По щучьему веленью

      Кресло полетело в огромное окно и чудом не разбило стекло, запутавшись в жалюзи. Жданов со злостью вырвал его обратно и запустил в другой угол кабинета. Туда же полетел флипчарт, бутылка виски и ещё что-то, что он метнул, не разобравшись. Андрей бросился к окну, расшвыривая чёртовы жалюзи и, со всей силы ударив кулаками в рамы, закричал.       — Катя!!!       Её имя требовало выхода. Оно болело внутри, заставляло уничтожать мебель и самого себя. Вся горечь последних дней, и пепел потерь, и мучительное медленное пламя стыда, всё невысказанное, тревожное и трудное собралось в этом имени.       Катя.       Как можно было хоть когда-то называть её Клавой?       Катя!       Жданов отвернулся от равнодушия ночного города и уперся затылком в прохладу окна.        Под дверьми приёмной плакала от жалости Маша. Она задержалась дольше всех сегодня — выслушивала очередную выволочку за очередное опоздание от Киры Юрьевны. Правда, опоздание случилось ещё утром, а сейчас был вечер, но Воропаева только что вылетела из президентского кабинета, размазывая по лицу слезы и макияж. Она была зла на Пушкарёву, которая довела её обожаемого Андрюшу до совершенно мракобесного состояния, на Жданова, который ни во что не ставил чувства невесты, зато теперь честно и открыто. И вся Кирина бессильная злость обрушилась на Машу. Тропинкина слушала начальницу, смотрела на потоки туши на её лице и порывалась Киру Юрьевну утешить, но не смела. А потом из президентского кабинета послышались звуки первых ударов.       Они не сразу поняли, что происходит, а когда осознали — переглянулись испуганно. Кира ухватила Машу за руку цепкими пальцами, до боли сжала предплечье. Тропинкина уцепилась за пиджак начальницы и вздрагивала от каждого удара. В кабинете грохотало.       — Маша, — голос Воропаевой срывался, — Маша, останься здесь. На всякий случай. Никуда его не выпускай, слышишь! Мне нужно, срочно нужно…       И ушла. Звонить единственному человеку, который мог сейчас успокоить Андрея.       Она нашла её ещё днём. Новый номер Кати Пушкаревой был записан в самом уголке записной книжки Киры Воропаевой, чтобы даже случайно Андрей не мог его увидеть, и никто вообще не мог увидеть. Но когда она под диктовку Юлианы водила тонким пером по бумаге, Кира уже знала, что позвонит. И не только потому что нужно спасать компанию родителей.       Утром, когда Вика принесла новость — в Египте терракт, отменили конкурс красоты, Федорова и Виноградова разлетелись на кусочки — Кира тут же набрала офис Юлианы. Трубку взяла Катя, и Воропаева, обомлев от неожиданности, сделала вид, что не узнала Пушкарёву.       Виноградова, совершенно целая, с удовольствием живописала подруге приключения: как их эвакуировали из гостиницы вчера в три утра, как долго проверяли самолёт, и больше обычного досматривали багаж, и вообще все суетились и нервничали, но никто так и не понял, а что был за терракт, и где он вообще. Кира выслушала, посочувствовала, а потом спросила о Пушкаревой. Виноградова отпираться на стала.       — Работает, Кирочка. Но, я думаю…       — Мне нужен её номер.       — Кирюш… — начала Виноградова ласково, а потом вдруг замолчала, глядя, как ей жестикулирует Катя, — хорошо, я дам номер. Только я тебя очень прошу…       — Клянусь Жданову не давать, — мрачно ответила Кира, всё понимая.       Решение позвонить Катерине зрело весь сегодняшний день. Оно то и дело приходило — всё станет на свои места, компанию перестанет лихорадить, Павел Олегович не будет хвататься за сердце, и что-то наконец-то наладится. Но это значило — отдать маленькой очкастой мыши любимого. И тогда Кира шла в кабинет к Андрею. К Андрею, который признался в любви Пушкаревой, и Кира понимала — он действительно любит. Там Воропаева с отчаянием приговоренного на смерть пыталась спасти своего мужчину от предавшей его женщины. Она убеждала, доказывала, какая Катя дрянь и стерва, как подло поступила. Но оказалось, что мужчина уже не её, и предательством поступок Пушкаревой не считает. Кира возвращалась к себе в кабинет униженная и снова решала не звонить.       И вот сейчас бывшая невеста Андрея Жданова сидела на столе, обнимала телефонную трубку и раскачивалась из стороны в сторону. Пушкарёва её выслушала молча. Сказала только: «Хорошо» — и повесила трубку. Что "хорошо"-то? Что хорошего? Хорошо — приеду? Или хорошо — поняла и не приеду?       Приеду и заберу твоего мужчину. Вот что.        Воропаева положила трубку на рычаг и встала. Звонить все равно бы пришлось. Завтра утром, пугаясь нездоровых глаз Павла Олеговича, беспокоясь за дело отца, благополучие сестры и брата, она всё равно призналась бы, что нашла телефон Пушкарёвой. И Катерина приехала бы, и Жданов уговорил бы её — о, этот умеет уговаривать, ей ли, Кире, не знать!       Это было бы завтра, но она позвонила сегодня. Из милосердия к Жданову, которого она всё ещё любила, но которого никогда не вернёт. Из отчаяния. Из желания, чтобы весь этот ужас наконец-то закончился. Чтобы Андрей перестал звать Катю так, что разрывается сердце. Чтобы перестать перед ним унижаться.       — Кира Юрьевна, — в кабинет без стука вошла виноватая заплаканная Маша. — Там… Там Катя пришла. Сказала оставить их. Я…       — Всё правильно, — повернула голову Воропаева. Лицо её было восковым и неподвижным. — Пойдем, Маша. Пора домой.       Кира ушла из Zimaletto, не зная, найдет ли в себе силы прийти сюда завтра. Наверное, найдет. По крайней мере, подумает она об этом не раньше утра.       Жданов, обессиленный, пьяный в стельку, сидел на поверженном красном кресле. Было не удобно, но он не замечал. Хорошо хоть стаканы не все расколотил — есть из чего пить. И есть что. Было. Пустая бутылка от виски встретилась со стеной, но не разбилась, оставила вмятину в гипсокартоне. Это вызвало новую волну ждановского гнева, и Андрей, отложив стакан, пошарил рукой, пытаясь нащупать флипчарт и запустить и его.       Ослеплённый злостью, он не обратил внимание, что позади него открылась дверь. Она сегодня вообще целый день открывалась, и ни одной хорошей новости не принесла.       — Пожалей мебель, Жданов, — устало сказали от двери, и Андрей не поверил себе. Обернулся и поднялся одновременно, протрезвел секундой позже, когда узнал чуть изменившуюся, строгую, взволнованную Катю. Она стояла, опершись о косяк, и разматывала длинный дурацкий шарф.       Она говорила ему «ты» и «Жданов», а, значит, ещё злилась. Но это было совсем не важно. Она вернулась.