Карамельная свежесть

Рука скользит по бедру, нежно, аккуратно, но в то же время, так властно и ненастно, оглаживая его, заставляя невольно прогнуться. Поцелуй с привкусом ментоловой жвачки, свежести и… И чего-то ещё. Не разобрать. Рука, что только что «исследовала» живот вдоль и поперёк, а теперь, плавно скользит к внутренней стороне бедра, будто заставляя раскинуть ноги шире. И он поддаётся. Поддаётся всем этим ласкам, что так нагло вгоняли в колкие мурашки, которые сейчас были так некстати. Но, чёрт подери, как это всё приятно. Как это всё желанно. — Бакуго, — раздается над ухом голос, что тут же, будто ударяется о все стенки в голове, рассыпаясь мелким эхом, тем самым заставляя от этого нахмуриться. Ведь, как сейчас некстати все эти излишние слова… Хотелось лишь жгучих касаний, после которых, казалось, точно останутся ожоги. Хотелось лишь горячего дыхания, что так ненасытно жгло шею, губы, бёдра, казалось, все частички тела. — Бакуго! Чёрт подери того, кто так громко крикнул сейчас, ведь как же неприятно это отдаётся в голове. До гула в ушах. — куго… Бакуго! Да чтоб тебя! В голове неприятно всё трещит от этих воплей, что так беспардонно буквально выдирают блондина из его фантазий. Фантазий? Фантазий… Вспышка. Кацуки резко распахнул глаза. Класс, парты, ученики, учебники, ручки, записи на доске, но не в его тетради, ведь он снова столь глубоко погрузился в собственные… Мысли. Лишь мысли, да и только. И как же это бесит. Бесит до противного скрежета зубов. До мурашек. До искр, что прыгали на ладонях. Бесит. — Бакуго, где ты витаешь? В каких облаках? — хмурится учитель Аизава, смотря точно на блондина. «В облаках собственных тупых фантазий» — язвит Кацуки, но лишь у себя в голове, ведь ему сейчас точно не до всеобщих истерик, даже несмотря на то, что он любил их. — Мне ещё раз спросить, Бакуго? — щурится Аизава, понижая тон собственного голоса, что свидетельствует о том, что он раздражён. — Нет, — тихо, раздражённо кидает подрывник, потупив взгляд в парту. На глазах всё ещё легкая пелена. Ведь, он только-только рывком «вынырнул» из грёз фантазий. И то, не по собственной же воле. — Извините, — буркнул блондин тихо, но так, чтобы Аизава услышал. Иначе никак — от него не отстанут. Учитель в ответ лишь кивнул и тут же продолжил урок, что-то показывая на доске. Но блондину сейчас явно не до этого. Он ещё давно стал замечать, что уж слишком часто переводит взгляд на разноцветный затылок. Уж слишком часто засматривается. Уж слишком часто задумывается. Уж слишком часто чувствует противную дрожь по телу, когда улавливает нотки шлейфа приторного одеколона Тодороки, пока тот проходит мимо по коридору. Уж слишком часто просыпается глубокой ночью после очередного сна. Слишком реалистичного сна… Уж слишком часто доводит себя до мурашек, до покалывания в ладонях мыслями о гетерохроме. Уж слишком ему это нравится… Но он, тут же мысленно даёт себе подзатыльник. Ведь такому, как Кацуки Бакуго, уж слишком непросто смириться с тем, что он невольно влюбляется в… Да, в собственного врага он влюбляется! Хочется просто подойти к нему и как следует разукрасить это смазливое личико парочкой синяков и ссадин. Просадить все нервы этой «глыбе льда» бесконечным потоком язвительных слов, упрёков и прочих неприятных вещей, в которых Бакуго был заядлый спец. Ему не составит труда сделать всё, чтобы Шото невзлюбил его ещё больше, чтоб чувствовал себя подавленно. Не составит труда… Но что-то не даёт ему это сделать. И это «что-то» нагло тянет блондина за собой. Всё дальше и дальше. Туда, где желаниям нет предела. Туда, где лишь касания. Ласковые, грубые, наполненные лишь «хочу». Туда, где поцелуи. Внезапные, нежные, страстные, желанные. Желанные до мурашек. С привкусом чего-то родного… Хочется послать все в чёрту. Хочется касаться. Хочется убить. Хочется целовать. Хочется язвить. Хочется шептать. Хочется взорвать. Хочется. И снова. Снова Кацуки ловит себя на том, что не может адекватно сконцентрироваться на уроке, ведь постоянно пялится на двусторонний затылок. Пялится, и в конечном итоге, выпадает из реальности. Как же ему противно. Противно от самого себя. Противно и стыдно за то, что он словно девчонка, что по уши влюбилась в одноклассника, думает о нём и думает. Невольно, но думает. Мерзко. От этих мыслей Бакуго невольно вздрагивает, хмурясь, но не отрывая взгляда от гетерохрома, который что-то старательно высматривает в окне. Что он там постоянно пытается увидеть? Тодороки почти что на каждом уроке терится в это чёртово окно, будто что-то старательно высматривая там. Как будто и сам из реальности выпадает. Это бесит. Посмотри. Посмотри лучше в мою сторону. Ну же. Но как только двухцветный затылок сменяется физиономией Шото, Бакуго тут же дёргается, как ненормальный. От этого становится ещё хуже. Его бесит, что он так трусит, даже когда просто видит эти гетерохромные сапфиры. Что его могло так привлечь в Шото Тодороки? «Понятия не имею…» У Тодороки самое обычное лицо, и Бакуго не слишком ясно, отчего на него вешаются все девочки. Ревность. Грудь Шото ритмично вздымается и опускается, под такт его размеренного дыхания. Но от чего-то оно иногда учащается. Сильные руки, что так изящно обтягивает ткань формы. Хочется чувствовать касания этих рук. Ресницы, быть может, длинноватые. Но, когда смотришь ему в глаза, замечаешь совсем не ресницы, а целый клад в глубине тёмных зрачков. Хочется смотреть в них вечно. Клад чего-то эстетического, искристо-лучистого, сокровенного, пылающего, мучительно закрытого от глаз посторонних на сотню треклятых ржавых замков. Хочется сорвать эти замки голыми руками. У Тодороки кожа лишь слегка бледнее обычного — Бакуго не раз сравнивал со своей. Вокруг левого глаза у него алеет шрам от ожога, по которому его узнают все кому не лень. Он вовсе не уродует бледно-молочную кожу лица, даже наоборот, заставляет мысленно тянуться еще ближе. Влечёт. Волосы, одна сторона которых тёмно-красная, а вторая — белая, аккуратно уложены, поблескивают на свету с окна. Хочется пропускать эти мягкие пряди сквозь пальцы часами. Бакуго уверен, что красно-белые локоны пропитаны каким-то приятным ароматом. Родным. Хочется узнать, каким? Хочется… «Да что ты втерился снова в это окно?!» Из раздумий, которые начали приобретать негативные нотки, Бакуго вырывает звонок с урока. «Да неужели!» Очередной урок. Очередной уровень дурацкой игры а-ля-перестань-пялиться-на-этот-тупой-половинчатый-затылок-держи-себя-в-руках. И снова Кацуки явно победу не одерживает. С коридора послышался гул, голоса, смех. По классу тоже. Блондин рывком встает со стула, хватая рюкзак, навпопад скидывает вещи с парты в него. Как же все бесит. «Когда ты уже наконец возьмешь себя в руки? Тебе так приспичило обзавестись статусом пидора?» Но подрывник не в силах сделать ничего. Его слепо влечет к Шото. Слепо влечёт… Да и он прекрасно знает, что «глыба льда» неприступна, ему не пристало обзаводиться отношениями, ещё и с парнем. Как же это дерёт где-то изнутри. Где-то в районе сердца?.. Шаг влево, шаг вправо — Кацуки сорвется и получит в ответ безэмоциональное «нет». Останется ни с чем. Пусто. Из очередного потока волнующих мыслей его вырывает голос. Голос, от которого по телу пробегает приятная дрожь, пронося за собой стадо мурашек. Больше. Чаще. Ещё. Хочется ещё слышать этот бархатный тон. Желанно. — Бакуго. Ещё. Ближе. Ближе. Ещё раз. — Бакуго! Мурашки. Запах. Запах, от которого ноги буквально подкашиваются, а в ладонях начинает покалывать. Блондин резко открывает глаза, когда на его плечо мягко ложится сильная рука. Дрожь. — Бакуго, с тобой все в порядке? Учитель Аизава был прав: ты где-то витаешь, — слегка улыбаясь, что крайне не свойственно Тодороки, произносит он в попытках «вытащить» подрывника из его вязких мыслей. — Что? — отдаленно выдает блондин. Взгляд бегает из стороны в сторону, как будто он не понимает, что происходит. — Что ты… Что тебе нужно, половинчатый?! — окончательно очнувшись, кидает Бакуго, повысив голос. Ведет плечом, скидывая с него руку одноклассника. Тодороки на пару секунд запинается, будто выпадая из реальности. — Резче, половинчатый, я спешу, — цедит сквозь зубы блондин. — Я хотел тебя попросить кое о чем, — казалось, тише, чем нужно наконец выдает гетерохром. — Я тебе в помощники не нанимался, — фыркает Бакуго в ответ. — Ты не мог бы сегодня часов в 8 зайти ко мне? В комнату… — на выдохе, будто облегчённо, но все так же безэмоционально произносит Шото. Кацуки на секунду замирает, будто потеряв связь с реальностью. По телу пробегают мурашки. — Что? — щурится подрывник. — Нужно поговорить. «Как у этого двухстороннего придурка получается так спокойно мне—по сути его недругу—предлагать такие вещи? А с другой стороны… Это я, со своими тупыми загонами, могу подумать всё, что угодно. Как же тупо.» — Допустим, — кидает Бакуго, наконец очнувшись. — но ненадолго, половинчатый, домашки хуева туча, — добавляет он, уже проходя мимо Тодороки в своем направлении. Зайдя за угол, где никого, к счастью, не оказалось, Бакуго опирается спиной к стене, кладет ладонь на грудь, сжимает рубашку, что есть сил, прикрывая глаза. Что-то нещадно печёт внутри, в области сердца. Нет сил с этим бороться. Да и желания. «До чего же… Приятно…» От таких мыслей становится отчасти страшно. Страшно за самого себя. До какой еще дурости может довести его влюбленность?.. — Блять… — выругивается блондин шёпотом, сразу после, остаточно поборов желание и вовсе порвать на себе эту чёртову рубашку, направляется к выходу. Хочется просто отдохнуть. Хочется просто забыться. Хочется оказаться ближе. Он слишком влюблен.