Someone of My Kind

Прости меня Я унаследовала это От незнакомца, по которому я никогда не буду скучать.       Таннис была так озабочена тем, сможет ли создать цифрового подростка, что даже не задумывалась о том, что требуется для его поддержания. Эта мысль быстро пришла ей в голову после того, как она отговорила Ангел 2.0 от кибер-самоубийства, когда девушка уставилась своими навязчивыми глазами на Таннис и сказала:       — Итак… какова моя цель?       Таннис потратила несколько часов, выжимая из девушки все, что могла, — что, к её ужасу, было не слишком большой суммой данных. Несмотря на её важность для его планов, Джек, похоже, поделился только тем, что было необходимо Ангел, чтобы сыграть свою роль в его заговоре. То, что она знала, она повторяла монотонно, без энтузиазма, как безразличный робот, рекламирующий свои возможности. Однако при первом упоминании Таннис о других сиренах, с которыми она столкнулась, всё поведение Ангел прояснилось, и внезапно дискуссия повернулась в совершенно другом направлении.       — Вы, девочки, все вместе тусуетесь? — это был первый вопрос, которым засыпал её одинокий ИИ. — У вас бывают вечеринки? Вы красите ногти друг другу, едите пиццу и смотрите смешные ЭХО-видео вместе?       Таннис почувствовала, как у неё задергался глаз. Нет. Это слово с таким же успехом могло быть булавкой, выскакивающей из воздушного шара энтузиазма Ангел. Именно тогда неотвратимый вопрос о её предназначении выплеснулся из юного мозга Ангел 2.0, словно укол иглой.       — Откуда мне знать? — Таннис театрально развела руками и пожала плечами. — Я преуспела в своем самопроизвольном стремлении воссоздать тебя. Я больше не играю никакой роли в твоём существовании.       По мнению Патриции Таннис, такое заявление означало, что Ангел 2.0 не будет приязана к роли, назначенной её создателем, как Ангел 1.0. Она хотела бы избежать этого любой ценой. Но, как и многие другие её заявления в прошлом и настоящем, она была встречена с опущенными глазами и прикушенной губой, и Ангел отвернулась от неё.       — Так… я одна. Снова. — свет, который окружал её тело, угасал, пока она не стала едва видимой. — Даже более одинока, чем была. — её призрачная рука провела по шрамам на голове.       Как будто выбрав ответ из нескольких вариантов, она знала, что тот, вероятно, будет неправильным, Таннис сказала:       -… Да.       — Понимаю. — Ангел была настолько тусклой, что Таннис уже не могла различать её мельчайших деталей. Однако через мгновение она снова появилась в поле зрения. — Знаете, что? Это нормально. Я заслужила это. — Она подошла к грязному окну в лаборатории Таннис. Таннис знала, что к полудню на улице всё ещё будет темно, но едва ли это можно было понять, глядя сквозь грязное старое стекло. — Мне очень жаль. Вы, ребята, мне ничего не должны. Я найду свой собственный путь.       — Прекрасно! Я все равно понятия не имею, как ухаживать за подростком.- она помахала Ангел рукой. — Тогда прощай! Удачи в поисках цели.       По какой-то причине Ангел всё еще казалась меланхоличной. Она поплыла к двери, её диск тихо жужжал, пока она направляла его с легкостью и точностью, как человек, который провёл всю свою жизнь среди машин.       — Пока.       Таннис оторвала взгляд от своего блокнота, где она начала делать сноски на передаваемой Ангел информации, и посмотрела, как девушка исчезает за дверью. То, как она выглядела, когда вышла наружу, прежде чем растворить свою голограмму и незаметно провести диском по земле, странным образом напомнило Таннис о её собственных молодых днях.       Её мать не интересовалась её учебой, и у неё, конечно, не было друзей, чтобы сопровождать её, поэтому она проводила много времени в одиночестве. Она всё ещё живо помнила свои пешие прогулки в ближайшую библиотеку (она так и не научилась ездить на велосипеде, как её сверстники, хотя это и не имело особого значения, поскольку шум велосипедных спиц безжалостно действовал ей на нервы). Знания, которые она искала, сами по себе были наградой, и ей не нужно было никакого сопровождения, чтобы наслаждаться ими. Тем не менее, во время спокойных занятий часто её тревожили бродячие группы детей, которые пятнали библиотеку своими грязными ногтями и голосами, как гвозди в барабанных перепонках. Они безрассудно снимали книги с полок, читая названия вслух друг другу, как какой-то неэффективный коллективный разум. Пэтти закрывала ладонями уши, пытаясь сосредоточиться на чтении, но смех и всеобщее веселье её назойливых сверстников прорывались сквозь них.       Поход в библиотеку должен был быть познавательным, а не весёлым. Но эта мысль не раз приходила ей в голову: если у кого-то есть единомышленник или единомышленники, то потенциально это могло быть и тем, и другим. И долгая прогулка, вероятно, казалась намного короче в компании.       На этом полуразрушенном грязевом шаре было мало существ, которые ценили неотъемлемую ценность знания ради знания. Те немногие, кто не мог понять её методов передачи этого знания, просто сочли её сумасшедшей, как и всех остальных.       Никто на Пандоре никогда раньше не упоминал, что видел её TED-выступления. Казалось, что эти конференции прошли целую вечность назад, когда её одежда действительно имела значение, и она могла говорить перед сотнями людьми, не расплавишись на сцене, и её психика не была разрушена, не имея никакой надежды на восстановление. Она знала, что их снимают и загружают в ЭХО-нет. Чего она не могла знать, так это того, что однажды волшебная девочка-подросток, заключённая на чужой планете, будет наблюдать за ними.       Как бы то ни было, факт оставался фактом: Таннис не имела ни знаний, ни опыта, ни желания заниматься воспитанием подростка. Она дала Ангел второй шанс на жизнь, и большего от неё ожидать не следовало. Она сыграла свою роль. Ангел больше не нуждалась в общении. И Таннис тоже.       Почему же тогда она почувствовала, как внутри у неё всё сжалось, когда она подумала о девушке, пробирающейся по тёмным улицам Убежища — или, что ещё хуже, в дебрях Пандоры — в полном одиночестве? Сама Таннис пережила и то, и другое, и Ангел не представляла никакого интереса для голодной местной фауны. Даже если она в конечном итоге будет уничтожена чем-то, что ж, Таннис получила всю информацию, которую могла выжать из девушки, так что какая разница?       Её ногти постукивали по поверхности стола, посылая слабую вибрацию через кончики пальцев. Это не имело значения — вернее, не должно было иметь. Девушка получила второй шанс на жизнь, и Таннис теперь имела достаточно информации из первых рук о своих новых способностях. Конец истории. Пора идти разогревать полуночный бургер со скагом и забыть об этом.       Конечно, разум Патриции Таннис никогда ничего не забывал. Никакое количество разогретого мяса скага не могло заменить неприятную тяжесть, наполнявшую её желудок той ночью.

***

Расположение: Убежище, Пандора Население: неучтенное (оценка: <1000 человек) Текущая погода: пасмурно. Вероятность дождя: 20%. Текущая цель: Нет.       Видение мира искусственными глазами не было для Ангел чем-то новым. Она пережила всё, что угодно, от диких бурь и жестоких восстаний до мягкого снегопада и весёлых праздников, находясь за ширмой в тысячах километров отсюда. В этом смысле становление подлинным искусственным интеллектом не было особым отличием. На самом деле, некоторые вещи ей нравились больше. Мышцы ног больше не болели от отсутствия движения. Её глаза не чувствовали зуда и сухости от того, что она смотрела на экраны весь день. И, возможно, самое главное, её цифровое тело не было зависимо от эридия. Первые несколько раз, когда она подвергалась воздействию минерала, прилив сил был безумным. После пяти лет ежедневного приема, она чувствовала себя ужасно с ним или без него. Освободиться от этой зависимости — всё равно, что сорваться с поводка.       Убежище было единственным местом на Пандоре, которое её отец полностью не подчинил своей воле. Дом последнего оплота сопротивления его войне за тотальное корпоративное господство. Ей казалось, что там она и родится заново.       Как бы сильно она ни обижалась на Джека, осознание того, что он умер, оставив её совершенно одну в этом мире, оставляло её в противоречии. В значительной степени её способность справляться со своим кошмарным существованием в качестве живого секретного оружия проистекала из веры в то, что в конце концов, когда эта ужасная жизнь закончится, она снова увидит свою мать. Что бы они все снова будут вместе.       После смерти она не встретила ни отца, ни матери. Это был, как выразилась доктор Таннис, просто конец.       Она знала, перехватив многочисленные ЭХО-записи доктора за эти годы, что её собственная мать умерла, когда ей было около тринадцати лет. Ангел поймала себя на том, что гадает, думала ли доктор Таннис когда-нибудь о том, чтобы увидеть свою маму в какой-то загробной жизни, или же она всегда верила, что они разлучены навсегда.       Почти у каждого на Пандоре был кто-то, кого они, вероятно, надеялись увидеть снова в другой жизни. Зная, что надежда была ложной, она чувствовала себя мрачным жнецом, бросающим тень обречённости на крошечный город.       Никто из бродячих горожан не обратил внимания на её маленький диск, пока она плыла по тротуару, не утверждая себя воспроизедением своего голографического подобия. Таннис наделила её маленькой солнечной панелью в качестве основного источника энергии. 90-часовые световые циклы Пандоры дали бы ей много энергии, но её первая вылазка во время тёмного цикла, вероятно, была не очень умной. Она предположила, что в данный момент работает от резервной батареи, так как чувствовала себя прекрасно.       Что ей самом деле хотелось сделать с этой второй жизнью? Школа, вероятно, не была вариантом. Все, кто жил в этом городе, ненавидели её, или возненавидят, как только узнают, кто она такая. Это тоже исключало возможность иметь друзей. Может быть, ей удастся жить с мордоплюями. По крайней мере, тогда она сможет проводить время с животными. На самом деле, ей никогда не удавалось сделать много из этого.       Она уже добралась до окраины города, когда услышала странный шум. Он повторялся в механическом ритме и сопровождался характерным скрипом повреждённых металлических соединений. Любопытная, несмотря на свою настороженность к жителям Убежища, Ангел пошла на звук до самого последнего здания перед воротами Убежища. Звук доносился из-за здания.       — Унц-унц-унц-унц. — шум сопровождался скрипом колеса, отчаянно нуждавшегося в масле. — Танцую в темноте. Никто не смеётся надо мной в темноте.       Голос был мгновенно узнаваем. Восторженная Ангел проявила свое голографическое тело и бросилась за угол.       — Железяка!       Конечно же, маленький забавный робот вращался по кругу, размахивая своими ржавыми руками в воздухе. Его танец не сопровождался музыкой. Как только он заметил присутствие Ангел, он остановился.       — Привет, Железяка! — Ангел присела на корточки до его уровня и по-дружески помахала ему рукой — Я так давно тебя не видела!       Единственный глаз Железяки долго изучал её.       — Это Ангел! — в конце концов сказала она.       Руки Железяки прокрутились назад.       — Ангел! Мне показалось, что ты мне знакома! Я и забыл, что вы, люди, занимаетесь этим странным старением. — в одно мгновение он попытался обнять её. Его руки, конечно же, прошли сквозь неё. — Ты выглядишь совсем по-другому!       — Да, я вроде как… умерла и вернулась к жизни.       — Неужели? Какое совпадение! И я тоже! — Железяка развернулся, показывая степень повреждения его шасси. — Твой отец пытался прикончить меня, как и всех остальных Железяк, но я выжил, потому что я самый крутой и самый крутой из всех Железяк! И я имею в виду это буквально, потому что я единственный, кто остался.       Ангел всегда нравились устройства CL4P-TP. Они были её единственными настоящими друзьями большую часть жизни. Семена негодования, которые она взращивала по отношении к своему отцу, впервые расцвели, когда он с радостью уничтожил все невинные устройства CL4P-TP, которые существовали. Новость о том, что один из них выжил, принесла ей тогда огромную радость, хотя она и знала, что под контролем Джека она никогда больше не сможет дружить с ним.       Прежде чем она успела что-то сказать в ответ, Железяка протянул ей листок бумаги. Она продемонстрировала свою неспособность дотронуться до него, просунув в него пальцы и пошевелив ими. Неустрашимый, Железяка положил его на парящий диск.       — Это приглашение на мой следующий день рождения. Я хотел дать всем мнооого времени, чтобы они очистили свои расписания, чтобы кто-то действительно появился!       — О, я бы с удовольствием! Не знаю, где я буду через год, но…       Железяка сцепил свои милые маленькие ручки.       — Ты не останешься?       С грустной улыбкой она попыталась погладить его по голове. Свет его глаз тупо уставился на неё.       — Не думаю, что меня здесь хотят видеть. — сказала она.       — Ну и что? Меня тоже! И, как видишь, я всё ещё здесь торчу!       Это был самый обычный Железяка. Жизнерадостный, преданный и всепрощающий. Вероятно, он был единственным здесь, кто не презирал её, несмотря на то, что у него были для этого все основания.       — Если ты собираешься уходить, — наконец сказал Железяка, — может, мы хотя бы обновим мою стену дружбы?       Ангел моргнула.       — Твою что?       — Здесь, позволь мне показать тебе! — неимение возможности прикоснуться к Ангел не помешало Железяке направлять её — он подхватил её парящий диск и понёс внутрь полуразрушенной лачуги, которую он, очевидно, называл домом.       Когда он опустил её обратно, она стояла перед пробковой доской с фотографиями, напечатанными на некачественной фотобумаге. Над ним были нацарапаны слова: «приятели Железяки».       — Видишь ли, мне нравится напоминать себе, что есть люди, которые терпят меня, поэтому я подключил свой жесткий диск к беспроводному принтеру, чтобы распечатать свои воспоминания! К сожалению, я думаю, что в конечном итоге я также подписался на автоматическую заправку картриджей чернилами. У меня не так уж много друзей. — под стеной была гигантская пирамида неиспользованных картриджей, больше чернил, чем кому-либо понадобится за всю жизнь. — Во всяком случае… смотри!       Горстка картинок на доске была грамотно распределена, чтобы поверхность казалась менее голой. На большинстве фотографий были люди, отпихивающие хлопушку или выглядящие сердитыми. Иногда одновременно.       — Это… Вильгельм? — Ангел с трудом узнала человека с незначительными кибернетическими улучшениями. Угол, под которым было запечатлено воспоминание, означало, что он сбил Железяку и поставил ногу на его шасси.       — Ага! Он напугал меня, но эй, это еще одно лицо для стены. Их трудно найти!       Было только несколько фотографий, которые не выглядели активно враждебными. На одной была изображена синеволосая женщина с холодными серьёзными глазами; одна её рука сжимала шипастый щит, а другая была вытянута вперед, помогая Железяке подняться с земли. Она показалась знакомой, но Ангел никак не могла вспомнить её. Все выглядели как-то знакомо, когда у тебя были глаза по всей планете.       Там была фотография, на которой Лилит выглядела намного моложе — когда она впервые прибыла на Пандору, конечно — принимая Железяку с весёлой улыбкой, и фотография Роланда… Ангел не могла смотреть на неё слишком долго.       В самом низу доски ржавой кнопкой была прикреплена потёртая и испорченная старая фотография. Ребёнок ростом с Железяку улыбнулся ему, обнажив щель от только что выпавшего зуба. Её ярко-голубые глаза округлились от радости и удивления, когда она увидела дружелюбного робота.       Ангел прикоснулась к картине двумя нежными пальцами.       — Ты повесил нашу фотографию на стену друзей?       — Ну конечно! Ты была моим первым другом! Ну, кроме Джека, но излишне говорить, что он потерял свои привилегии на стене.       Чувство было таким чистым и милым, что Ангел почувствовала, как эти цифровые слезы снова наполнили её глаза.       — Ты тоже был моим первым другом, — сказала она. — Тогда мне было так одиноко. Я не знаю, смогла бы я продолжать идти без тебя, если бы ты не давал мне повод смеяться.       — А теперь мы обновляем стену! Железяка и Ангел, дубль два!       Из принтера вылетел листок бумаги и упал на пол. Как только Железяка прикрепил его рядом со старой фотографией Ангел, она поняла, что это была фотография, на которой она только что вышла из-за угла. Несмотря на то, что она была намного старше и выглядела совсем по-другому, на её лице было то же выражение чистой радости, когда она впервые за много лет увидела своего старого друга.       Железяка с гордостью приколол её, а когда закончил, повернулся, чтобы полюбоваться ею.       Увидев себя — ну, вроде себя — на старом снимке, Ангел почувствовала… что-то. Железяка, должно быть, заметил, потому что он указал металлическим «пальцем» на её основание и сказал:       — Эй, почему твой процессор сходит с ума?       Эта счастливая маленькая девочка не знала ничего. Она думала, что отец защищает её, делает то, что лучше для неё. У него был невинный ребенок, убежденный, что мир страшен и ужасен. Что она безопасна, если привязана к дебильному стулу.       — Сраный стул, — пробормотала она себе под нос, наслаждаясь мгновенным потоком свободных ругательств.       — Ну, это то, о чем доктор Таннис, вероятно, знает больше. — Железяка покатил своё скрипучее, изношенное «я» к углу лачуги, которую он называл домом. Прямо на полу лежал старый матрас без простыней, одеял и подушки. Он был покрыт всякой всячиной, которую Железяка быстро смахнул на пол. — В любом случае, мы должны устроить тебе ночёвку, прежде чем ты отправишься жить к мордоплюям или ещё куда-нибудь! Я притащил сюда эту койку давным-давно, просто на случай, если у меня когда-нибудь будет компания.       Кровать была покрыта толстым слоем нетронутой пыли.       — Думаю, мне бы это понравилось, — сказала Ангел, позволяя своему гневу на мгновение утихнуть. — Впрочем, мне тоже не нужна кровать.       Железяка закружился по кругу.       — Отлично! Железяка и Ангел снова взялись за дело, как в старые добрые времена! Вот только я гораздо ржавее, а ты — голограмма!       Несмотря на кислый привкус, оставленный во рту старой фотографией, Ангел не могла не почувствовать, как её настроение поднимается в присутствии старого друга.       — Так, чем бы ты хотел заняться? — спросила она, дрейфуя вокруг, пока он кружился и танцевал. — Может, будем рассказывать страшные истории? Играть в игры? Слушать музыку?       — А как насчет «всего вышеперечисленного»? — он включил старый радиоприемник, стоявший на ржавой полке. Его жестяные динамики наилучшим образом исполнили какую-то джазовую мелодию стиле электро-свинг. Ангел не была танцовщицей — но, похоже, и Железяка тоже. — Ага! Взгляните на нас! Давай, спускайся!       Хихикая, Ангел присоединилась к нему, неуклюже пританцовывая. Было приятно, что у неё больше не было этой постоянной пульсирующей боли в ногах, и что она действительно могла поддерживать себя стоя, но в то же время, ничего не чувстовать было не намного лучше. Сколько бы она ни кружилась и ни танцевала, она не запыхалась и не чувствовала вокруг себя теплого ночного воздуха. Она вспомнила сильный металлический запах Железяки, но сейчас не чувствовала его, а пыль, окутавшая Пандору, словно облако смога, больше не оставляла во рту привкуса песка.       Она была призраком, в буквальном смысле слова, преследующим место, откуда она должна была давно уйти.       Нет. Не то место, откуда она должна была уйти. Место, откуда её забрали. Мир, в котором ей было отказано, ребёнок, слишком маленький, чтобы говорить и защищать себя. У неё должна была быть целая жизнь впереди. Она должна была быть здесь во плоти и крови. Она должна была…       — Эй! Ты в порядке, дружище?       Вопрос Железяки заставил её понять, что она перестала танцевать. Её кулаки снова сжались, и она могла слышать, как крошечный охлаждающий вентилятор внутри её диска включился в попытке предотвратить внутренний расплав.       От её цифрового лица исходили искры света. Она попыталась ответить, но её голова была слишком полна мыслей и эмоций — дюжина процессов соперничала за её драгоценный процессор. Вместо того чтобы заговорить, она только и смогла, что опуститься на землю, обхватить руками колени и позволить слезам течь.       Временами Железяка мог быть невежественным, но она знает, что маленький робот понимает, что она чувствует.       — Мы что, теперь грустим? — спросил он. Он уже втянул колесо, чтобы «сесть» рядом с ней. — Это то, в чем я действительно хорош.       Несмотря на то, что она не чувствовала его, Ангел обхватила его руками и крепко «обняла». Железяка по-прежнему жался к ней.       Она была ещё ребенком, Когда Джек разрушил её жизнь. Вселенная благословила её невероятными, удивительными, фантастическими силами, а он вооружил их и превратил в проклятие, которое она оплакивала до самой смерти.       Я всю свою жизнь ненавидела его. Теперь Джек был мёртв, и он по-прежнему бросал тень на всё её существование. Он жил, несмотря на её гнев, печаль и ненависть к себе. Пока её мысли были заняты им, она не принадлежала самой себе. Она всё ещё была его марионеткой.       Это осознание немного успокоило её процессы.       — Джек мёртв, — пробормотала она.       Загудел неуклюжий внутренний мотор Железяки.       — Да.       — Мы больше не должны жить для него. Мы не должны всё время грустить.       — Хм. Наверное, это правда.       Ангел заметила, что полоски на её панели диспетчера задач вспыхнули одновременно с внезапным приливом эмоций.       — К чёрту Джека.       Железяка удивленно прижал ладони к лицу, но быстро воодушеился этим заявлением.       — К черту Джека! — заявил он своим неизменно бодрым голосом. — Ага! Теперь мы живем своей собственной, свободной от Джека жизнью!       Несмотря на свой гнев, Ангел почувствовала, как улыбка приподняла уголки её рта.       — Он нам не нужен. — сказала она. — Нам никто не нужен.       — Да, черт возьми! Железяка и Ангел против-…       Хруст сапог по гравию прервал их мини-революцию. Они оба замолчали и отступили в лачугу Железяки, выглядывая наружу ровно настолько, чтобы следить за тем, кто проходил мимо.       Даже в темноте было нетрудно узнать шорох старого красного плаща и неровную походку женщины, которую не так давно безжалостно избили. Ангел знала, наблюдая за ней все эти годы, что доктор Таннис обычно разговаривает сама с собой, но на этот раз она молчала.       — Да. Интересно, куда она направляется? — У Железяки была только одна настройка громкости, так что его голос отчетливо звучал в ночи. Ангел быстро шикнула на него.       Первоначально Ангел думала, что доктор ищет её, но оказалось, что это не так. А если и искала, то не очень тщательно. Нет, она, казалось, была сосредоточена на чём-то другом, а может быть, вообще ни на чём. Трудно было сказать наверняка. Как бы то ни было, она подошла прямо к зазубренному краю того, что раньше было передними воротами Убежища, когда он был на земле, и грациозно опустилась на грязную землю, перекинув ноги через край, как две рыболовные приманки.       Что она делает? Несмотря на то, что она не решалась раскрыть себя после того, как её отпустили, Ангел обнаружила, что она еще немного дрейфует в сторону улицы. Доктор, похоже, не собиралась прыгать или падать с края, так что это было уже кое-что. Она достаточно часто наблюдала, как Таннис ходит во сне, чтобы понять, что это было искреннее беспокойство.       При внимательном рассмотрении оказалось, что Таннис что-то держит в правой руке. Из-за плеча это было трудно разглядеть, но оно блестело в лунном свете, указывая, что это был какой-то металл.       Если Ангел была честна сама с собой, то одной из причин, по которой она изначально не возражала против своей роли глаз и ушей Джека планетных масштабов, было то, что она была чертовски любопытна. Больше всего на свете она любила всё знать, особенно о людях. Это был единственный способ, которым она когда-либо чувствовала связь с другим.       Надеясь, что жужжание её внутренних вентиляторов не привлечет слишком много внимания, она растворила свою голограмму и вышла на улицу. Железяка явно испытывал искушение последовать за ней, но, к счастью, передумал, поэтому вместо этого просто держался позади и ждал.       Таннис прислонилась головой к стене башни, которая когда-то защищала её от безжалостных сил Гипериона. Она повертела в руках неопознанный предмет, но не обратила на него особого внимания. Ангел попыталась придвинуться поближе, но внезапно Таннис выпрямилась. К тому времени, как она обернулась, чтобы посмотреть назад, Ангел уже спряталась за мусорным баком.       Что бы это ни было, оно было быстро засунуто в нагрудный карман пальто Таннис. Она продолжала смотреть в темноту ночи, выражение её лица, как всегда, было непроницаемым. Ангел просто наблюдала издали.

***

      Первым моментом истинного освобождения, которое Таннис вспомнила, был тот день, когда она заперлась в ванной с ножницами и отстригла себе волосы. Её мать безрезультатно колотила в дверь, разрывая барабанные перепонки юной Пэтти своими воплями. Несмотря на реакцию матери — а может быть, именно из–за неё — Таннис демонстративно отрезала все пряди своей волнистой гривы, с большим интересом наблюдая, как они рассыпались по старому кафельному полу у её ног.       Её длинные волосы были для неё мучением в течение многих лет — она ненавидела расчесывать их, что означало, что они всегда были полны узлов. Каждый поход в парикмахерскую означал многочасовые слёзы и драки с парикмахерами, когда они дергали её чувствительную кожу головы и разрывали узлы мелкозубой расческой, явно недовольные двенадцатилетней девочкой, которая была менее сговорчива, чем малыши в других креслах.       День, когда она отрезала себе волосы, был для неё Днём освобождения. Для её матери это было непростительным оскорблением.       В тот день отец Таннис пришел домой с работы и увидел, что Таннис обнимает колени под кухонным столом, а её мать плачет и спрашивает, почему она сделала то, что сделала. Не в силах что-либо ответить, Таннис просто подбежала к отцу, уткнулась лицом ему в грудь и схватила две пригоршни мягкой овечьей шубы, которую он всегда носил, чтобы утешить себя знакомым запахом. Он тут же провел рукой с мягкими, безупречными пальцами интеллектуала по её новой волнистой стрижке и слегка усмехнулся. Его низкий голос грохотал в груди, когда он сказал:       — Давай немного поправим это.       Её собственные пальцы, испорченные годами рытья, как крыса, в грязи и ржавчине Пандоры, расчесывали сальные волосы, пока она смотрела на чертежи, лежащие у неё на коленях. Её мать отказалась позволить ей идти своим путем. Она с самого рождения наметила курс для своей дочери, как на звездной карте. В те редкие моменты, когда Пэтти встречалась с ней взглядом, она неизменно замечала глубокую печаль в глазах матери. Просто существуя такой, какой она была, Таннис уже подвела её.       Её отец, чью неутолимую жажду знаний она унаследовала в соотношении 1:1, знал, как руководить, не ведя за собой. Он не взял дочь за руку и не потащил её по заранее намеченной дорожке, а просто слушал её навязчивую бессвязную болтовню, приводил в порядок её ужасные прически и оставлял книги, которые она могла стащить и спрятать.       Отправляясь на Пандору, Таннис решила взять с собой только самое необходимое. Только приехав и распаковав вещи, она заметила, что среди её вещей каким–то образом появились все необходимые удобства: чайные пакетики, солнцезащитный крем, безупречно свернутое одеяло и простые, но удобные коричневые тапочки, которые она носит и по сей день. Под одеялом она также обнаружила тонкую серебряную цепочку с обычной пятиконечной упрощённой звездой, свисающей с неё. На обороте была выгравирована надпись, настолько тонкая, что её едва можно было разглядеть на крошечном обереге: «Per aspera ad astra». Через трудности, к звёздам.       Они не разговаривали уже больше семи лет. Иногда ей хотелось связаться с ним через межпланетную почту, но что можно было сказать? Приветствую тебя, отец! Тебе будет приятно узнать, что я превратила все имя Таннис в шутку, и что я выживала, питаясь насекомыми и получала припасы от бандитов в обмен на своё нижнее белье.       Нет. В отличие от матери, отец знал, когда нужно отпустить её. Она сделает то же самое. И для него, и для…       Она положила испачканную грязью ладонь на размеченную синюю бумагу. Она никак не могла примириться с мыслью, что отец заковал свою дочь в кандалы и запер её, как принцессу в сказке. Её мать могла бы так поступить, но отцы должны подталкивать к достижению целей. Их любовь должна была быть чуть–чуть отдалённой — не ощущаться сквозь четырнадцать дюймов пуленепробиваемого стекла.       Таннис снова вытащила ожерелье из кармана пальто. Она не любила украшения, и отец это знал. Цепочка явно была слишком хрупкой, чтобы выдержать подвешенный на ней амулет. Если бы она действительно надела его, он бы сломался в течение нескольких часов.       Он знал её. Он знал, что она никогда не наденет его.       Каково это — иметь родительские инстинкты? — подумала она. Любой дурак с функционирующими репродуктивными органами (или даже без них) мог бы вдохнуть жизнь в этот нелепый, бессмысленный мир. Но общаться с ним, лелеять его и заботиться о нем… разве среднестатистический родитель просто знает, что нужно делать с самого начала? Был ли он эпигенетическим? Или методом проб и ошибок (что объясняет большое количество дисфункциональных взрослых в мире)? Откуда даже скаги знают, как заботиться о своем уязвимом потомстве?       Этот взгляд девушки преследовал её всю ночь. Всё, что она видела в этих печальных синих океанах, было таким же разочарованием, которое её мать испытывала к Таннис до самой смерти. Нет, даже за гранью смерти, так как Таннис приоткрыла веки на похоронах из болезненного любопытства.       Она предпочла бы, чтобы ей прямо сказали, что кто-то ненавидит её, а не пристально смотрели на неё с этим смутным, нечитаемым выражением ужаса.       Теперь уже знакомое ощущение ледяной воды поползло вверх по её руке. Даже под толстыми рукавами своего пальто она могла видеть намек на голубой свет. И, конечно же, она что-то чувствовала.       — Ты забыла о возможностях своих собственных сил? — спросила она вслух. — Чувствовать неподалёку электротоки?       Едва слышное жужжание сопровождало маленький круглый корпус физического тела Ангел, когда он появился из-за переполненного мусорного бака. Она не включила голографический проектор, оставив себя безликой машиной размером с ладонь.       Когда Таннис подползла к ней и подняла на руки, её решимость быть похожей на отца мгновенно рухнула.       — Почему ты торчишь в мусорном баке? — Ангел не могла заметно отреагировать в такой форме, но вопрос вызвал провал в её постоянно меняющемся процессоре. — Предполагается, что ты наслаждаешься своей второй жизнью.       Вспыхнул свет голографического проектора. Вместо её обычного, полного размера, в руке Таннис материализовалась миниатюрная копия Ангел. Она села на свой парящий диск и свесила ноги через край.       Таннис искоса взглянула на неё.       — Почему ты уменьшила своё изображение?       — Я не хочу, чтобы меня видели.       — А… Разумно.       Даже в миниатюре единственный видимый глаз Ангел был полон своей обычной печали.       — Тебе что, не нравится? — вопрос показался глупым даже для собственных неумелых социальных рецепторов Таннис.       — Так и есть. Я тусовалась с Железякой.       Она ответила на вопрос, и ей не нужно было продолжать говорить. И всё же, глядя на унылую подростковую голограмму, Пэтти чувствовала, как слова срываются с её губ.       — Ладно. Я имею в виду… это… хорошо.       Ангел сложила руки на груди и отвернулась.       — Да.       — Ты заметила какие-нибудь ошибки или сбои в программе?       — Нет. Я думаю, что всё идет довольно гладко.       — Отлично.       Что-то явно было не так с девушкой, но Таннис не хватало навыков межличностного общения, чтобы копнуть глубже. Она уже спросила, не случилось ли чего, и получила ответ. Следующим шагом было бы обвинение Ангел во лжи, что, судя по её предыдущим социальным контактам с другими людьми, обычно не приводило к положительному результату.       Ангел поднялась на ноги, её основание диска выскользнуло из рук Таннис.       — Ну… пока.       — О, ты уходишь? — руки Таннис оставались открытыми, хотя теперь они были пусты.       Ангел колебалась. Когда она обернулась, от этого печального взгляда у Таннис скрутило живот.       — Вы хотите, чтобы я осталась, доктор?       — У меня нет предпочтений. — в ту же минуту, как ответ сорвался с её губ, она поняла, что провалила ещё один разговор. Ангел съежилась ещё больше, пока не стала еда заметной.       — Тогда я не останусь. Все нормально. Я все ещё ценю то, что Вы меня не заставляете.       Таннис смотрела, как её творение дрейфует к тому месту, где на окраине города обосновался грязный Железяка. Он ждал её и помахал ржавой рукой, когда она приблизилась.       Видишь? — сказала себе Таннис. — Ты совсем не похожа на свою мать. Ты позволяешь ей жить своей собственной жизнью.       Так почему же ей всё ещё плохо?       Ангел снова выросла в полный рост, когда встретила Железяку. Печаль, отягощавшая её юное лицо, тут же рассеялась в присутствии друга. Они исчезли в дыре в стене обветшалого здания, которое Железяка украсил старыми простынями и мусором, и робот продолжил болтать, как обычно.       Всё, о чем Таннис могла думать в этот момент, был смех детей в библиотеке, когда она закрылась от них.