Карамельная свежесть

Стрелка часов отсчитывает минуты, противно тикая в гробовой тишине комнаты. Тик. Еще немного и я окажусь там. Тик. Рядом с ним. Тик. Что он хочет сказать? Тик. А вдруг я сорвусь? Тик. Я буду чувствовать этот запах так близко? Тик. Быстрее. Тик. Ну же. Тик. Наконец. 8 часов. Сейчас осень–темнеет рано. За окном уже легкими потоками порывается прохладный ночной ветер, «играясь» с листьями на земле, пуская их в быстрый «танец». Где-то за углом в ровном такте трещит сверчок. По небу искристо пеленой раскидываются звезды. Где-то глубоко на душе тоже пускаются потоки ярких звезд на пару с бабочками предвкушения. Шаг за шагом блондин все ближе к той комнате. « Нужно поговорить…» Раз за разом в голове проносится эта фраза. От нее пробегают мурашки по коже. Но Кацуки, к сожалению, не может понять: это от страха того, что его отвергнут или от страха того, что разговор окажется совершенно не о том, чего он так боится, что так сократно таит в глубине сердца. «Тебе нужно просто постучаться, чего стал? Да и с каких пор тебя так волнует то, как ты откроешь дверь, если просто не выломаешь ее с ноги…» Вдох. Выдох. Постучав, блондин сам даже не понял, насколько это было громко. Не дождавшись разрешения войти, открывает дверь. В нос тут же ударил тот запах. Тот самый запах, от которого внутри что-то сжимается, отдаваясь приятной волной по всему телу. Бакуго тут же лишается дара речи, уже и подавно позабыв о своей уверенности, с которой он зашел сюда. – Бакуго? –раздается тот самый бархатный тон гетерохрома с другого конца комнаты.–Проходи. Блондин наконец приходит в себя, пару раз ошарашенно похлопав глазами. – Давай быстрее. О чем ты там разговоры разговаривать собрался, половинчатый? — прикрывая за собой дверь, снова язвит Бакуго. Почему он не может просто по-нормальному спросить? Это язвительность буквально приросла к подрывнику, нагло пустив корни. Не сказать, что его это не устраивало, наоборот даже. Но как же его каждый раз передергивало, когда прошибал страх о том, что очередная едкая фраза может окончательно обидеть Тодороки. Блондина это никогда особо не волновало. Но в случаи с Шото… Быстрым взглядом пробежавшись по комнате, подрывник уставился на гетерохрома, сидящего за письменным столом. Он был в своей черной рубашке и джинсах. Волосы, как всегда, аккуратно уложены на две стороны, просекая макушку ровным пробором. «Его волосы постоянно так аккуратно уложены… Как вообще?..» — куго… Бакуго? — А? Кацуки и сам не заметил, как в очередной раз провалился в сознание, где так нагло, без разрешения, поселился гетерохром. — Задумался? — А… Да, задумался, –фыркнул блондин, мотая головой. — Ты можешь присесть, — указывая взглядом на кровать, казалось, из вежливости, произносит Тодороки, на что подрывник лишь презрительно фыркает, садясь на мягкий матрас. — Ну, — продолжал выпытывать блондин у гетерохрома информацию, что так волновала его. На первый взгляд может показаться, что Кацуки и правда подгоняет Тодороки, мол, «быстрее говори, и я свалю наконец». Но где-то в глубине души Бакуго и сам понимал, что он попросту не хочет уходить отсюда. Хочется быть рядом постоянно. Хочется чувствовать его так близко. Хочется чувствовать этот запах. Запах свежести, прохлады. Но чертовски горячей прохлады. Хочется проводить здесь все свое свободное время. Как сейчас, когда свет погашен в комнате, но это не мешает вовсе. Уютно. Лишь лунный свет, настойчиво пробивающийся сквозь темные шторы, и желтоватый свет настольной лампы позволяют видеть. Не хочется уходить… — Я не знаю, с чего начать…– обречённо пожав плечами, произносит Шото. Он попутно закрывает и аккуратно складывает учебники и тетради: видимо, до прихода блондина он был занят домашним заданием. — Половинчатый, не беси меня, — цедит сквозь зубы Бакуго, уставившись на гетерохрома.– Тебе не приходила в голову мысль о том, что неплохо бы было перед разговором продумать то, что ты мне собрался там говорить, раз он так важен, что ты притащил меня в свою же комнату. Неужели нельзя б… — Бакуго, — подзывает гетерохром его. Кацуки тут же запинается, кажется, и вовсе задержав дыхание. — Что? — подрывнику совершенно несвойственно снимать раздражение одним разом, резко, но в этот вопрос он, казалось, вложил все свое спокойствие, может даже ласку. Голос Шото способен на многое, как оказалось… Тело пронзила мелкая дрожь, осыпаясь мурашками, когда блондина буквально поглотил взгляд гетерохрома. Он похлопал глазами в недоумении. Неужели всё-таки… — Я стал замечать, что у тебя крайне ненормальная реакция в целом на меня. Даже сейчас ты, казалось бы, Кацуки Бакуго, замер и будто боишься вдохнуть, — Тодороки выдал чистую правду, уложив блондина тем самым в нокаут. — Раньше ведь не было такого… Ты и правда слишком часто стал отвлекаться на уроках, смотря в мою сторону. Постоянно, — весь свой монолог Тодороки изливал тихо, спокойно, но его, как может показаться, безразличие с треском ломалось, когда взгляд приобретал… Надежду? Да, определенно так. Его выдавало даже то же дыхание: каждый вдох и выдох был пропитан волнением, будто он боится каждого сказанного слова. — Да с каких это пор тебя волнует моя уч… Стоп, — в блондинистой голове что-то точно щелкнуло. — Как ты… — Отражение в окне, — пожимает Тодороки плечами, выдав тем самым свой секрет, который так волновал и одновременно бесил Кацуки. Вот почему он постоянно смотрел в окно… До подрывника стало постепенно доходить, что всем этим хотел сказать Шото. «Черт, черт, черт» — приносилось в голове с каждой новой мыслью о том, что, видимо, гетерохром понял. Понял все. Это конец. Конечная. Тело бьёт противной, болючей дрожью. Блондин понимает, что сейчас все кончится, даже не начавшись. Он останется ни с чем, как и предполагал. Вместе с мурашками по всему телу щеки кутал румянец. Все. — Половинчатый, я… — Бакуго…– снова перебивает Шото, бросая взгляд на блондина, что как-то стыдливо потупил голову. Кацуки почувствовал на себе этот взгляд. Он попросту боялся поднять голову. Попросту боялся увидеть эти глаза, что он так возлюбил, но они будут наполнены злобой и недовольством. — Бакуго, посмотри на меня. От этих слов глаза Кацуки на секунду округлились. Он явно не ожидал подобного. Эта фраза была наполнена отнюдь не злобой. Она была наполнена… Нежностью? Лаской? Чем-то аккуратным, что обрамляло каждое слово, заставляя сердце Бакуго забиться со скоростью света. Не выдерживая, подрывник поднял голову, недоуменно уставившись на гетерохрома. — Бакуго… Скажи мне, в чем дело? Это действительно меня вол… Тормоза Кацуки тут же сдают, ломаясь с громким треском вместе с самоконтролем, что так намеренно сдерживал это «Да, ты мне нравишься». — Да что тебе объяснять, двумордый, а?! — крик блондина буквально порвал тишину в комнате, да и по всему общежитию. Было плевать на то, что кто-то может вполне услышать. Плевать. Он не может более держать это в себе. Уже все равно, каким будет исход. Все равно. — Ты хочешь сказать, что, мол, не замечаешь эти взгляды?! Эту трусость! Да меня уже буквально на части рвет, я готов прибить самого себя же, мне противно от самого себя, слышишь?! — с этим словами подрывник вскакивает с кровати, но не сводя взгляда с Шото.– Я не понимаю, что со мной происходит! Да меня тупо передёргивает каждый ебучий раз, когда ты просто смотришь на меня! От тебя постоянно пахнет хуй поймёшь чем, но мне, блять, нравится этот запах! Нравится и все! Я шел сюда не через силу, поверь мне! Я секунды считал! Мне страшно! Просто страшно! Слышишь?! Да мне, черт возьми, нравится находится здесь, рядом с тобой! Да нравишься ты мне, слышишь, идиот?! Нравишься! Мне плевать, что я сейчас уйду отсюда ни с чем! Но я просто не в силах уже все это терпеть! Нравишься! Понимаешь?! Шото, я… — Как ты меня назвал?..– Тодороки, кажется, и вовсе было плевать на то, что он так нагло перебил вопль Кацуки. Дал волю эмоциям? Он все ещё просто сидит на стуле, уставившись на одноклассника, что буквально напрямую говорит… Нет, кричит ему о своих чувствах. Но как только в монологе блондина проскочили его имя, не фамилия, гетерохрома будто раскат грома пробил насквозь. Он тут же поднял взгляд на стоящего перед ним подрывника, что так надрывался. Бакуго тут же осёкся, утеряв свой поток эмоций, что некогда буквально рвался наружу. Он, слегка пошатнувшись, сжимает губы, будто поняв, что сболтнул лишнего. А когда гетерохром рывком встаёт со стула, оказавшись буквально вплотную к блондину, он и вовсе борется с желанием зажмуриться от страха. До определенного момента ему казалось, что страх ему неведом, но сейчас, когда он так близко к Шото, просто боится посмотреть ему в глаза. — Как ты меня назвал, Бакуго? Каково же было удивление, когда Кацуки услышал в этих словах отнюдь не грубость. Он поднимает голову и видит… Улыбку Шото? Улыбку, что все ещё вселяет надежду на то, что не все потеряно. Улыбку, что так хотел увидеть подрывник. Мечтал, чтобы эта улыбка была посвящена именно ему… — Не двумордый? Не половинчатый? Не глыба льда? Я польщён. И даже не придурок-тебе-меня-не-обогнать, а… — Шото…– дополняет слова гетерохрома Кацуки, смотря тому точно в глаза. В них точно таится клад. Клад неизведанного. Того, чего так сильно хочется касаться. Нет, Бакуго уже тянет за собой на куёной цепи далеко не здравый разум. Цепь порвана. Тянет за собой на сизо-алой нити сердце. — Кацуки…– полушёпотом произносит Тодороки. Приятная, мелкая дрожь пробегается по всему телу, усыпая мурашками каждую частичку тела. Что произошло дальше, Кацуки мог лишь описать своим несбыточным сном, так казалось. Длинные, худые пальцы пускаются с соломенные волосы, секундно оглаживая затылок, путая пряди между пальцами, от чего где-то в груди обоих теплеет. А после рассыпается жар, будто усыпая раскалёнными углями, когда бледноватые губы гетерохрома накрывают покусанные губы подрывника. Бакуго явно не ожидал такого резкого поворота со стороны одноклассника, поэтому на секунду замирает, округлив глаза. Но уже через секунду, доверившись моменту, он кладет руки на плечи Шото, с охотой отвечая на столь сладкий, столь долгожданный поцелуй. Он чувствует, как гетерохром пускает горячую пятерню по его волосам, пропуская локоны один за одним.