замолчи! Ты избил моего сына, и сейчас пытаешься выставить себя невиновным?! Самому не стыдно! Тц! Поганый мальчишка с поганым ртом! – гневно шипит женщина в его лицо.       Чонгук немеет. Замирает, затихает, умирает где–то внутри от безысходности. Миссис Со открывает рот, чтобы продолжить, но дверь распахивается, а позади раздается острое и предупреждающее:       – Попрошу вас не разговаривать так с моим братом.       Сердце обрывается, вдребезги разбиваясь о глубину чужого голоса. Тяжелого. Опасного. Не сулящего ничего хорошего. Предвещающего мучительные расправы. Вопрос только над кем. Кажется, Чонгук уже знает ответ. И если мать Чанбина была его глашатаем, то Юнги станет его палачом.       В кабинете повисает тишина, и взрослые переводят взгляд на нового участника суда. Чонгук же вопреки им замирает всем телом, не находя в себе смелости обернуться.       Одна лишь мысль о том, что старший может приехать перекрывала ему дыхание. Сбивала пульс, вновь загоняя в панику. Чонгук боялся его приезда. Искренне этого не желал. Если честно, то даже и не надеялся. Зная, что старший едва ли встанет на его сторону. Веря, что Юнги не поддержит его, присоединяясь к остальным осуждающим взглядом. Чонгук совсем не уверен, что справится еще и с этим.       – А ты еще кто?! Буду разговаривать с этим подонком, как захочу! – вновь шипит женщина, обращаясь к Чонгуку.       Младший весь сжимается в своем кресле, а затем и вовсе вздрагивает, когда тяжелый, в разы более громкий голос сотрясает пространство оглушающим:       – Я сказал тебе, не разговаривать так с ним!       Женщина настолько пугается чужого тона, что в ужасе отшатывается назад. Чонгук же сжимает зубы, сжимает кулаки, сжимает свое сердце, чтобы заглушить его отчаянный стук от разъедающей нервы тревоги.       – Неприятно правда? – теперь же привычно спокойным и серьезным голосом. Чонгук слышит в нем наигранную улыбку. Юнги обращается к ним так же, как они обращаются к Чонгуку. С нескрываемой неприязнью и легким презрением. Эффект стоит заметить отменный. Мисс Со отходит от Чонгука на три больших шага, с напряжением смотря на Юнги. В то время, как сам старший становится на ее место, по левую руку от брата.       – Вот и я так думаю, – иронично не дожидаясь ответа и не удостаивая взглядом.       Чонгук лишь на пару мгновений решается поднять глаза. С саднящей в теле болью замечая, что Юнги стоит совсем близко, прямо перед ним. Своей грозной фигурой мнимо защищая от всех остальных.       Он оборачивается к младшему, заставляя того тут же опустить голову. А затем чуть сгибается, заглядывая в спрятанное капюшоном лицо. Чонгук пересекаясь с ним взглядом, лишь сильнее вжимается в кресло от неожиданности, и вновь уводитт голову, пряча украшающие кожу синяки и ссадины. Не видя, как за льдами в чужом взгляда разгорается пламя. Беспощадное и безжалостное. Едва сохраняющее благоразумие.       Юнги выпрямляется, обводя собравшихся тяжелым взглядом и останавливаясь на сидящем рядом Чанбине, который глядит в ответ с явным напряжением. Так же, как и все вокруг совсем не ожидав встретить столь яростной защиты.       – Может посвятите меня, в чем же собственно дело? – спрашивает старший, роняя на директора острый взгляд.       – Ваш брат затеял драку с другим учеником, – констатирует господин Квон с тем же напряжением, смотря на старшего Мина.       – М… Вот как, – задумчиво проговаривает Юнги. – Знаете, что забавно? – говорит он без намека на улыбку. – По телефону мне сказали, что мой брат избил кого–то. Но посмотрев на его лицо, я с уверенностью могу сказать, что избили именно его.       Мистер Квон заметно тушуется от этих слов, стараясь держать маску.       – Чонгук затеял драку… – вновь пытается сказать директор.       – Вполне возможно. Однако именно этот парень так яростно его бил, разве нет? У вас со зрением проблемы или вы просто пытаетесь подтереть гавно за богатеньким ублюдком? – Юнги совсем не церемонится, обнажая правду, как она есть. – Не вооруженным глазом видно, что Чонгук избит сильнее, да и кожа на его костяшках едва сошла. В то время, как костяшки этого парня содраны в кровь, явно от души бил, – парень пронзает Чанбина непрощающим взглядом, заставляя того вжаться в кресло. – Да и на лице лишь пару царапин.       – Тц, вы смеете обвинять моего сына! – спешит возразить миссис Со.       – А вы моего брата? – не медлит с ответом Юнги, отбивая нападение.       – Ваш брат, судя по всему, как и вы, невоспитанный мальчишка, не способный вести себя цивилизованно! Я подам на вас заявление в полицию!       Чонгук весь вздрагивает от ее слов. Заявление в полицию угоза слишком серьезная. Сможет ли он справиться и с ней?       Времени на сомнения ему не дают. Юнги тут же отвечает, вселяя в него призрачную надежду на уверенность.       – Да, что вы говорите? – старший расплывается в неискренней улыбке. – Вы знаете, у меня тоже есть что сказать насчет вашего сына. Поговаривают он любит поколачивать других учеников и все ему сходит с рук, потому что папочка его много денег в это место вбухивает.       Выражения лиц присутствующих в миг мрачнеют, вцепляясь настороженным взглядом в Юнги.       – Но вы знаете, возможно его репутация, да и репутация школы заметно подпортится, после того, как мы с Чонгуком зафиксируем побои и с удовольствием передадим медицинское заключение полиции. Конечно, сыночку вашего за это не посадят, но кто знает, сколько еще таких пострадавших захотят обратиться с заявлениями.       И вот это уже звучит, как реальная угроза. Обманчивое чувство безопасности глушит тревогу, заставляя младшего чуть приподнять голову в неверии.       – Да как вы смеете? – вновь не сдерживается женщина.       – Так же, как и вы, – холодно произносит Юнги, тут же оборачиваясь к брату. – Вставай, Чонгук.       Младший переводит на него непонимающий взгляд, но встречаясь с безоговорочной уверенностью в чужих глазах, вдруг действительно поднимается с места.       – Я не позволю вам, кучке взрослых, вот так сидеть здесь и обвинять моего брата, который еще по сути ребенок, во всех смертных грехах, – Юнги осторожно берет его под локоть, ведя в сторону выхода. – Думаете, можете накинуться на него, упиваясь своей властью, зная, что он не сможет дать отпор? Самих–то ничего не смущает?       – Господин Мин, Чонгук затеял драку, и мы не позволим ему избежать наказания за содеянное, – восклицает директор, вставая с места, заставляя их остановиться.       – Избежать наказаний? – Юнги передергивает уже от того, как это звучит. – За что? За то, что он подрался с другим учеником? Или за то, что посмел ударить сына богатенького бизнесмена? – вскрываемая правда подается с неприкрытой жесткостью. – Это обыкновенная школьная драка, а вы здесь над ним суд вершите.       – Господин Мин, – вновь спешит возразить мистер Квон.       – Мы не отказываемся от ответственности за произошедшее, – спешит возразить Юнги, – но и молчаливо выслушивать ваши пустые обвинения не собираемся, – в голосе не остается и намека на смех и наигранность. Лишь стальная уверенность и твердость.       Юнги выводит младшего из кабинета под возмущенные вздохи учителей.       – Иди, Чонгук, подожди меня в коридоре, я разберусь.       В последний раз смотрит в его глаза с какой–то непоколебимой решимостью, после чего тут же закрывает перед ним дверь. Чонгук всматривается в узоры темного дерева перед глазами, из последних сил пытаясь подавить цунами непонятных чувств внутри себя. Что это вообще сейчас было?       Он слышит громкие голоса за дверью, но несмотря на клокочущее волнение, не решается подслушать. Вместо этого с трудом проталкивая воздух в легкие, делает глубокий вдох.       Юнги пришел. Пришел ради него. И не просто пришел, но и защитил ото всех тех, кто готов был Чонгука растерзать.       Тепло заливает грудную клетку. Чонгук совсем не хочет думать о том, насколько приятно это ощущается. О том, как уверенность в чужом взгляде и готовность защищать успокаивает его измученную душу.       Лучше любых таблеток.       Чонгук правда совсем не хочет думать об этом. Придавать этому значение, полагаться на чужие слова и действия. Обманутый собственными надеждами так много раз, он боится растить их в себе снова, совсем не уверенный в чужой искренности. Но и отказаться от них не может.       Шаги его неровные, чуть сбитые, как и мысли. Дойти до класса. Найти рюкзак. Открыть, проверяя испачканную своей и чужой кровью спортивную форму. Все это – кровь, избитые руки и разукрашенное синевой лицо – ничто иное, как доказательство его разлагающейся души.       Неужели и правда нельзя было иначе? Раньше же как–то удавалось… А сейчас? Что от него осталось?       Спустя минуты пустых размышлений все же подхватить рюкзак, закидывая на плечо и решая вернуться. В коридорах ни души, и лишь его неспешные шаги разбавляют тишину. До кабинета директора остается лишь один поворот, когда Чонгук застывает, пересекаясь взглядами с только вышедшим Чанбином. Чьи глаза неустанно загораются опасным блеском при виде Мина.       Чонгук продолжает идти вперед, веря в чужое благоразумие и понимание, что разыгрывать очередную сцену прямо перед кабинетом директора не самая хорошая идея. Однако Чанбин оказывается другого мнения. Тот быстро перекрывает ему дорогу, со злостью шипя:       – Что братику своему настучал? Думаешь, он сможет защитить тебя?       – Отвали от меня, Чанбин.       Мин пытается обойти его, но Со с силой хватает его за руку, таща в ближайший темный угол и прибивая к стене.       – Отвали от меня, мать твою, – Чонгук дергается, пытаясь отцепить от себя его руки, но ему удается лишь самому вцепиться в ворот чужой одежды, лишь бы удержать Чанбина хоть на каком–то мнимо безопасном расстоянии.       Смотря в упор в его глаза, он понимает одно. Чанбин в разы злее, чем был до. Если часом ранее он явно наслаждался происходящим с удовольствием вбивая кулаки в чужое лицо, то сейчас его переполняет необъяснимая ярость.       – Ты серьезно думаешь, что так легко сможешь отвязаться от меня? Нееет, я превращу твою жизнь в ад, Чонгук. И никто не поможет тебе, – со сладостным предвкушением в шальном взгляде.       – Отвали, черт тебя дери, – в безуспешных попытках оттолкнуть его от себя.       – Может сейчас твой братик и прибежал по первому твоему зову, но в один день он оставит тебя, – с издевательским наслаждением. – Точно так же, как и твои родители, – с расцветающей безумием улыбкой и глумливыми нотками.       Чужие слова отрезвляющей пощечиной приводят в чувства. Чонгук знает, что это правда. Он прекрасно это понимает. Не дает себе забыть об этом ни секунды. Но не позволяет боли просочиться наружу, вместо этого устало улыбаясь, видимо заразившись чужим безумием, и заставляя Со стушеваться.       Без слов говоря ему: “О, да я прекрасно знаю об этом”. Показывая, что он совсем не боится быть покинутым. Он к этому слишком привык.       Чанбин от злости лишь сильнее сжимает его руку, оставляя новые синяки. Раздражается от невозможности задеть за живое, скалится собираясь сказать что–то еще более обидное, но не успевает.       Жилистая ладонь обхватывает его запястье с силой сжимая.       – Отпустил его. Сейчас же.       Голос Юнги стальным холодом пробирает до мурашек, заставляя обоих вздрогнуть, тут же прибивая к полу. Голос, как и взгляд угрожающий. Убивающий.       Чанбин тушуется, смотря на него с удивленным напряжением, но отпускать Чонгука не торопится.       – Я не повторяю дважды, – Чонгук пугается этого тона. Леденящего вены. Обмораживающего внутренности.       А затем видит, как лицо Чанбина перекашивается от боли. Чонгук опускает взгляд вниз, с ужасом замечая, с какой силой Юнги сжимает его запястье, неумолимо выкручивая. Грозясь сломать ему кости.       Чанбин не выдерживая боли, отпускает его. Чонгук отшатывается, делая шаг назад, а Юнги тут же встает перед ним, вновь ограждая. Не позволяя Чанбину не то, чтобы прикасаться к нему. Не позволяя тому на Чонгука даже смотреть. Лишь продолжает выворачивать его кисть, заглядывая в самые глаза. Предрекая ему нестерпимые мучения.       – Хв–хватит, – все же проговаривает Со, теряя былую смелость.       Юнги отпускает, позволяя Чонгуку наконец–то выдохнуть.       – Пойдем, Чонгук. Мы уже потратили достаточно времени, – он подходит к младшему кладя ладонь на его плечо и уводя прочь. Чанбин оскорбленно задыхается, но опускает взгляд, не выдерживая презрения в чужом голосе.       Чонгук впервые ощутив чужое явное тепло с неверием смотрит на старшего, позволяя возведенным внутри баррикадам рушиться. На их месте вновь стремятся прорасти острые лозы надежды. Царапающие ребра изнутри.       Но даже не успевают.       Ведь стоит им только перешагнуть порог школы, как чужое тепло исчезает. Покидает его, как и всегда, оставляя за собой пепельные ожоги. Чонгук этим пеплом давится.       Он бежит от осознания, что все это – его поддержка, его защита, его тепло – не больше, чем игра на публику. Лишь желание показать, что семья у Чонгука нормальная, и сам он ни в чем не нуждается. Очередной дешевый спектакль. Чонгук от этого осознания бежит, смотря на отдаляющуюся фигуру. Бежит. Но убежать не может.       Больно. Неприятно. И чертовски пусто.       Ты все также, по старой привычке, не позволишь людям причинять мне боль. И также, по новой, не заметишь, как сам без конца эту боль причиняешь.       – Чонгук, – голос Гёма привычно звонкий доносится позади.       Чонгук оборачивается, смаргивая душащую тоску, и легко улыбается. Друг подбегает к нему, сжимая в крепких объятиях, и спустя несколько долгих секунд отстраняясь. Улыбка с лица Чонгука быстро спадает, когда он бросает взгляд на несколько царапин на чужом лице.       – Гём, что с тобой? Тебе тоже досталось?       – Ерунда. Этот засранец так брыкался, когда я пытался оттащить его от тебя.       – Тебе не стоило лезть.       – Еще чего?! – возмущенно восклицает Ким. – Да я, когда вас увидел, хотел сам ему пару раз врезать, там уже Бэму пришлось меня оттаскивать, – совсем не приукрашивая. – Ты–то как порядок? Они не отчислят тебя?       – Пусть только попробуют, – слышится тяжелое от Юнги.       – Хённим, – вдруг восклицает Гём. – Это так хорошо, что вы приехали, правда.       – Х–хённим?! – неверяще произносит следом Гук. – В смысле хённим?       – О, мы успели познакомиться с твоим братом, когда он приехал в школу. Я рассказал ему о ваших терках с Чанбином.       – Да, спасибо, что ввел меня в курс дела. Это очень помогло, – Юнги искренне улыбается Югёму, в то время, как Чонгук переводит с одного на другого непонимающий взгляд.       – Вы были так круты, хённим. Простите, я совсем немного подслушал.       – Ничего, ничего. Вы тут болтайте пока, а я схожу обратно, кажется телефон в кабинете оставил.       Чонгук отчего–то ему совсем не верит.       – И Чонгук, – младший оборачивается, ловя кинутую ему связку ключей, – садись в машину, как закончите.       Юнги разворачивается, возвращаясь в здание. Не видя напряженного взгляда, которым его провожает младший.       – Твой брат крут, – с нескрываемым восхищением выдыхает Гём.       – Он не мой брат, – спешит вставить Чонгук.       – Что?       – Мы сводные.       – Правда? Но даже если так мне показалось, что он очень заботится о тебе.       – Тебе показалось, – стремиться убедить его Чонгук, все еще чувствуя привкус пепла на своем языке. – Как ты вообще умудрился познакомиться с ним? – недоумение и странное недовольство отображаются в голосе.       – Вообще–то он сам ко мне подошел. Я все ходил в коридоре перед кабинетом директора, ждал тебя, волновался. Увидел его, всего такого угрюмого и неприступного. Сразу понял, что это он, но ты говорил, что вы не очень ладите, поэтому я не решился подойти к нему. А он, завидев меня, подошел сам, – друг начинает светиться нескрываемым восторгом. – Спросил являюсь ли я твоим другом, расспросил о произошедшем и о Чанбине. Он выглядел таким напряженным, вот я и выложил ему все как на духу. Он хотел немного узнать о произошедшем со стороны очевидца прежде чем выслушивать всю ту чушь, что ему будут говорить учителя. Как видно не зря. А потом он услышал крики в кабинете, и тут же сорвался с места. Кажется, он и правда очень беспокоится о тебе, – выдает как на духу Ким.       Чонгук на чужие слова лишь кривит лицом, совсем не желая больше верить в эти байки.       

***

      Найти подонка оказывается не сложно. Тот раздраженно курит на заднем дворе, бурча себе что–то под нос. Юнги не церемонится, подходя к нему вплотную и хватая за плечо точно также как это делал Чанбин несколько минут назад с Чонгуком. С силой сжимая.       – Итак, дружочек, разговор у нас с тобой будет серьезный и короткий, так что слушай внимательно.       Чанбин теряется, не успевая даже надеть маску высокомерия. Являя свету свою явную настороженность перед этим человеком.       – Еще раз я узнаю, что ты доставляешь проблемы моему брату, еще раз услышу, что ты посмел сказать ему что–то или прикоснуться к нему, – делает акцент на последних словах Юнги, давая понять, что это очень и очень плохая идея, – и поверь мне, я заставлю тебя сильно об этом пожалеть.       Напряжение наряду с тревогой плещется в глазах Чанбина, но ему все же удается оскалиться, выдавливая из себя глумливое:       – Угрожаешь мне?       В прошлый раз, когда он задал этот вопрос Чонгуку, тот стушевался, понимая, что у него не хватит сил бороться с ним. Со победно улыбается, ожидая того же и от старшего Мина, но лишь напрягается сильнее, поселяя в груди страх, когда слышит:       – Именно.       Юнги не шутит ни разу, смотря на ублюдка с настоящей угрозой. Так будто будет готов убить его за Чонгука. Чанбин сглатывает, отступая.       – Надеюсь, ты меня понял? – с грозным предупреждением.       Он отпускает его руку, кидая напоследок презрительный взгляд и уходя прочь.       Возвращаясь, он находит Чонгука у своей машины, все еще болтающим с Югёмом. Стоит ему подойти ближе, как оба парня замолкают, оглядываясь на него.       – Югём, не мог бы ты дать мне свой телефон на случай чего? – быстро проговаривает старший, оперативно передавая телефон в руки Кима.       – Да, конечно, – только и успевает ответить парень, вводя свой номер под яростные возражения Чонгука.       – Ты что делаешь?! Не смей, Гём, не предавай меня, – только и проговаривает младший, пытаясь забрать у друга телефон и стереть номер, но не успевает. Юнги опережает его, расплываясь в довольной улыбке масляного кота.       – Спасибо, Югём, будем на связи.       – Предатель, – шепчет ему обижено друг.       Но Югём лишь в ответ улыбается его брату, явно игнорируя его слова. И едва глазом ведет, когда встречается с каменным выражением лица Гука.       – Да ладно тебе, пусть будет, вдруг что.       Чонгуку его это “вдруг что” едва ли внушает надежды на мирное существование. Теперь Юнги точно его из–под земли достанет, и его собственный выключенный телефон его не спасет.       – Эм, я пойду наверно, – все же проговаривает Ким немного нервно, замечая, как стремительно темнеет взгляд друга. – Ты, Гук, это… давай… увидимся в общем, – лепечет он, удаляясь.       Чонгук провожает его наигранно недовольным взглядом, спустя время оборачиваясь к Юнги.       – Садись в машину, – раздается звук разблокировки, давая понять, что двери открыты.       – Собираешься отвезти меня домой? – с настороженностью в голосе.       – Нет, на работу.       Чонгук напрягается от этих слов, покрепче сжимая лямку рюкзака.       – Кто сказал, что я хочу туда ехать.       Протест – не столько сама форма несогласия, сколько уже чертова необходимость.       – Чонгук, пожалуйста, просто сядь в машину. Мне нужно в студию, после чего я отвезу тебя домой.       У Юнги вагон терпения в перспективе.       – Я могу поехать домой на такси, мне не зачем ехать с тобой.       У Чонгука же непреодолимое желание это самое терпение испытывать.       На самом деле, он совсем не думает, что ехать вместе хорошая идея, больше испытывая дискомфорт по этому поводу. И здесь стоит начать с того, что машина Юнги не какой–то привычный хёндай или киа, а дорогущий черт возьми мерс. Их семья никогда не была бедной, но и до такой степени богатой тоже никогда не была. Чонгук совсем не привык к такой роскоши. Во–вторых, у него был достаточно тяжелый день, чтобы лишний раз воздержаться от общения с Юнги и не довести себя до ручки. Снова.       – Нужно обработать твои раны, Чонгук. И что–то я сильно сомневаюсь в том, что ты займешься именно этим по приезде домой, – Юнги совсем не лукавит о причинах своего решения. Чужие ссадины и правда не на шутку беспокоят его.       – Я в порядке, – выученной фразой.       – Я вижу, – говорит Юнги с явным сарказмом. – Чонгук, пожалуйста, сядь в машину, – пытается он мягче.       Острое желание идти наперекор старшему отчего–то греет сердце. Но саднящие синяки и наваливающаяся усталость дают о себе знать, не оставляя сил на пререкания. Идея плохая, Чонгук в этом уверен, и все же он, сжав зубы, открывает дверь. Однако из принципа садится на заднее, совсем не желая делить с Юнги одно пространство.       – Пристегнись, – звучит твердое спереди.       Как чертов приказ.       – Не хочу, – Чонгук даже не поднимает на него взгляд.       – Чонгук, – и снова этот тяжелый тон, заставляющий многих внутренне содрогнуться. Многих, но не его.       – Я доверяю твоим навыкам вождения, – все так же непоколебимо.       – А я не доверяю мудакам на дорогах, – жестко чеканит старший. – Пристегнись, пожалуйста.       Чонгук игнорирует его скорее из принципа, нежели из подлинного несогласия. Но в мгновение напрягается, когда старший выходит из машины, направляясь к его двери.       – Ладно, ладно, понял я, – все же сдается, когда старший уже готов распахнуть заднюю дверь, чтобы собственноручно пристегнуть ремень.       Юнги ничего не отвечает, возвращаясь на свое место, но Чонгук по сжатым на руле ладоням понимает, что его бунтарское поведение едва ли радует старшего.       Стоит им тронуться с места, как Чонгук все же решается спросить.       – Они исключат меня?       Юнги бросает на него взгляд через зеркало заднего вида.       – Не посмеют.       – Тогда что? Наказание? Отработка?       – Ничего из этого, – отвечает старший, умело ведя машину. Он встречается с удивленным взглядом Чонгука в зеркале и спешит пояснить, – по факту им нечего тебе предъявить. Они собирались тебя отчислить, чтобы потешить эго мелкого засранца, но у них нет на это оснований.       Чонгук проталкивает воздух в легкие с явным неверием, что так просто отделался. Он понимает, что это от и до заслуга Юнги, и все же получившийся итог превзошел все его ожидания. Он и правда на секунду поверил, что все кончено, когда речь зашла о полиции. И… он должен сказать старшему за это спасибо, он должен правда…       но… Чонгук опускает взгляд. Прижимается виском к холодному стеклу, будто это способно остудить его мысли. Он должен поблагодарить его, но… едва ли он знает зачем Юнги сделал это. Чтобы защитить его? Или чтобы изобразить из них крепкую и дружную семью? А может чтобы просто–напросто предотвратить последующие проблемы? Вряд ли Юнги станет возиться с его переводом в другую школу. Чонгук не знает, чем руководствовался старший, когда говорил все это. Он не знает. А потому молчит.       Когда они подъезжают к компании, Чонгуку не удается сдержать собственного удивления. Многоэтажное здание стремится в высь, будто желая коснуться неба. На последних этажах виднеется довольно известное лого.       – Ты работаешь в Голден Рекордс? – едва не с криком.       – Да, – абсолютно спокойно и ровно.       – Ты…       Чонгук спотыкается, желая спросить, почему старший не говорил об этом раньше, но вдруг прекрасно понимает. Не говорил. Потому что они не общались.       Младший выходит из машины, подхватывая свой рюкзак, и впиваясь взглядом в высотку. Красиво. Самый центр Каннама. Не так уж и далеко от квартиры Юнги. Компания эта не то, что бы просто известная, она скорее одна из лидирующих, так стремительно продвигающихся на западный рынок. То, что Юнги работает в ней просто невероятно. Чонгук искренне рад за него, правда. И все же…       Он отгоняет от себя дурные мыли, когда они заходят внутрь и минуют турникет, направляясь к лифтам. Поднимаются наверх в молчании, идут по длинному коридору, пока младший не слышит радостного:       – Эй, Чонгук, – он поднимает голову, заслышав знакомый голос и не смеет отказать себе в радостной улыбке, когда видит Намджун–хёна. Из–за его плеча выглядывает миловидная девушка, тоже искренне улыбаясь ему. А после чуть хмурясь, наверняка, завидев его избитое лицо.       Парочка стремительно приближается к ним, и Намджун без промедления заключает младшего в крепкие объятия.       – Хочу сказать, что безумно рад тебя видеть, но что с твоим лицом?! – отстраняется, положив руки на плечи и приглядываясь к его ссадинам.       – Эм… я… подрался с одним парнем в школе… – на грани робости и смущения.       – Ты?! Подрался? – звучит не обвинительно, но удивленно.       Чонгук теряется, понимая, что Намджун никак не ожидал этого от него. Чонгук и сам не ожидал, что уж тут.       – Скажу лишь то, что этот парень, тот еще скользкий мудак, так что врезать ему и правда не помешало, – вдруг вмешивается Юнги. – Да и педсовет там скорее похож на стервятник, а не на адекватное выяснение ситуации, – раздражение звучит в каждом слове, стоит ему лишь вспомнить эту картину.       – Так вот куда ты сорвался посреди рабочего дня. Директор Йо грозился тебя уволить за такое, – с игривой смешинкой в голосе проговаривает Ким.       Чонгук легко вздрагивает, переводя взгляд на старшего. Он совсем не подумал, что у Юнги могут быть проблемы из–за него.       – Нужно скорее обработать твои раны, – вдруг произносит девушка и младший стремительно ей кланяется в знак приветствия.       – Ой да что ты, не стоит. Я – Наён, девушка Намджуна. А ты Чонгук – брат Юнги, верно?       Младший прикусывает себе язык, решая воздержаться от примечаний об их не родстве, и лишь согласно кивает. Его напряжение постепенно сходит на нет, и он искренне улыбается парочке.       – Сильно болит, наверно. Лучше это так не оставлять.       Чонгук чуть смущается чужой неподдельной заботы. На самом деле, Юнги прав. Придя он домой, едва ли бы он задумался о том, что стоит обработать все эти раны.       – Мы как раз за этим и приехали, поможешь? – уточняет старший Мин, обращаясь к девушке.       – Конечно. Не волнуйся, Чонгук, я работаю медсестрой в Соннамской больнице, сейчас быстренько тебя подлатаем.       Младший заметно робеет от столь неприкрытой доброжелательности и, несмотря на паршивое состояние, позволяет легкому теплу затопить сердце. Они проходят дальше по коридору, после чего Юнги вводит код в студию, сразу давая понять, кому она принадлежит.       Студия напоминает собой средних размеров комнату в темных и древесных тонах. Окон здесь нет, но теплый свет лампы прекрасно освещает пространство. Слева расположен стеллаж с различной техникой, справа большой черный диван, рядом с которым расположился кофейный столик. Ну и напротив входной двери огромное рабочее место, с несколькими мониторами на основном столе, и большой плазмой над ними. Весь стол уставлен дорогими колонками и различной техникой, перед столом и справа от него расположились клавишные установки.       Чонгук едва способен сдержать свой восторг завидев все это. Он помнит, как Юнги только начинал свой путь в мире музыки, играя на старом расстроенном фортепиано. А теперь он способен творить, благодаря всем этим вещам. И всего этого он добился сам. В одиночку.       – Садитесь, я схожу за аптечкой.       Намджун с радостью прыгает в компьютерное кресло, чуть кружась в нем, Чонгук с Наен занимают место на диване. Младший скидывает свой рюкзак, оставляя его на полу.       – Позволишь слегка осмотреть тебя? – Наён располагающе ему улыбается, осторожно заглядывая в глаза.       Чонгук чуть тушуется, но все же снимает капюшон, показывая свое избитое лицо.       – Сильно он тебя, – чуть хмурясь говорит Намджун.       – Я его тоже не слабо, – отвечает младший, заставляя хёна усмехнуться.       – Из–за чего подрались? – осторожная интересуется Ким.       – Там… долгая история.       – За дело хоть бил?       – За дело, – без капли сомнений.       Наён тяжело вздыхает, оценивая фронт работ.       – Вам мальчишкам лишь бы подраться. Ссадин у тебя, конечно, не мало, сейчас обработаем, но, чтобы побыстрее прошло, нужно будет наносить мазь два раза в сутки.       Младший понятливо кивает и переводит взгляд на Намджуна. Медлит пару секунд прежде, чем все–таки спросить.       – Хён.       – М?       – У Юнги будут проблемы из–за… – “меня” хочет сказать младший, но замолкает, выбирая более понятную формулировку, – из–за того, что он сорвался с работы.       – У него должна была быть встреча с новым артистом, ее пришлось отменить. Совет директоров, конечно, его за это не похвалит, но и увольнять не станут. Юнги слишком ценный продюсер, ему многое спускают с рук, – прикрывая глаза и покручиваясь в кресле, поясняет парень.       – Вот как, – от чужих слов отчего–то совсем не легче.       – Как думаешь, он сильно злится на меня? – Чонгук опускает глаза, боясь знать ответ.       – Злится? Не думаю, что он злится. Он…       – Аптечка, – Юнги входит, прерывая их разговор и ставя на кофейный столик белый чемоданчик.       – Вы обедали? – тут же уточняет.       – Еще нет, – отвечает за двоих Ким.       – Чонгук? – не забывает спросить младшего.       – Я не голоден, – врет с непоколебимым упрямством.       Юнги ему, к слову, совсем не верит.       – Поедим здесь или в ресторане? – прикидывает старший Мин.       – Я на все согласен, – выдыхает Намджун.       – Нуна?       – Мне тоже без разницы, – откликается девушка, изучая содержимое аптечки.       – Чонгук? – вновь интересуется, неумолимо пытаясь сломать стену его вздорной непреклонности.       – Я же сказал, что не голоден, – едва ли ему это удается.       – Намджун, пошли сходим до кафетерия.       Ким с досадой встает с излюбленного места и выходит вместе с Юнги, оставляя их наедине. Чонгука тут же переполняет неловкость, в то время, как Наён достает все необходимое, раскладывая на столе.       – Поверни ко мне голову, пожалуйста, – просит девушка и парень тут же слушается.       Наён мочит ватку, осторожно начиная обрабатывать ссадины. Младший чуть жмурится, когда спирт обжигает свежие раны, но молчит. Он спокойно подставляется под руки девушки, вместе с тем начиная рассматривать ее.       Маленькое и милое лицо, длинные светлые волосы и блестящие глаза. Наверняка, невероятно доброе и нежное сердце. Чонгук это чувствует. Самый что ни на есть подходящий человек для Намджун–хёна.       – Юнги назвал тебя нуной. Ты старше? – прерывает молчания.       – Немного. Лишь на пару лет, – голос у девушки мягкий и очаровательно звонкий.       – И ты работаешь в больнице? – не может сдержать любопытства.       – Да, медсестрой.       – И как оно?       – Довольно интересно. И приятно.       – Приятно? – не понимая чужих слов.       – Да, помогать людям. Знать, что твои действия помогают кому–то жить, – голос девушки заметно теплеет.       – Мм…       – А ты? Чем хочешь заняться? – Наён осторожно заглядывает в его глаза, выражая искреннюю заинтересованность.       – Я… я еще не решил, – собственная неопределенность уязвляет.       – Вот как. А мысли есть?       – Нет, на самом деле.       Чонгук чуть хмурится, пытаясь вспомнить, кем он хотел стать. Он преуспевал во многом, и разные вещи вызывали в нем интерес. Однако он не задумывался о том, чем заниматься в будущем. Конечно, раньше у него были какие–то планы и мечты, но сейчас все это казалось таким пустым. Блеклым. Бессмысленным.       – Это ничего, иногда нужно время, чтобы найти себя, – в попытке подбодрить и слегка успокоить.       Чонгук лишь кивает. Время. Не тот ресурс, который у него имеется.       Девушка убирает ватный диск, доставая мазь и нанося себе немного на кончики пальцев.       – Повернись ко мне левым боком, пожалуйста, – просит Наён.       Чонгук вновь слушается и тут же чувствует, как прохладная мазь осторожно наносится на его синяки. Он чуть жмурится, когда тонкие пальцы аккуратно касаются припухшего глаза, но тут же велит себе расслабиться, понимая, что делает только хуже.       – А как вы познакомились с Намджун–хёном? – не может не поинтересоваться.       – О, это довольно забавная история. Я тогда проходила практику в местной больнице, а Джуни стал моим первым пациентом. Он поступил к нам с разбитым носом, и мне поручили обработать рану. Я думала, что он также, как и ты подрался с кем–то, но когда начала уточнять, он ответил, что упал с велосипеда. Это же нужно было так упасть, чтобы сломать нос.       Чонгуку не удается сдержать вырывающийся смех.       – Да это очень похоже на Намджун–хёна. А когда это было?       – Ммм, года три назад, я думаю.       – А Юнги, как вы познакомились?       – Намджун познакомил нас. Признаюсь честно, твой брат мне не сразу понравился, – девушка легко поджимает губы, будто извиняясь за предвзятость, – но спустя время я смогла узнать его получше. Он хороший человек, хоть и выглядит так, будто плевать на всех хотел. Они с Хёрин очень похожи.       – А Хёрин? – вопрос вырывается сам по себе.       – Моя лучшая подруга. Это я познакомила их. Была уверена, что они чертовски не понравятся друг другу, – легко смеется, – оказалось наоборот. Уже год вместе, и кажется расходиться не планируют.       – Думаешь… думаешь они поженятся? – разум призывает его замолчать, пока душа требует истины.       Наён молчит. Секунду, две, три. То ли сама будучи не уверена в ответе, то ли отчего–то не желая делиться своими мыслями с Чонгуком.       – Не знаю. Пока сложно сказать, – она отворачивается от него, вытирая руки и доставая пластыри. – Но думаю, они подходят друг другу. И хорошо друг друга понимают. Я буду очень рада, если мужем Хёрин станет кто–то вроде Юнги. – Она замолкает на мгновения, срывая с пластырей защитный слой. Но все же решает добавить, – он хорошо заботится о ней.       Чонгук чуть отворачивается, топя в себе эмоции. Топя себя в эмоциях. Позволяя этому странному чувству потери бессмертно тлеть внутри.       – Они любят друг друга?       Наён не спешит с ответом, продолжая обрабатывать его раны.       – Думаю, да.       В этот раз боль оказывается нестерпимо сильной. В разы больнее, чем когда его избивали.       Смертный приговор не иначе. Чонгук всегда боялся, что Юнги у него заберут. Хоть и понимал насколько это неизбежно. Он знал, однажды они вырастут, разъедутся, начнут строить свои семьи. Что как бы младший не хотел, они не смогут всю жизнь быть рядом. И все же эта правда отзывается в нем в разы болезненней, чем он предполагал.       Старшие возвращаются спустя некоторое время, когда Наён клеит Чонгуку последний пластырь над бровью. Юнги ставит на стол купленные сэндвичи, одновременно с этим оценивая проделанную девушкой работу. Чонгук отворачивается от его проникновенного взгляда.       Намджун начинает раздавать чашки с кофе. Младший принимает с благодарностью, тут же приоткрывая крышку, готовясь столкнуться с горьким запахом кофеина, но замирает. Сладкий запах горячего шоколада ударяет в нос, навевая воспоминания.       Юнги всегда готовил ему горячий шоколад, когда Чонгук чувствовал себя нехорошо. Старший делал это каждый раз, когда он в этом по–настоящему нуждался. Младший е сдерживается и бросает на Юнги короткий внимательный взгляд.       Все принимаются за обед, раскладывая еду по тарелкам, отвлекая его от мыслей. Чонгук смотрит на злосчастные сэндвичи, совсем не спеша приступать к еде, хоть он ничего и не ел. Чертовски велика вероятность, что его может вырвать. Он и правда чувствует себя паршиво. Однако мягкий шоколадный вкус напитка приятно согревает нутро, придавая немного сил.       Спустя время сидеть прямо становится совсем неудобно, и Чонгук исподлобья поглядывает на старшего, чтобы спросить можно ли ему сесть на диван с ногами. Однако ребята продолжают что–то активно обсуждать, и парень не решается прерывать их, вновь опуская взгляд к своему бумажному стаканчику.       – Чонгук, – вдруг зовет его Юнги. Младший вздергивает голову, сталкиваясь с ним взглядом, – ты хотел что–то спросить?       – Я… могу я сесть на диван с ногами? – мысленно ругая себя за стеснительность. Не замечая, как странные блестящие взгляды приковываются к нему.       – Конечно, как тебе удобно, – без капли холода в голосе, к которому Чонгук уже так привык.       Младший не придает этому значения, лишь кивая в немой благодарности. Расшнуровывает свои конверсы, скидывая их и садясь поудобнее, боком прижимаясь к спинке дивана и поджимая колени к груди. Он даже не подозревает о том, что со стороны безумно похож на нахохлившегося воробушка, чем явно вызывает улыбки у Наён и Намджуна.       – Такой милашка, – говорит девушка, мягко смотря на него.       – Я говорил тебе, – соглашается Намджун.       Чонгук тут же рдеет всем лицом.       – Что… что я сделал? – с естественной для него врожденной робостью и блеском в больших невинных глазах, интересуется парень, что заставляет парочку лишь сильнее рассмеяться в умилении.       Юнги чуть поджимает губы. С ним Чонгук отныне говорит лишь на языке протеста. Не то, чтобы он не знал чья это заслуга, просто… ему от этого парадоксально неприятно.       Общее умиление прерывает звонок телефона, который Юнги тут же подхватывает, отвечая.       – Да? Сейчас? Понял, скоро буду, – выражение его лица стремительно темнеет.       – Директор? – уточняет Ким.       – Он самый.       – Отлично, если тебя уволят заберу себе твой стул, – пытается отшутиться Намджун, понимая, что друга ждет не простой разговор.       – И не мечтай. Чонгук, ты за главного. Наён, будь добра, проследи за тем, чтобы твой парень тут ничего не сломал, – едва ли шутя.       Ким не удивлено закатывает глаза, Наён в согласии кивает, а Чонгук бросает короткий взгляд.       Юнги покидает их, заставляя гадкое чувство поселиться в младшем. К омуту злости и обиды на старшего теперь примешивается и вина. Коктейль этот на вкус до одури паршивый. Кажется, его и правда скоро вырвет.       – Чонгук, ты играл в бильярд? – Намджун отвлекает его, подкатываясь на кресле ближе и мягко улыбаясь.       – В бильярд? Нет никогда не пробовал, – младший переводит на него взгляд, всеми силами пытаясь отмахнуться от мутящих чувств.       – Отлично, – с восторгом восклицает Ким, – пойдешь с нами в следующий раз? Тебе должно понравиться.       – Я не знаю. Я бы хотел, если… если Юнги не против.       – С чего бы ему быть против? Мы с удовольствием научим тебя играть. С Хёрин ты уже знаком, Хосок тоже жаждет встретиться с тобой, – с не наигранным предвкушением.       – Хосок?       – Менеджер Юнги, – поясняет Ким.       – С чего бы ему хотеть познакомиться со мной? – голос пестрит неподдельным недоумением.       – О, Юнги часто говорит о тебе. Хосоку очень интересно, кто же ты такой, – вдруг отвечает ему девушка.       Чонгук совсем не верит.       Старшие начинают рассказывать ему о разных видах игры и о том, как феерично Хосок в прошлый раз продул Наён. Чонгук слушая их легко смеется, с интересом наблюдая за парой. Он делает пару глотков горячего шоколада, после чего откидывает голову на спинку дивана, вслушиваясь в рассказы старших. Счастливые голоса и теплая сладость успокаивает, навеивая сонливость. Чонгук прикрывает глаза, продолжая слушать, но ощущая, как стремительно погружается в сон. Он и правда чертовски устал за этот день.       – Чонгук, – мягко зовет его Намджун. – Приляг.       Младший чувствует, как из его рук осторожно забирают пустой стаканчик. Нежное похлопывание по плечу призывает прилечь.       – Я… нет, я в порядке.       Он велит себе проснуться, но даже не открывает глаза. Утомленное сознание продолжает требовать отдыха, окутывая его тягучей дремой.       – Все хорошо, отдохни немного.       Мягкий тембр чужого голоса и нежные касания оказываются слишком убедительны, и Чонгук сдается, ложась на диван. Девушка осторожно подкладывает подушку под его голову, позволяя поудобней улечься.       – Я недолго… лишь десять минут… – бормочет он, утыкаясь носом в подушку.       – Все хорошо, отдыхай, ребенок, – с нежностью в голосе.       Он еще слышит их, прежде чем полностью отдаться сну. Слышит чужие шаги, тихие разговоры, отрывки фраз.       – Он уснул? – чей–то обеспокоенный вопрос.       – Видимо очень устал.       Мягкая ткань пледа окутывает его, даря драгоценное тепло. Ласковое поглаживание по спине словно долгожданное разрешение провалиться в сладостный сон.       Ощущается до невозможности хорошо. Тревога и напряжение растворяются в окутавшей тишине. Тепло. Так тепло и спокойно. Как не было уже очень и очень давно.

***

      Чонгук не уверен, сколько проходит времени, когда он просыпается. В студии царит полумрак, лишь несколько ламп на рабочем столе, освещают комнату.       Голова немного болит после дневного сна, и разум требует снова окунуться в царство морфея. Но едва ли это кажется ему хорошей идеей. Он сонно потирает глаза, стаскивая с себя плед. Пытаясь вспомнить, кто и когда укрыл его. В голове мелькают лишь смазанные отрывки чужих тихих разговоров.       Он надевает кеды и выходит из студии, чуть жмурясь от яркости ламп. Глядя по сторонам, решает пройтись немного в поисках старших, а также оставляет дверь чуть приоткрытой, на случай если ему это не удастся и придется вернуться. Коридоры оказываются неожиданно длинными, и он бредет в надежде найти хоть кого–то. Дойдя до конца, он выходит на небольшую террасу, вдруг встречаясь с видом вечернего Сеула и чуть прохладным свежим ветром.       – Чонгук? Уже проснулся?       Он оборачивается к Наён, что чуть отстраняет телефон, по которому говорит.       – Да, я ищу Юнги.       – Они в студии у Намджуна, на другом конце коридора. У него на двери стикер с дораэмоном, не перепутаешь, – мило улыбается она.       Чонгук благодарно кивает, возвращаясь в коридор. Вновь бредет к студии Юнги и, проходя чуть дальше, он и правда обнаруживает дверь с дораэмоном. Он уже собирается постучать, как вдруг замечает, что та совсем слегка приоткрыта, а изнутри раздаются голоса.       – И что ты думаешь? – тон Намджуна едва ли столь мягок и беспечен, как обычно бывает. Не напряженный, но с нотками серьезности.       – Я не знаю, Джун. Мне чертовски не нравится вся эта ситуация, – то ли голос Юнги, то ли сказанные им слова заставляют младшего вздрогнуть.       Чонгук опускает руку, чуть хмуря брови и вслушиваясь в чужой разговор.       – Юнги, я не думаю, что все так плохо.       Мерзкое, поганое подозрение скользит в его мысли, заставляя потерять себя. Подозрение, что они говорят о нем.       – Это не похоже на него, – не со злостью, но с недовольством. – Они сказали, что у него серьезные проблемы с успеваемостью и конфликты с учителями.       Поджать губы, сжать кулаки, заткнуть сердце.       – Это еще ничего не значит, – пытается сыграть в объективность.       – Я понимаю, но… – но для Юнги этой объективности недостаточно. – Ты же знаешь… – ее никогда не будет достаточно. – Это Чонгук.       Так будто Чонгук не имеет права. Не имеет права нарушать правила, пропускать школу, получать плохие оценки. Не имеет права постоять за себя, идти поперек, когда иначе уже нельзя. Не имеет права на ошибку. Не имеет права быть не таким, быть не правильным, быть не хорошим.       – И эта драка, – Чонгуку хочется закрыть уши, но он продолжает слушать. – Я понимаю, что тот парень вероятно вывел его и все же, – у Юнги к нему ни грамма жалости. – Я надеюсь, что у Чонгука была достаточно веская причина, чтобы начать ее, потому что иначе…, – ни одной ее чертовой толики.       Потому что иначе, я буду вновь разочарован в нем.       Чонгук права их разочаровывать не имеет… никакого… никогда…       

…но без конца разочаровывает.

      Бессилие, усталость, злость. И снова чертова несправедливость. Кипящая в нем гневом и агонией. Он столько раз о ней молчал. Теперь увы смолчать не может.       Дверь распахивается, и Чонгук даже не удостаивает их секундой осознания, встречаясь с озадаченными взглядами, и сразу же начиная выплескивать все то, что гнило в нем так долго.       – Знаешь, Юнги, что поражает меня больше всего, – злое откровение рвется с языка стальными нотками, – что это всегда проблема, если речь идет обо мне.       Удивление настигает Юнги лишь в первые доли секунды, почти сразу же сменяясь напряжением.       – Что мои ошибки – непростительны и недопустимы, мои поступки, мои решения не имеют даже чертового шанса на существование, если тебе они покажутся не правильными, – Чонгуку жжет горло безутешной истиной. – Но все совсем иначе, если речь идет о тебе, не так ли?       Старший вновь смотрит на него этим своим взглядом с примесью холодной строгости, что каждый раз обжигает младшему сердце.       – Чонгук, ты не понимаешь, о чем говоришь, – с тугим напряжением. – Ты все неправильно… – договорить ему не дают.       – Неправильно понял? Серьезно? – младшему едва удается сдержать смех. – Ты сидишь здесь и говоришь о том, какой я проблемный, потому что впервые не забочусь об оценках до нервного тика, провожу время с друзьями и готов постоять за себя, когда нужно? Чем ты лучше всех тех, учителей, от которых так яро пытался защитить меня.       Юнги заметно хмурится от этих слов. Чонгуку на это заметно плевать.       – Чонгук, хватит, – с непривычной жесткостью.       – Да иди ты к черту, Юнги, – в этот раз обходится без сожалений, но не без сочащейся злости. – Я больше не тот тихий добрый мальчишка, беспрекословно делающий все, что ему велят. И если для тебя это проблема, то какого черта ты возишься со мной? Карму подчищаешь или желаешь искупить грехи?       – Чонгук, – с морозящим кости холодом, – прекрати.       – И да, насчет веских причин, – и не думает останавливаться младший. – Я обязан иметь веские причины, чтобы подраться с каким–то парнем? Потому что иначе я просто ненормальный для тебя, так? Однако, что насчет тебя? В тот раз, когда ты отправил парня в больницу, потому что он что–то сказал о девчонке, с которой вы встречались дай бог неделю? – дыхание Юнги замирает после этих слов. – Это было веской причиной? – с закипающей в венах яростью. – Я спрашиваю тебя, это было чертовой веской причиной?! Тебя чуть не посадили тогда!       – Чонгук, – младший не замечает, как взгляд Юнги темнеет, как стремительно тяжелеет его голос, наполняясь угрозой.       – Ты помнишь это, хён? – обращается он к Намджуну. – Скажи, что ты помнишь.       – Я помню, Чонгук, – признает Ким, но в сказанных словах нет поддержки для младшего. Лишь какое–то натянутое напряжение, которое он будто бы перенимает от Юнги.       – Скажи мне, избить парня до полуживого состояния из–за какой–то девчонки, это нормально?       Чонгук совсем не видит, как Намджун переводит настороженный взгляд на друга. Чьи кулаки сжаты до побелевших костяшек, а кожа скул натянута от плотно сомкнутых челюстей. Младший в этом угрозы не видит. Ее видит Ким.       – Это я был тем, кто просидел тогда все эти часы в участке в страхе за твое здоровье и будущее!       Помнит все так, будто это было вчера. Помнит и свой страх, и тревогу, и бессилие. Помнит бесконечные часы ожидания, когда пальцы немели от волнения с силой сжимая острые коленки.       – И последнее, о чем я думал тогда, были ли твои причины достаточно вескими.       Правда льется из него повышенными тонами и нескрываемыми обвинениями. Потому что тогда он и правда едва ли думал об этом. Он лишь молился о том, чтобы Юнги сам был в порядке. Ситуации до одури похожи, но эта разница их реакций… выжигает ему душу.       – Чонгук.       Последнее предупреждение сквозь плотно сжатые зубы. Последнее предупреждение, что срабатывает для Чонгука как последний триггер.       – Так что, если уж мы говорим о причинах, скажи мне были ли твои причины достаточно вескими?! – едва ли не кричит.       – Чонгук, хватит, – вдруг пытается вмешаться Намджун.       Он не слушает. Юнги ему не отвечает, не реагирует, даже не смотрит на него. Его равнодушие бьет сильнее любых слов.       – Скажи мне, черт возьми! – срывается на крик в бессилии, в бессмысленных попытках достучаться до него. – Были ли тогда твои причины, достаточно значимыми, а Юнги?!       Едва он успевает договорить, срывая голос, как на него тут же обрушивается тяжелое и пугающее:       – Замолчи.       Чонгук и правда замолкает. Прожигая его требовательным взглядом, жаждущим ответов. Старший наконец поднимает на него глаза, и он едва ли сдерживается, чтобы не сделать шаг назад. Человек, смотрящий на него совсем не похож на Юнги, которого он знает. На Юнги, которого он когда–то знал. Этот Юнги смотрит на него с непрощающей жесткостью.       – Ты сейчас даже понятия не имеешь, о чем говоришь, – цедит сквозь плотно сжатые зубы.       Чонгук понимает, он задел что–то слишком болезненное, залез туда, куда не должен был. Но разве с ним не делают то же самое. Решая за него, не слыша, слышать даже не желая.       – Потому что это другое? – говорит с болезненной издевкой.       Юнги медлит лишь пару секунд, прежде чем холодно проговорить:       – Да, Чонгук, потому что это другое.       Большего Чонгуку и не надо.        Его непринятие, непонимание, нежелание наталкивает лишь на одну мысль. Юнги все это совсем не нужно. Чонгук ему такой совсем не нужен.       Собственная незначимость для него разъедает Чонгуку внутренности. Ему не больно совсем нет. Лишь только снова тяжело дышать.       Он хочет сказать, что совсем не удивлен таким исходом. Но уже достаточно наврал себе сегодня. На большее его не хватит.       – Как я и думал.       Натянуть кривую полуулыбку на лицо, знаменуя окончание очередного акта. Чонгук немного устал играть. Чонгук боится себе признаться, что они давно не играют.       – Чонгук, – Намджун делает к нему шаг, смотря с сожалением. Младшему оно не нужно. Он сейчас даже жалости к себе не выдержит.       Юнги все еще смотрит на него с напряженным холодом, когда младший покидает студию. Лишь после позволяет себе выдохнуть, прикрывая глаза. С трудом разжимает кулаки, поднося напряженные пальцы к лицу и растирая кожу. Основанием ладоней закрывает глаза, делая тугой вдох сквозь сомкнутые зубы.       – Юнги, – зовет его на пробу друг.       – Блядство, – тихо, низко, грубо. С самого дна его души. – Ебанное же ты блядство, – ругается, прекрасно осознавая серьезность собственной ошибки.       – Тебе лучше пойти за ним, – теперь по–настоящему взволнованно.       Чонгук уже спешит к лифтам с наскоро подхваченным рюкзаком, когда слышит позади.       – Чонгук, постой.       Зовет его точно так же, как и утром.       В этот раз Чонгук и не думает останавливаться. Он стремительно заходит в подъехавший лифт, позволяя дверям закрыться до того, как Юнги нагонит его.       Переполненный пустотой и обидой, он сжимает кулаки и жмурит глаза. Стоит дверям раскрыться, как он тут же вылетает прочь, перепрыгивая через турникеты, явно вызывая недоумение у охранников. Выходит через главный вход, встречая морозный ветер, и спешит прочь, вновь слыша позади оклик старшего. Чонгук не останавливается.       Он оглядывается по сторонам, пытаясь понять где находится и где ближайшая остановка. Достает телефон, что тут же мигает ему разряженной батареей, заставляя тихо выругаться. Быстро бредет куда–то в сторону, всматриваясь в вечернюю даль, но понимая, что он не имеет ни малейшего понятия как добраться домой. Выдыхается быстро. Теряя силы и какую–либо спесь. Слыша голос Юнги за спиной.       Чонгук садится на корточки, пряча избитое лицо в коленях, делая пару шумных вдохов. Он так больше не может. Это невыносимо. Желать добиться его расположения, не имея на это ни единого шанса. Юнги, так же, как и Субин всецело примет его, только лишь если Чонгук будет достаточно хорошим. С отличными оценками, примерными друзьями и грандиозными планами на жизнь. Но Чонгук так больше не может. Он так больше вероятно никогда не сможет.       У Чонгука в наличии лишь потерянное будущее, переполняющее отчаяние и гниющая душа. Больше ему предложить нечего. Он больше не хороший и не правильный. Он теперь плохой. Он теперь очень плохой. Он теперь для всех них просто отвратительный. Юнги в нем ничего из этого никогда не примет. Так же, как не примет и Субин.       Обида влагой блестит в глазах. Ему больше никогда не оправдать их ожиданий. Не добиться их любви и расположения. Не стать для них больше, чем просто проблемой, ответственностью, ошибкой. И это больно.       Больно. Неприятно. И чертовски пусто.       Привычно.       Чонгук в эту секунду принимает страшное решение. Отвергнутый миром, он отвергает мир. Юнги давно отрекся от него, и это время Чонгуку отречься от Юнги.       – Чонгук, – голос у него фальшиво настороженный.       У Юнги квартира в центре, дорогая тачка и работа мечты. У него компания близких друзей, любимая девушка и светлое будущее. У Чонгука лишь руины из надежд, кислящая на языке безысходность и пошатанное сознание. В тех жалких шагах между ними годы молчания и разверзающаяся с каждой секундой пропасть. Пропасть, которую им уже вероятно никогда не преодолеть. В их глазах, на дне их душ вопросы без ответов.       Что с тобой?       

За что ты так со мной?

      Чонгук смотрит на беспокойный вечерний город. Юнги с беспокойством смотрит на него.       У Юнги к Чонгуку неконтролируемое волнение и желание защитить. У Чонгука к Юнги последняя исповедь.       Ты меня прости, хён. Но я собираюсь отвернуться. Уйти. Оставить. Предать. Тебя. И себя. Точнее свою жестокую надежду. Конечно, мне ее не убить. Но я к ней больше не прислушаюсь, больше не пойду за ней. Больше не пойду за тобой. Мы с ней теперь по разные стороны баррикад. Теперь она мой главный враг. Как и ты. Мне придется возненавидеть тебя. Чтобы перестать любить. Ты меня прости за это. За это предательство. Ты только не подумай, ничего личного. Я и себя в эту секунду предаю. Убиваю. Себя. Я убиваю себя. Из–за тебя. Ту часть себя, что без конца ищет тебя, тянется к тебе.       Это больно. Надеяться на твою любовь и не получать ее. Видеть нежность в твоих глазах, причиной которой я больше никогда не стану. Твоя забота – не более, чем привычка. Моя привязанность к тебе, наверно, тоже. Я слишком нуждался в семье. Нуждался в друге. Нуждался в тебе. Да, ты моя привычка. Моя вредная привычка. Не та, что разъедает легкие или травит печень. И даже не та, что дурманит разум, сжирая мозг. Ты хуже. Намного хуже. Хоть для меня ты и останешься навсегда лучшим. Самым лучшим, хён. Ты слышишь? Ты моя самая лучшая вредная привычка. И я оставляю тебя.       Мне нужно взрослеть. Мне нужно идти дальше. Даже если далеко я не уйду. Я и не надеюсь. Но, если продолжу в том, же духе, то не смогу сделать и шага. Ты меня прости. Правда. Мне так жаль. Так жаль, хён. А тебе? Тебе жаль? Меня? Нас? То, что мы называли семьей? Тебе жаль? Хотя неважно. Это все уже неважно. Я ухожу, хён. Я ухожу. Прости меня. Но я больше не выдержу. Я буду скучать. Я безумно буду скучать по тебе, хён. Я люблю тебя. Я любил тебя. Я убью тебя в своей голове. Чтобы случайно не убить себя.       – Чонгук, – зовет вновь, – прости меня. Я не хотел…       Его слова теперь не более, чем белый шум. Младший выпрямляется, оборачиваясь к нему.       – Не важно. Это уже неважно.       На лице старшего все же рисуется искреннее сожаление. Чонгук не находит в себе силы ему верить.       Ни сейчас. Ни потом. Теперь уже наверно никогда.       – Поехали домой, ладно? – говорит старший просто. В голосе нотки раскаяния. Чонгук не слышит. Чонгук его больше не слушает. Лишь кивает.       Домой едут в тишине. Чонгук также садится на заднее. Пристегивается сам. Вдевает в уши наушники, беря в руки разряженный телефон. Создавая иллюзию невероятной занятости, лишь бы Юнги больше не говорил с ним.       Поднимаются все в той же тишине и напряжении. И лишь зайдя в квартиру, Юнги спрашивает прежде чем, Чонгук скроется в своей комнате.       – Чонгук, почему ты не побежал сегодня?       Младший останавливается, но не оборачивается. Стоит так пару мгновений, прежде чем направиться к себе. Оставляя старшего без ответа.       Холодная комната встречает его темнотой. Чонгук проходит внутрь, бросая рюкзак у кровати и садясь за стол.       Почему ты не побежал сегодня?       Он бросает взгляд на нижний ящик стола, позволяя воспоминаниям тонкими нитями опутать разум. Но все же не решается открывать, вместо этого доставая из первого ящика очередной блистер. В голове мелькают мысли, что Джин вероятно убьет его за такое своеволие, но они быстро смазываются парочкой таблеткой. Смазываются, как и весь этот чертов день.       Чонгук засыпает быстро. В этот раз ему снится лазурное море, песчаный берег и счастливый смех лучшего друга.       Почему ты не побежал сегодня?       

***

      – Хён, хён!       Чонгуку одиннадцать и они с Сондже счастливые бегут к нему домой, чтобы поскорее рассказать обо всем Юнги–хёну.       – Записались? – спрашивает их старший, стоит малышне ворваться на кухню.       Юнги пятнадцать, и он все еще с замирающим сердцем помнит, как Чонгук пару недель назад до смерти напугал его во время поездки на озеро.       – К сожалению, на плавание мест уже не было, но! – восклицает младший, важно задирая нос, – мы записались на бег!       – Это будет так круто, правда хён? – вторит ему Сондже.       Юнги едва ли разделяет их энтузиазм, учитывая каким травмоопасным может быть этот спорт. Но видя блестящие счастьем глаза Чонгука не может отказать себе в улыбке, отвечая:       – Да, это будет очень круто. Уверен, вы оба в этом преуспеете.       Мальчишки счастливо переглядываются, горя восторгом. Юнги совсем немного волнуется, зная какими азартными и нетерпеливыми могут быть эти двое, но все же выдыхает. До тех пор, пока Чонгук счастлив, он готов мириться с чем угодно. До тех пор, пока Чонгук счастлив. До тех пор, пока…