Молись за меня

      – Ну же, молись за меня, – бездушные объятия принимают в свой омут, когда мучитель припадает к моей спине в столь же покорном положении, впрочем, отнюдь не для славословия. Какой же стыд, Боже. Предо мною Твои наставления, облаченные в слова на пожухлых страницах Библии; на моей шее – символ искупления человечества, добровольно дарованного Твоею жертвой; на моих устах – немые мольбы, взывающие к Твоему милосердию и всепрощению. Как могу я, веруя так горячо и непоколебимо, на Твоих глазах, Господь, не чувствовать позора?       – Молись, подстилка набожная. Я хочу это слышать, – костлявые кисти беззастенчиво комкают подол одеяния, нарочито медленно влачат его, очерчивая линии икр, голени, бедер. Я ежечасно воссылаю моления к Тебе. Мои колени истерты, и поверх белесых рубцов каждый день появляются новые, ярко-алые. Раны не саднят более: на месте истончавшей кожи – одубевшая кровавая корка. Ты ненавидишь меня, Боже?       – Не молчи, дрянь, – от плеча, к лопатке, вдоль шеи, к загривку – жгучее судорожное дыхание останавливается и жалит, поверхностно вонзаясь в эластичный покров. Прости мне мои сомнения, я не ведаю, о чем мыслю. Звон колоколов, изливающих Твой глас в своем набате среди колонн зала правосудия, взывает к моему затуманенному рассудку. Со скамьи воскресных школ нас учат, что на все промысел Твой, к благу ведущий. В грешном образе жизни своей я могу лишь смиренно принять Твою волю и уповать на помощь, преклоняясь в раскаянии. Быть может, таково твое желание, Господь? Ниспослать искупление души его через послушание мое?       – Боже, услышь молитву рабы Твоей. Возношу прошения свои к ушам Твоим, возлагаю тело свое к ногам Твоим, вверяю душу свою в длани Твои.       – Умница. Продолжай, – пясти без мясной оболочки льнут к тыльным сторонам ладоней, сводят их в привычном молящем жесте. Нет веревок, нет ремня, нет цепей, но фантомное ощущение давки и тяжести опоясывает запястья. Сколько же истязаний стерпели эти руки, прежде чем мышцы обрели собственную память?       – О всепрощении ходатайствую пред Тобою, о Господь, не за себя, но за других, – лязг распахиваемых застежек монотонен, равномерен. Вслед за сползающими вдоль предплечий лоскутами ткани следуют хладные фаланги пальцев, оставляют за собой прерывистые линии касаний. Борозды рдеющих полос варьируются от бледных до темно-бардовых, местами из них выступают багровые бусины и тут же устремляются вниз, сплетаясь в червонные речные долины у локтей. Надругательство – для меня, расточительство – для него, и шершавым кончиком языка ценная влага собирается в его пасти, размазывается по ряду заостренных клыков, отпечатывается на челюстях.       – Царь Небесный, Утешитель и Избавитель, как с благоговением почитаю Тебя, так и Ты не покидай меня, в час сей взывающую к любови Твоей и добродетели, – носовые щели шумно втягивают воздух, улавливая тождественный металлической едкости на вкусовых рецепторах запах. Дай он волю своим первобытным влечениям – и хрупкий механизм был бы рассортирован по деталям: шкура – отдельно, человечина – отдельно, органы – отдельно, скелет – отдельно... Скользит по оголенным участкам, упиваясь теплом девичьего тела. К горлу подступает сплетенный из пальцев хомут, и кажется – еще короткий, длинный, непредсказуемый миг – он стиснется вокруг шеи тугой петлей. А затем – бездействие, лишь усмешливый оскал. Мой страх раззадоривает его, освежает воспоминания о минувших игрищах и разжигает фантазию для претворения в жизнь новых.       – Дальше, – молчание не устроит его. Как же обратиться к Всевышнему, не оскорбив Того своим непристойным видом? Сомкнутые незримыми оковами ладони не позволяют удержать спадающее с бюста платье, и единственно стесненная поза сохраняет грудь сокровенной. Неужели я не могу сберечь право хоть на долю неповиновения, Боже?       – Продолжай говорить. И не смей мне мешать, сука, – с тяжелым треском расходятся швы срываемых вниз рукавов, не в первый, но во второй, третий, четвертый раз. До тех пор, пока подавленный беспомощностью облик жертвы не удовлетворит его взор. Не взыщи с меня, Господи, за срамоту пред Твоими очами. Ни сантиметра кожи не обошли его метки: ключицы, грудина, солнечное сплетение, ребра, живот. Каждая из них уникальна, будь то следы зубов, синяки, кровоподтеки, порезы, и все вместе для него – шедевр, и он – художник. Но мое тело, увы, не холст.       – На спасение Твое уповаю, Боже. Наставь заблудших на путь правый, огради беззащитных от искушения, возбуди в сердцах свирепых сострадание к ближним своим, – все, что осталось мне – нательный крест, однако ныне он знамение бесчестья, а не праведности. Его пренебрежение религиозным атрибутом врезается иглами в мученическое сердце: искусно выплавленное безымянным ювелиром доказательство моей веры перестукивает на костях, а нити изношенного гайтана* цепляются за зазубрины его собственных увечий. Чем же отличен крест верующего от ошейника пса, Господь? Как умаляет поводком его строптивость брат, так и он тесьмовой лентой душит зародыш моего ропота. Право, я не дорожила возможностью дышать вольно и легко, пока он не принудил хвататься за воздух лишь сипением и хрипом.       – Ну что за мордашка, – кислородное голодание истощает воспаленный разум, ввергает тот в полуобморок. Кровоток застыл в венах, напирая на стенки кровеносных сосудов, и излился неестественным румянцем на щеках, скулах, переносице, лбу. Извлеченная эссенция жизни на моем лице – отрада для его глаз, и он не упустит шанса насладиться ею всласть. Милость свободы будет преподнесена мне едва ли предсмертно, у порога дома Твоего, где я жажду оказаться уж который год. И тем не менее, Боже, ты не отпираешь дверей, а возлагаешь бремя тягостного существования в мирском аду. Полураздетая, униженная – такой ли Ты хочешь видеть свою воспитанницу?       – Прошу... – бесполезно испрашивать пощаду у деспота, вознамерившегося надругаться над телом невесты Христовой. Предчувствие богомерзкой связи скручивается водоворотом у женского начала, мышцы ног сводит болезненный спазм, только бы защитить оскверненную юдоль целомудрия. До нелепого жалкие попытки предотвратить соитие, распаляющие азарт насильника. Стоит приложить чуть больше силы – и оробевшие колени сами разойдутся, являя распутное зрелище в свете разноцветных витражей, чей узор – очертания гонцов Твоих крылатых.       – Тц, потаскуха, вся взмокла, – издевательский шепот, будто бы из глотки лукавого – да к моему слуху. Не гневайся на меня, Господь, за мою низменную слабость к проявлению им сластолюбия. Уразумею, что я одна – виновница своих прегрешений, коль взрастила семя блудливого порока, и даже коварные бесы мне не пособники в этом. Хоть дух мой крепок и верен Тебе, земная плоть – слаба, а потому нет над ней власти ни у кого, кроме него. Истинно, в ногах нет правды: она живет в изгибах позвоночника, вздымающейся грудной клетке, искусанных губах, влажных чреслах... Его вымаранные в бесцветной вязкости руки действуют порознь: одна выверенным кругом снует вокруг моего лона, раздразнивая изнемогающее вожделением влагалище; другая в несколько небрежных мазков по лобку, соскам, ключицам достигает подбородка, а затем – выше, глубже, проталкивается парой пальцев к деснам.       – Остан... хмн, Санс... ах, прошу, – не осуди меня, Боже, ибо я непозволительно блаженствую в своем разврате, не в силах удержать отчаянный стон. Он – мой растлитель, изувер и тюремщик, предаваться удовольствию с ним в высшей степени бездуховно, аморально, неуважительно по отношению к Тебе. И все же, как восхитительна в своем соблазне истома, как приятна нега плотских утех, как желанно подчинение его безмолвным наказам. Нет нужды облачать повеления в слова: их чтение в подернутых кровавой дымкой глазницах – моя непреложная обязанность. И я не смею отвести взгляда, испробуя утопающие в слюне кости, чьи названия стали первым моим уроком. Дистальная фаланга, средняя фаланга, проксимальная фаланга... В моем рту – змеи-искусители, извивающийся клубок, что калечит щеки изнутри. Экзекуция жалами клиновидных перстов – прелюдия. Не более, чем фарс. Антракт: молитва, и поныне скрепленная в моих ладонях, взмывает ввысь и приникает к черепу беспутно, бездумно, почти умоляюще.       – Еще? – одному тебе, Господь, всеведущему и всевидящему, известно, как чудовищна и искренна просьба моя. Быть может, Твой лик я созерцаю в настоящем? Твои ли чудеса низводят меня до грехопадения? Возможно ли, что это – не испытание вовсе, а благодать Твоя от имени его? Коли так, Всевышний, нет конца и края признательности моей к Тебе, ведь райское воздаяние Твое за безграничную веру мою изумительно в исключительности своей.       – Пож... ха, пожалуйста... больше...       – Хах, похотливая девка, – ну разве не диво, Боже? Талантом созидания пронизано естество Твое, так не Ты ли наделил им моего карателя? Нет у меня иного истолкования явившей себя из ничто кости в его руках, кроме как провидение Твое, и я с радостью приму его, как и подобает церковной послушнице. Сохлая поверхность увлажняется, стоит ей упереться в половые губы, но уволакивает за собой сухие кожные покровы внутрь, заглушая восторг телесной близости нарастающей резью. В сладострастии мое помешательство, и без него я – обездоленная; в укрощении его нужда, и без него он – порабощенный. Оттого быть прирученной – мой удел, а иметь питомицу – его, и упряжью между нами послужит взмах указательного пальца. Туда – и вагина возобновляется исконной, изнывающей пустотой; обратно – и аффект физического проникновения сметает остатки приличия, пятная благонравное обличие разнузданностью прелюбодеяния. И стенания мои – музыка, и он – дирижер, и Ты – наш слушатель. Как бы мне хотелось, Господи, запечатлеть эту мелодию в веках.       – Молись, – его душа вторит команде, и моя – тоже, перенимая порыв в единой субстанции слияния сердец. – Давай, блять.       – Сохрани ме... мм, меня в Твоем... ха-ах, в Твоем Царстве... н-не могу, Санс, я... – до чего же я опустилась в своей необузданной похоти, о Боже, ежели не могу обратить имя Твое в звук? Должно быть, я так убога, гадка, недостойна возвышенной любви Твоей? Не выразить скорби от предательства доверия Твоего ко мне ни покаянием, ни порицанием, ни сожалением. И все-таки, Отец мой, Наставник и Спаситель, с каким же упоением я вкушаю плоды его несдержанной жестокости. Для него нет притягательней побуждения, чем за волосы вжать мою голову в стекло. За ним – город, а по другую сторону – моя неприкрытая нагота. Там – колокольня, и снова песнь Твоя, а здесь – похабство, грязь, пакость, и сношение на животный манер. Неужто и впрямь прихожанка неотличима от собаки, Господь?       – Тварь, – удар по ягодицам – точь-в-точь прутья ивы в руках настоятельницы, столь же хлесткий, болючий, сколь и до извращенного ожидаемый, но теперь без надобности выдерживать тишину. Конечно, ты помнил, Боже, всегда помнил о моем маленьком секрете и приберег его. Как же глупа и недальновидна Твоя раба, не познавшая предопределенное в предзнаменованиях Твоих. Ему недостаточно, ничтожно мало моих страданий – шлепки один за другим исполосовали мечущееся в муках тело, пока на пунцовом полотне не осталось редких островков белизны. Промежность и та горит огнем, и мнится мне, Господь, что это языки пламени преисподней. И что же, он – Сатана?       – Пора заканчивать. Самостоятельно, – ни за десяток, ни за сотню, ни за тысячу жизней я не истребую Твоего прощения за содеянное, Всевышний. Греховодница, блудница, падшая – лишь так, и никак иначе не повернется язык наречь меня. По собственной воле я лащусь к любовнику, охотно подаюсь навстречу заискивающим ощущений рукам, толкаюсь стыдливым местом о бедренную кость. Бессовестно, так нахально наслаждаться запретом Твоим, Боже. Беспамятство – непозволительная роскошь нечестивцев, но в тисках костяной клетки я забываюсь. Смысл несет лишь возбуждение, оно всюду: в исступленных укусах, в звонких пощечинах, пустяковых царапинах – он позволит мне все в уплату за покорность, и я возьму свое сполна. Больше, сильнее, резче, быстрее, еще, и еще, и еще – вот, о чем теперь мои моления к Тебе, что разнесутся в коридорах замка и утонут в последнем, пронзительном крике.       И когда оргазм разделит эйфорию меж пропащими, знай же, Господи, я люблю тебя. Ведь Ты – рядом, и Ты – это он, и он – мой господин. Аминь.       – Молись за меня меня, милая, – я не слышу речи твоей, мир схлопнулся до рваного сердцебиения в унисон. – Молись, ведь больше никто этого не делает. * Гайтан – лента, тесьма, шнурок или тонкая веревка, на которой носят нательный крест.