Карамельная свежесть

Его губы… Такие мягкие. Такие сладкие. Поцелуй был наполнен вкусом ментоловый жвачки и карамели. Да, определенно карамели. Шото отпрянул от Кацуки, заглянув тому в глаза. Рука, что только что аккуратно вырисовывала на затылке подрывника чудные узоры, остановилась, замерев в одном положении. Тодороки будто испугался чего-то. — Мне так нужны были эти слова, Кацуки, — шепчет гетерохром буквально в губы блондину. Каким же несбыточным казался этот момент. Как же Бакуго боялся сейчас прикрыть глаза, открыть и оказаться в своей комнате. В той же пустоте. Пустоте внутри. С дырой где-то в районе сердца. Но сейчас он чувствует, что эта дыра буквально на глазах зарастает. На месте пустоты точно что-то расцветает, пуская корни по всему телу. Кацуки совершенно не против. Он готов отдаться тому, что сейчас цветет внутри. Он готов отдаться Шото… — Придурок, — так же шепотом произносит подрывник, заглядывая в глубину его зрачков. Уголки губ подрагивают в улыбке. Он забыл, когда последний раз его улыбку можно было не с оскалом зверя сравнить, а с улыбкой, наполненной счастьем. Как сейчас… Они тут же снова сливаются в поцелуе, вкладывая в него все то, что таилось так долго. Все то, что наконец известно… Тодороки прикладывает большой палец к подбородку Бакуго, слегка надавливая, тем самым заставляя приоткрыть рот шире. И когда он чувствует, что Кацуки вовсе не сопротивляется, пускает в его рот горячий влажный язык, от чего слышит тихое мычание со стороны Бакуго. Искусно исследуя «новую территорию», гетерохром ведёт языком по небу блондина, не оставляя без внимания теплые губы, конечно. Прикусив нижнюю, он чувствует, как ладони блондина сжимают его футболку на плечах, снова слышит одобрительное мычание. Оба буквально плавились в поцелуе. В мимолетных касаниях. В чувствах. Поцелуй, некогда нежный, неловкий, набирал обороты, превращаясь в нечто страстное, желанное. Футболка Шото под ладонями блондина уже буквально вся измята. Волосы на затылке подрывника уже не схожи на колючки, а аккуратно лежат, локон за локоном. Кажется, теперь Бакуго понял, как половинчатые волосы всегда остаются такими аккуратно уложенными. В очередной раз прикусив нижнюю губу Кацуки, Шото пускает руки к его бедрам, прижимая ближе к себе. Казалось, куда ещё ближе. Но Бакуго, обвивает шею гетерохрома руками, прижимаясь к нему вплотную. Ни сантиметра между ними. Ни миллиметра… Дыхание окончательно сперло, становясь рваным, будто обоим катастрофически не хватает кислорода. Так оно и есть. — Кацуки…– шепчет гетерохром в губы блондину. Как же обоим нравилось называть друг друга не по фамилии, а по имени. Это всегда казалось таким невероятным, но вот, уже сейчас то Бакуго, то Тодороки произносят шепотом имена друг друга вовсе без стеснений. Хочется ещё. Хочется больше. Тодороки тут же подхватывает подрывника на руки, будто тот не весит ничего. Ближайшей ровной поверхностью оказался письменный стол, на который Шото и усадил блондина. Кацуки обвивает ногами бедра гетерохрома, тянется, для углубления поцелуя, который и без того был страстным до мурашек. Мычание в поцелуй уже сменилось тихими постанываниями, когда рука Тодороки скользнула к внутренней части бедра подрывника, поднимаясь все выше. — Ш…Шото…– срывается блондин, разрывая поцелуй, когда чувствует руку гетерохрома все выше. — Кацуки, я… Не успевает Тодороки договорить, как его тут же перебивают, хватая руку, что оглаживала бедро, и кладут на уже виднеющийся бугорок на джинсах. Шото явно не ожидал такого, поэтому сначала замер, точно испугавшись. Этот жест был чем-то на манеру «можно». Шото понял, что Кацуки без стеснений отдался ему, позволяя касаться себя. Это безусловно радовало. Блондин уже было хотел что-то сказать, но его слова обрываются приглушённым стоном, когда ладонь гетерохрома сжимается. Мыча, украдкой постанывая чужое имя, Бакуго утыкается в шею Шото, тяжело дыша. Он на исходе, как и сам Тодороки. Оба желают продолжения. Оба не желают отпускать друг друга. Оба желают касаться. Оба желают друг друга… Вторую, свободную, руку гетерохром пускает под футболку подрывника, чувствуя под ладонью, как его тело осыпается мурашками. Перед гетерохромными глазами открывается чудный вид, когда блондин, томно выдохнув, откидывает голову назад. Шея, по которой паутиной пустились мелкие венки, острые, так нагло манящие, ключицы. Не в силах терпеть более, он льнет к желанной области тела подрывника, от чего тот вздрагивает, чувствуя сладкий, настойчивый поцелуй в шею. Кацуки выпрямляет спину, слегка втянув живот, тем самым примыкает ближе к теплым губам гетерохрома. Как же сильно ему хотелось чувствовать их везде. Как же давно… Тодороки не упускает момент, когда ему так свободно открывает очередной участок тела блондина–ключицы, рассыпает по ним поцелуи, после каждого из которых Бакуго вздрагивает, шумно вдыхая. Ведет языком мокрые дорожки, не упуская ни одной клеточки ключиц блондина. Ему до головокружения хотелось, чтобы он почувствовал его всего, без остатка, на каждой своей частичке тела. Бледную кожу шеи и ключиц уже красят пара багровых пятен и пару слегка посиневших укусов. Оба явно об этом завтра пожалеют: что Бакуго скажет одноклассникам? Но обоим плевать сейчас. Желание больше, нежели здравый разум. Но тем не менее как Шото, так и Кацуки понимает, что все это не зря. Все это не «на один раз». В голове не вертится вопрос «зачем?», «что я делаю?..», «или зря?..». Нет. В голове сейчас лишь «хочу», «ближе», «больше». И все это вполне осознанно. Все это вполне желанно. Тодороки настойчиво борется с желанием и вовсе разорвать футболку на блондине, поэтому, так нехотя оторвавшись от очередного поцелуя в шею, буквально стаскивает ее с торса подрывника. Она тут же летит на пол в неизвестном обоим направлении. Сейчас это особо не волнует. — Черт…– произносит шепотом гетерохром, оглядывая открывшейся тело Бакуго перед ним. По комнате разносится сладкое мычание, невольные, тихие, схожие скорее на скулеж, стоны. Тело Кацуки плавится под касаниями Шото. Невесомые поцелуи рассыпаются по телу, оставляя за собой волны мурашек. — Шото…– томно выдохнув, произносит Бакуго, хватая гетерохрома за мягкие волосы, буквально отрывает того от очередного сладкого поцелуя в области бедра. Отрывает лишь для того, чтобы в очередной раз насытиться его губами. Его поцелуями. Поцелуями со вкусом свежести. Поцелуями со вкусом карамели. В сердцах обоих столь долгое время таилось то, что сейчас рвётся наружу, заставляя тело бросаться в дрожь. Блондин хватается за ворот рубашки Тодороки, тянет его все ближе к себе. Ближе. Больше. Дрожащие, как на зло, пальцы тянутся к первой пуговице. Одна. Шото тут же получает по руке, когда пытается помочь Бакуго с пуговицами рубашки. — Самостоятельный? Ладно, –самодовольно сощурившись, шепчет гетерохром. — Завались, блять. Вторая. «Ключицы такие острые…» Третья. «Я никогда не задумывался о том, на сколько сильно хочу их увидеть…» Четвертая. «Да кого я обманываю…» Пятая. Холодок пробегается по телу. Шестая. — Может все-таки… — Завались сказал. Седьмая. Кацуки буквально сдергивает предмет гардероба с широких плеч Шото, отбрасывая куда-то в сторону. Подтянутое тело, грудь, что часто вздымалась под быстрым, горячим дыханием. Плечи. Ведет по ним кончиками пальцев, вгоняя Тодороки тем самым в мурашки и… — Черт, половинчатый, как ты тут вообще…живешь?! Тут чертовски холодно! — Кто тебе разрешал так беспардонно нарушать такой момент своими возмущениями? — усмехается Шото в ответ.– Я могу исправить это…– уже на ухо шепчет он, сразу после прикусывает мочку уха блондина. –Да, было бы неплохо…Шото…– настойчиво стараясь не сорваться на очередной стон, выгибается в спине Бакуго. Блондин тут же затягивает гетерохрома в очередной страстный поцелуй, скользя пальцами по ремню его джинс. Словно дразнит. Шото в ответ на подобное действие со стороны Кацуки лишь ведет пальцами вдоль его позвоночника, надавливая, заставляя тем самым прогнуться в спине. Поддаться его касаниям. Тодороки буквально выжигает на теле партнера незамысловатые узоры. Он будто мастер, что творит что-то свое. Свое. Каждое касание наполнено страстью, любовью. Тем, что заставляет Бакуго прогибаться под каждым прикосновением. Поддаваться. С рыком разорвав поцелуй, что вызвало легкое недоумение в глазах гетерохрома, Кацуки быстрыми движениями расстегивает ремень, выдергивает его из пряжек, кидая куда-то в сторону, куда буквально недавно канули футболка на пару с рубашкой. — Чего ты такой нетерпеливый, малыш? — ведя указательным пальцем по подбородку подрывника, тем самым заставляя приподнять голову, шепчет Шото. На это Кацуки нечего ответить. Ему и правда не терпится почувствовать Тодороки… Ближе… Хочется разрядки. Жутко хочется. В ладонях начинает нещадно покалывать, когда в голове вновь и вновь проносится это «малыш», сорвавшееся с уст гетерохрома пару секунд назад. Будь на его месте кто-либо другой, подрывник бы уже рвал и метал, услышав к себе такое обращение. Но Шото… Он произнёс это, вкладывая всю нежность, все желание. Эти мысли рассыпаются по телу мелкой дрожью, пока дрожащие пальцы блондина расправляются с неподатливой пуговицей на джинсах Тодороки. –Малыш, ты… — Сука, называй… Называй меня так чаще! — запинаясь, будто точно неистово психуя, выпаливает подрывник, кинув резкий взгляд на партнёра. Шото на такую решительность лишь усмехается. –Чаще? –Чаще! — Малыш, –проносится над ухом блондина томный, манящий шёпот, от чего тело бросает в судорожные мурашки, заставляя промычать, выдавив из себя что-то невнятное. — Так? Кацуки уже не в силах что-либо ответить. Взор перекрывает мутная пелена, сердце неистово мечется в груди, словно птица в клетке, грозясь каждым ударом пробить ребра, дыхание сбито до такой степени, что обоим приходится отчасти дышать через рот, украдкой опаляя друг друга немыслимо горячим дыханием. Нервозно дрожащим пальцам Бакуго все же поддается пуговица джинс Шото, вызвав тем самым со стороны обоих выдох облегчения. Очередные невесомые, горячие поцелуи опадают россыпью по грудной клетке подрывника, пока рука гетерохрома скользит под его джинсы. Кацуки уже было что-то хотел сказать, но он буквально захлёбывается очередным стоном, когда чувствует по-хозяйски гуляющую ладонь гетерохрома в своих джинсах. — Шото, боже, быстрее, затрахал уже со своей медлительностью! — жмурясь, закусывая губу, недовольно еле выдавливает из себя блондин. — Да я пока никого не трахал, — пожимает плечами Тодороки. — Так чего ждёшь?! Слова Бакуго были для Шото словно зелёным цветом, красной тряпкой для быка. Учебники, тетради, что некогда были старательно сложены самим же гетерохромом, вмиг оказываются на полу. Плевать. Одним резким, может, неожиданным движением Тодороки заставляет Кацуки откинуться на спину. — Прости, стол не такой мягкий, как футон, лежать на нем– не вариант, но что поделаешь? У него ещё находится время язвить? Ведёт горячей пятерней по животу Бакуго, пока тот, в попытках не взвизгнуть, закусывает указательный палец. Джинсы блондина наконец испытывают ту же самую участь, что и остальные вещи обоих. Он облегчённо постанывает что-то нечленораздельное, ведь как же было тесно и напряжно. Рука скользит по бедру, нежно, аккуратно, но в то же время, так властно и ненасытно, оглаживая его, заставляя невольно прогнуться. Поцелуй с привкусом ментоловой жвачки, свежести и… И чего-то ещё. Не разобрать. Рука, что только что «исследовала» живот вдоль и поперёк, а теперь, плавно скользит к внутренней стороне кости, будто заставляя раскинуть ноги шире. Он поддаётся. Поддаётся всем этим ласкам, что так нагло вгоняли в колкие мурашки, которые сейчас были так некстати. Но, чёрт подери, как это всё приятно. Как это всё желанно. Нет…нет, нет,нет! В блондинистой голове проскакивает мысль о том, что сейчас он откроет глаза, оказавшись у себя в комнате. Или, что хуже, за партой в классе. Снова услышит собственный скрежет зубов, когда дойдет, что он попросту все это время пялится на двухцветный затылок. Черт. Нет… Он больше не будет чувствовать этих губ на своем теле. Он больше не услышит это заводящее, словно чиркаш спичку, «малыш», сорвавшееся с зацелованных самим же подрывником губ гетерохрома. Он больше не почувствует эти горячие, властные, гуляющие по всему телу, ладони. Ладони, под которыми хочется плавиться. На месте, где пару секунд назад тлели раскаленные угли страсти и возбуждения, распускались цветные бутоны предвкушения, где искристым омутом охватывало желание, появлялись лишь увядшие цветы, с которых одним за одним опадали алые лепестки. Обоняние блондина уже не было в силах ощутить тот самый головокружительный запах горячей, палящей свежести, приторного одеколона вперемешку с собственным карамельным ароматом. Нет. Нет! — Кацуки Бакуго точно раскат грома пробил. Он распахнул глаза и увидел перед собой те самые облюбовавшиеся гетерохромные глаза, в томящей глубине которых он был готов тонуть вечно. Ту самую наглую ухмылку, что мог видеть лишь он. Лишь Кацуки мог видеть Шото таким. Сейчас. Он здесь. Он рядом. Его ладони все так же на бедрах блондина, секундно оглаживая их. Это все наяву. В самом деле. — Я люблю тебя, Кацуки. Эти слова ударяются эхом в черепной коробке подрывника, задерживаясь там, казалось, на вечность. «Любит?» «Он правда любит?» «Так ведь?» — Слышишь, Кацуки? Люблю. — И я тебя люб…лю, Шото. — Ты знаешь, что делать, — приставляя два пальца к губам блондина, снова шепчет Шото. Тот тут же медленно, отчасти даже пошло, ведет языком по ним, вызывая тем табун мурашек на теле гетерохрома; ноги предательски подкашивались при виде Бакуго, что так вызывающе, непроизвольно водил губами по пальцам, не забывая про язык, который он часто пускал по ним в разгул, огибая каждый изгиб. — Черт… Собственное возбуждение, что так неприятно путало тугой узел в области нижней части живота, царапало легкие, но Тодороки терпеливо растягивал Кацуки, дабы тот без проблем, без боли принял его позже. Принял с тем же желанием, что было и у самого гетерохрома. Тодороки прекрасно видел (да и чувствовал) какой жуткий дискомфорт сейчас испытывает подрывник. Он часто жмурится, кажется, до искр перед глазами, закусывает губу, но отнюдь нет от приятных ощущений, нашептывая себе под нос все возможные матерные выражения, которые только могли скопиться в блондинистой голове за 16 лет. — Кацуки, — тихо произносит Тодороки, наклоняясь к уху Бакуго, не забывая о руке, которой он двигал в размеренном темпе, как можно медленнее и аккуратнее. — Кацуки, потерпи, прошу, — в его голосе точно слышны обрывки собственного напряжения. Казалось, вот-вот и нервы сошлют на эротическое дальнее. Но нет. Шото не может и не хочет причинять боль столь родному человеку. Ответом вот-вот должен был послужить кивок с одобрительным «угу», но вместо него по всей комнате будто дымкой рассеялся протяжный стон, что заставил гетерохрома напрячься всем нутром («до чего же этот звук приятен, услада для ушей»), пропуская по нити сжатых губ самодовольную ухмылку: он задел простату– контрольный выстрел, пожалуй, попадание. Каких же диких трудов Тодороки стоило и вовсе не порвать на себе эти треклятые джинсы, пока он трясущимися пальцами разбирался с их ширинкой. Тодороки «проникал» в Бакуго аккуратнее, нежели следовало, ведь он точно подметил то, как бедра Кацуки еле заметно дёрнулись навстречу. — Все нормально? Тебе больно? — кинув беспокойный взгляд на лицо Бакуго, что стремительно сливалось с цветом его собственных глаз, слегка прикрытое челкой, обеспокоенно спрашивает Шото. Голос слегка хрипит. — Шото, — на выдохе произнёс тот.– Мне плевать, больно или нет. Мне плевать на это, когда я хочу тебя именно сейчас и именно здесь, –вслепую находя чужую ладонь, переплетает пальцы в крепкий «замочек». Ответом следовал одобрительный кивок, а за ним пара аккуратных движений бедрами. Письменный стол грозился не дожить до конца вечера (или уже ночи? Который час? Эти двое настолько прониклись друг другом, что даже толком на время не обращают внимания) своим пронзительным, еле слышным скрипом. На бедрах блондина уже лелеяла целая аллея красноватых полос и пятен от цепких пальцев гетерохрома. Где-то на периферии сознания обоих вертелась лишь одна мысль «держи причуду под контролем, держи причуду под контролем». И, кажется, оба умело справлялись с этим, но Кацуки, с очередным грубым движением со стороны Шото, выгибаясь изящной дугой, царапает его спину, оставляя, помимо самих царапин, след ожога, на что тот красноречиво шипит. Следом он чувствует на своих бёдрах необъяснимый никакими выражениями контраст. Правая сторона Тодороки стала стремительно покрываться коркой инея, когда же левая– стремительно нагреваться. Казалось, что вот-вот и по его телу пустятся мелкие искры вслед за языками пламени. По комнате проносился еле уловимый шлейф запаха карамели, потому Тодороки припадает к шее блондина с жадными поцелуями, дабы почувствовать этот аромат еще в более полной мере. Бакуго вовсе и не против. Он откидывает голову набок, сжимая в свободной ладони цветные локоны, тяжело дыша, буквально испуская дух, практически на каждом выдохе порываясь стонами. Он чётко слышал, как ему на ухо нашёптывают слова о безграничной любви и… И о чем-то еще, на что ему было начхать, ведь главное, что слова гетерохрома искренни, как и чувства. Как и чувства самого подрывника. Белокурая шея зияла синеватыми пятнами вперемешку с красноватыми укусами, тогда как спина двухпричудного– царапинами на пару с лёгкими ожогами; плечи же покрыты красноречивыми укусами. Бедра, да и почти все тело, блондина все так же испытывало небывалый контраст. Он изредка шикал, когда чувствовал не очередной мелкий ожог в области нижней части живота. Движения становились все более рваными, но все такими же желанными обоим. Тодороки с удовольствием наблюдал, как бёдра партнера порой порывались на встречу его же движениям. Как с зацелованных им же губ срывались стоны один за одним, все слаще и громче, что заставляло тело бросаться в крупную дрожь. — Ш…н-н-гх… Шото а-а-ах! — Шото, а-а-ах, ещё! — Ш-ш-што! Кацуки тут же обвивает бедра партнёра ногами, а свободной рукой шею, когда же второй он все сильнее сжимает чужую ладонь, заставляя тем самым прильнуть к себе как можно ближе, дабы гетерохром почувствовал собственную дрожь блондина в момент, когда он резко прогибается в спине, буквально до хруста позвонков, почувствовав сладкую судорогу, что, словно ток, пробивает все тело, заставляя пустить по комнате громкий, протяжный стон, вскрикнуть чужое имя. Самого же Шото хватает не на дольше. Комнату наконец накрывает гробовая тишина, разбавленная лишь тяжелыми, буквально свистящими, вдохами вслед за выдохами. — Ты… Ты, черт возьми ,мне ожогов понаставил! — шикает Бакуго, еле дыша, метая озлобленный взгляд на такого же изнеможенного Тодороки. — К тебе такая же претензия, знаешь ли. И вообще… И вот это вот твои первые слова после нашего первого раза? Ты серьезно? — Ещё слово и ты взлетишь, половинчатый — А парой минут ранее ты меня иначе называл — Я два раза повторять не стану, — грозится Бакуго, но все же овивает шею возлюбленного (круто звучит, правда?) одной рукой, затягивая того в поцелуй, что некогда был страстным и диким, а сейчас же это что-то в роде ленивого и размеренного. — Я люблю тебя — Сдохни. И я…тебя.