Settled For a Ghost

— Не заигрывайся, — предупреждает Оливер, обхватывая пальцами ручку тяжелой двери, прежде чем потянуть ее на себя, и насупливает брови, когда Барри отвечает ему невинным взглядом из-под чуть приподнятых бровей. Его маскировку выдает лихорадочный блеск — слишком яркий для полуночи; слишком яркий для грязной подворотни прогнившего насквозь Централ-Сити; слишком яркий, чтобы никто не пострадал. — А что, — заигрывающе отвечает Барри и подходит к нему, когда Оливер распахивает дверь, — ты не в настроении сворачивать шеи? — Я не в настроении собирать тебя по частям, — Куин забрасывает руку на его худые плечи, притягивая его к себе. — Сам знаешь, я умею только ломать. Барри знает; Барри хмыкает. Маленький бар в подвале какого-то нежилого дома выдыхает на них спертый, теплый воздух, смешанный с сигаретным дымом, резкими женскими духами и алкоголем; Барри подстраивает свой шаг под Оливера, пока они направляются к барной стойке. Бармен смотрит на них, разинув рот и застыв с бутылками в руках. — Если тебе интересно, я наслаждаюсь шоу, — шепотом произносит Барри, поворачивая свою голову так, чтобы говорить на ухо Оливеру. Он слабо касается шеи Куина губами и оглядывает столики за их спинами. На секунду-другую его взгляд останавливается на компании из четверых — трое мужчин и девушка; все четверо смотрят на них со смешанными эмоциями. Как и весь бар. От них несет чем-то знакомым, как яркое пятно на черно-белой фотографии. Барри отворачивается, услышав, как Оливер рявкает «водку». — Ну? — спрашивает Куин на выдохе, чуть понижая голос. — Возможно, — хмыкает Барри, почувствовав, как рука Оливера напрягается на его плечах, прижимая его сильнее. — Они выглядят так, будто станут проблемой. — Покажи мне тех, кто ею не станет. Бармен ставит перед ними бутылку водки и две рюмки; не встречая ничей взгляд, они разворачиваются и идут к самому дальнему столику в углу, подальше от остальных. — Я начинаю думать, — беспечно говорит Барри, забираясь на барный стул, — что твоя футболка напрягает здешних посетителей. Куин опускает взгляд на свою окровавленную после ограбления футболку, а потом смотрит на Аллена, и его брови недоуменно приподнимаются. Барри не Барри, если не напомнит ему о ком-то снова безликом, оказавшимся на пути между ними и хаосом; кто-то, кто растекается на полу или разлетается по стенам — смотря куда угодит их пуля. Барри предпочитает стрелять в голову — ему нравятся кляксы крови и бесформенные рисунки пятен, будто грязный артхаус. — Ты правда так думаешь? — иронично спрашивает Куин, открывая бутылку Барри кивает; его глаза сверкают. Он подается к Оливеру ближе, ложась грудью на маленький столик между ними, чтобы смотреть на него снизу вверх. — Я просто думаю, что кровь на тебе заводит только меня, — добавляет он невинно. Оливер задерживает на нем взгляд.

{X}

— Не знаю насчет вас, но я точно не хочу переходить им дорогу, — произносит Шона Баэз себе под нос, отворачиваясь назад к своей компании. — Я их не боюсь, — рычит Мик Рори, уставившись на столик, где двое новичков разместились с бутылкой водки. — Кому страх, а кому банальный инстинкт самосохранения, — парирует Шона и переводит взгляд на других двоих. — Я что, единственная тут понимаю, что лучше не лезть на рожон? — Я понимаю, — подает голос Леонард Снарт, изучая новичков; на секунду он переглядывается с Шоной. — Но желание драматизма перевешивает. Особенно, если я добавлю к нему хороший план действий... — Мальчишки, — Шона закатывает глаза. — Неудивительно, что вы, мужчины, живете меньше, — она поворачивается к четвертому. — А твое оправдание какое? Он не реагирует, развернувшись на своем месте и разглядывая нашумевший дуэт; тогда Шона пихает его коленом. — Его оправдание написано у него на лице, — фыркает Снарт. — И на штанах, — хмыкает Рори. Марк Мардон оборачивается назад к своему столику и скрещивает руки на груди, его челюсть сжимается, будто он мысленно вцепляется зубами во что-то. Или в кого-то. — Я за любой план, который поставит новичков на место, — говорит он, передергивая плечами, и только потом оглядывает по очереди лица друзей. — Это наш город. — Они нас уделают, — Шона качает головой. — Нас? Чем, пистолетиками? — Мардон со смешком показывает ей свою руку, двигая пальцами. — Тебе напомнить, как мы умеем? — Они животные! — Она права, — встревает Снарт. — Как и ты, собственно. — И в этом она тоже не ошибается, — Леонард вздергивает бровь; Мардон бросает на него взгляд, сжимая зубы. — У твоих бывших сходятся эпитеты на твой счет. — Тебя никто не спрашивал. — Потому что мне не нужно спать с тобой, чтобы видеть, что ты животное. — Хорошо, что мне ни с кем не нужно спать, чтобы видеть, что вы все животные, — Шона опрокидывает рюмку. — Спасибо, что я лесбиянка, аминь и аллилуйя. — Аминь и аллилуйя, — повторяет Снарт, снова переводя взгляд за ее спину.

{X}

Барри подносит рюмку к своим губам, но не пьет: странное чувство бьет ему в голову, пронзая виски, будто выпущенная кем-то стрела, и проходит насквозь. Яркий свет режет его глаза; он зажмуривается и сжимает зубы до скрежета, и чувствует, как рука Оливера накрывает его руку и прижимает ее к столу. Оливер расцепляет его пальцы; Барри отпускает рюмку. Он закрывает лицо второй рукой, пытаясь защитить глаза от света, и с шипением отдергивается, когда чувствует, как Куин пытается оторвать ладонь от его лица. — Барри, — зовет его Оливер, понижая голос. Аллен слепо поворачивается к нему; Куин притягивает его к себе. Барри кладет ладонь на его грудь и на ощупь поднимается по ней до плеча, а потом обхватывает его шею. — Что случилось? — тихо спрашивает Оливер. — Ярко, — выдыхает Аллен. Он сглатывает, ожидая приступа тошноты, следующего за ярким светом, но ничего не происходит, его горло не сжимается и его желудок не сворачивается в спазме. — Посмотри на меня, — произносит Куин и осторожно отнимает руку Барри от его лица. Аллен моргает, пытаясь сфокусировать взгляд; его глаза слезятся от боли. Он видит перед собой встревоженное лицо Оливера и тянется к нему инстинктивно в поисках защиты; Оливер прижимает его к себе, и Барри утыкается лицом в его грудь. Его футболка пахнет кровью. — Хочешь, поехали в нору, — предлагает Куин тихо. Барри целует его грудь через тонкую футболку и смотрит на него снизу вверх, прежде чем слабо качает головой. — Хочу остаться. Не привыкший спорить с ним, Оливер в сомнении рассматривает его лицо, не зная, надавить или оставить все как есть. Он знает, что если Барри не хочет — его не заставишь даже под дулом пистолета; но он также знает, что если он надавит сильнее, Барри послушается — по большей части потому что его заводит быть покорным, но еще и потому, что он знает, когда спорить нельзя. Руки Аллена скользят вниз по его груди и раздвигают его куртку; Оливер чувствует на своей спине горящие взгляды — будто снайперские лазеры, ищущие мишень. — Мой, — выдыхает Барри, прижимаясь ухом к его груди, и обхватывает руками его талию, сцепляя пальцы на его пояснице, под курткой; только Аллен умел произносить это слово так, чтобы оно было мягким, будто клубочек меха, и в то же время острым, как бритва. — Твой, — отвечает Оливер так, словно перекатывает гранату без кольца на своем языке; бывают моменты, когда он даже не возражает быть разорванным на части. Барри закрывает глаза; яркий свет больше не режет их. Он слушает приглушенную музыку и неясный шум голосов; и даже не думает о стреле, пронзившей его голову — он выдыхает и забывает об этом; потому что с их родом деятельности он не может позволять себе цепляться за детали из прошлого. Только за настоящее; и выжимать из него столько удовольствия, чтобы хотелось дожить до завтра.

{X}

На улице, когда дверь за ним даже не успевает захлопнуться, а уже распахивается снова, Барри точно знает, что проблемы нашли его сами — и даже раньше, чем он бы успел соскучиться. — Я не в настроении играть, — говорит он, одергивая свою куртку вниз; его пистолеты убраны за пояс джинсов и давят на его поясницу, когда его тело против воли напрягается, готовясь драться. — Это не игра, — рычит чужой голос. Барри разворачивается на каблуках и оглядывает компанию из бара; один из них выступает вперед, чуть раскидывая руки; он приближается к Барри на два шага и останавливается. — Прошу извинить моих коллег, — произносит он, чуть манерно растягивая гласные; его глаза сияют, выдавая в нем настоящего хищника, прячущегося за манеры, чтобы скрыть то, насколько быстро он может вспороть чужой живот когтистой лапой. — Мы здесь только чтобы поговорить о небольшом недоразумении... Это наш город, в котором вы так удобно обосновались, и мы не очень любим делиться. Как мы можем решить эту проблему? Барри оглядывает его лицо. А потом проходится взглядом по остальным. Никто их них не двигается, но все четверо напряжены — даже хищник, вышедший вперед, как бы он ни пытался скрыть это своими манерами. Аллен хмыкает и опускает голову. И вдруг в одно быстрое движение он выхватывает пистолеты и выставляет их перед собой: дуло одного смотрит в грудь Мика Рори, второе он наводит на Марка Мардона. Компания реагирует мгновенно: Рори вскидывает свою пушку; Мардон сжимает руки в кулаки. На несколько секунд воцаряется тишина. Холодный ветер, поднятый Марком Мардоном, неприятно обшаривает тело Барри под курткой, будто ищет, как заставить его бросить пистолет. — Четверо против одного, не находишь? — говорит Снарт спокойно. — Двое, если я выпущу тебе и ей мозги прямо сейчас, — сквозь зубы произносит голос за его спиной. Снарт оборачивается. Дуло одного пистолета смотрит ему в лоб, пока второе упирается в висок Шоне; и на лице рослого и крепко сложенного Куина застыла мрачная решимость. Никто из них не слышал, как он подкрался и остался незамеченным. А это уже делает его по-настоящему опасным. И, будто в подтверждение его мыслей, Куин взводит курок. — Он уберет попрыгунью, — звучит в наступившей тишине звенящий голос Аллена, пока Снарт рассматривает суровое лицо Оливера, борясь с дрожью, внезапно охватившей его плечи — то ли из-за пронзительного ветра Марка, то ли животный страх перед тихим движением курка. — А я убью погодника. Так твоя команда лишается возможности телепортироваться и основной ударной мощи в виде его способностей. А ваши пушки, — в голосе Барри звучит улыбка, — нам ничего не успеют сделать. — Я впечатлен, — отвечает Снарт и поднимает брови; он разворачивается осторожно и медленно, чтобы не дать Куину повод спустить крючок. — Вы нас изучили. Глаза Барри сверкают — то ли реакция на комплимент, то ли осознание собственной власти в развернувшейся ситуации. — Скажи им отступить. Мы уходим. — Лен, — сжимает зубы Шона, когда дуло пистолета вжимается в ее голову. Снарт скользит заинтересованным взглядом по бледному лицу Барри, но у него нет никаких сомнений — он знает, что если Аллен увидит в нем колебания, вся его команда будет лежать на асфальте уже через пару секунд. — Вы слышали его, парни, — он сдержанно улыбается, — расслабьтесь. Барри улыбается, переводя взгляд за спину Снарта; Леонард ожидает увидеть собственные мозги, разлетающиеся по асфальту прежде чем подохнет, и напряжение уже сковывает его плечи и спину, и ползет спазмом к зубам, когда Оливер толкает его плечом, проходя мимо и на ходу убирая пистолеты за пояс. Снарт выдерживает его взгляд глаза в глаза, гадая о том, на каком поводке мальчишка держит его: он узнает в Куине короткую, темпераментную мощь, бомбу со сломанным таймером, которая может рвануть в любую секунду и разнести все вокруг на куски; и на мгновение Снарт ловит себя на восхищении, видя, как даже без озвученных команд он словно бы подчиняется малейшей воле Аллена. Когда Оливер останавливается рядом с ним, Барри опускает пистолеты. — Еще увидимся, — подмигивает он и бросает взгляд на Мардона. — И, возможно, я даже буду в настроении поиграть. В молчании Роугс смотрят, как Триггер Твинс садятся на свои мотоциклы и с ревом срываются с места, снося порывом воздуха листья брошенных на асфальт и мусорные баки газет. Снарт смотрит им вслед до тех пор, пока не исчезают, а потом поворачивается к Мардону. — Мальчишка на тебя запал. Марк фыркает. — Ты так говоришь, как будто это хорошо, — произносит Шона. — Возможно, — задумчиво отвечает Снарт. — По крайней мере, это может сыграть нам на руку.

{X}

Когда он глубоко затягивается и задерживает дым в легких, ему кажется, будто они распадаются на части. Он представляет себе, как они чернеют, тлеют и рассыпаются в пепел, потому что дым разъедает их изнутри; и когда он выдохнет, он больше не сможет сделать вдох, потому что у него не осталось легких. И тогда он начнет царапать свою шею, потому что ему нечем дышать. И тлеющий огонек сигареты доползет до его пальцев и начнет пожирать их так же, как папиросную бумагу. Его пальцы почернеют. Его вены иссохнут. Его кожа слезет и обнажит белые кости — единственное, что останется. Кости да тяжелая кожаная куртка с размашистым «TRIGGER TWINS» на спине. Барри выдыхает дым со слезами на глазах, когда уже больше не может держать его внутри, и практически с благоговением делает вдох; и картинка, которую он так живо представил себе, исчезает из его головы. Все погружается в темноту. Оливер бесшумно встает рядом с ним и прислоняется спиной к перилам общего балкона, опоясывающего второй этаж захудалого мотеля; он скрещивает руки на обнаженной груди и с минуту молчит, рассматривая бледное лицо Аллена. Барри докуривает сигарету, тушит ее о металлические перила и бросает вниз. На первом этаже маленький бар с двумя шлюхами, барменом и четырьмя постояльцами; свет из окон бара и неоновых вывесок, стилизованных под «крутой Нью-Йорк» отбрасывает на сухую землю разноцветные геометрические фигуры; Барри целится окурком в красный треугольник и попадает. — Больно? — спрашивает Оливер тихо. — Рвет на части, — отвечает Барри, не взглянув на него. Оливер сверлит его внимательным взглядом. — Пройдет, — добавляет Аллен, как будто оправдываясь. — Мне просто нужно отвлечься и стряхнуть это с себя... Не знаю как. — Ну... — Оливер протягивает к нему руку; Барри позволяет притянуть себя вплотную, и широкие ладони Куина ныряют под его куртку, опускаясь по обнаженной спине Барри до пояса его джинсов. — У меня есть пара предложений, если ты заинтересован. Барри кусает губу, чтобы не улыбнуться, но у него внутри чужие когти царапают его с такой силой, что ему кажется, будто еще немного — и кровь хлынет из его рта; и тогда он истечет собственными попытками удержать боль внутри и не выпускать ее наружу; и она не оставит от него ничего. Она не боится сигаретного дыма; скоро не будет бояться и его тоже.

{X}

В конце концов, боль отступает. Он представляет себе, как концентрирует ее силой своего разума в руке, в которой сжимает пистолет, и представляет ее на месте кассира, которому целится в лицо; и когда он спускает крючок, он чувствует, как эта боль вырывается пулей — неподвластным металлическим драконом, выдыхающим пламя, искры и порох — и набрасывается на человека. И его боль превращается в красное месиво; и падает на пол с глухим стуком. Зато она отступает и оставляет его в покое; и теперь ему даже легче дышать.

{X}

— Не заигрывайся, — повторяет Оливер, скрещивая руки на груди и как бы невзначай поигрывая мускулами, но он бы солгал, если бы сказал, что ему не нравятся сверкающие предвкушением авантюры глаза Барри, когда тот поднимается и бросает свою тяжелую куртку на барный стул, оставаясь в одной белой футболке. Аллен сдвигает шейный платок и затягивает узел сильнее. — Я только попробую, — улыбается он. Куин опрокидывает рюмку; Барри останавливается рядом с ним и обхватывает его лицо ладонями, притягивая к себе для нежного поцелуя, и отстраняется раньше, чем Оливер бы углубил его. — Если ты не вернешься через пятнадцать минут, я выбью дверь и сверну ему шею, — обещает Куин, глядя ему в глаза. Барри невинно поднимает брови: — У меня не будет часов с собой. Оливер закатывает глаза: — Садист. Краем глаза он смотрит, как Барри идет к барной стойке и заказывает себе что-то; в ожидании заказа, он барабанит пальцами по стойке и скользит таким равнодушным взглядом по бутылкам, как будто ему скучно. Куин смотрит на столик Роугс. Марк Мардон вперился в Барри; его глаза кажутся бездонными от темноты — Оливер распознает его мысли. Он хмыкает. Половина бара не сводит с него взгляд; это же Барри. Его желание помаячить перед новой игрушкой привлекает к нему намного больше внимания, чем он думает; и Мардон не единственный, кто воспринимает его белую рубашку, заляпанную чужой кровью, как вызов на поединок и приманку в то же время. Барри возвращается к их столику с новыми шотами. — Он клюнул, — буднично сообщает ему Оливер. — Пятнадцать минут. — Нет часов, — напоминает Барри. — Хочешь, чтобы я снял их с кого-нибудь? Вместе с рукой. Барри улыбается; ему нравится эта мысль. — Подожди, пока я обыщу его, — игриво отвечает он. — Возможно, у него найдутся часы. — Ага, — со смешком выплевывает Оливер. — В штанах. Тикающие в нетерпении. Барри подмигивает ему и разворачивается на месте. Оливер провожает его взглядом до двери туалета, захлопнувшейся за его спиной, а потом тут же смотрит на столик с компанией четверки воров. И чувствует, как злая усмешка ползет по его челюсти: не проходит даже десяти секунд как Марк Мардон поднимается из-за своего столика и уходит в туалет. Глотает наживку.

{X}

Когда Барри слышит, как дверь туалета снова распахивается, он наклоняется над раковиной и плескает себе прохладной воды в лицо, надеясь смыть свою победную улыбку и не демонстрировать свое превосходство раньше времени. Краем глаза он видит движение: Марк Мардон прислоняется к стене рядом с раковиной. — Полагаю, кровь не твоя? — хмыкает он. Барри поворачивает голову, не выпрямляясь, потому что знает, что взгляд снизу вверх будет воспринят хищником совсем иначе. И он расставляет наживки, ловушки и акценты, потому что это его любимая игра. — Нет, — отвечает он нежно, останавливая на Мардоне немигающий взгляд из-под длинных ресниц, — но любая кровь — это сексуально. — Значит, — Марк прищуривается, — ты все же в настроении играть. Барри выпрямляется и разворачивается к ему; электрический белый свет от светильников на стенах играется светотенью на его ангельских чертах и дьявольском притяжении, когда он чуть склоняет голову набок, обнажая шею, и чуть улыбается — осторожно, чтобы не показывать зубы, потому что это тоже сигнал. — Нет, — отвечает он, — я в настроении поддаваться. Марк Мардон пристально смотрит на него. Барри расставляет последнюю ловушку-наживку-акцент: он опускает глаза. А затем, не поднимая их, он тянется за бумажным полотенцем на стене, когда Мардон хватает его руку. Чужие пальцы сжимаются на запястье Барри; он с усилием заставляет руку расслабиться и не сжиматься в кулак, и на это уходит так много его внимания и концентрации, что в секунду, когда Марк хватает его за горло, он вздрагивает от неожиданности. Он чувствует собственный кадык, упирающийся в чужую ладонь; хватка Мардона отличается от того, как Оливер хватал его — ей не достает красной нотки, пропитывающей их отношения с Куином: осознание того, что Аллену не навредят. Марк держит его так, словно собирается убить. И это разгоняет мурашки в основании его шеи сзади; и холодное предчувствие этого течет по его позвоночнику. И это заводит его. И когда Мардон притягивает его к себе для поцелуя, он все еще играет свою жертвенную роль пойманного хищником ягненка и отвечает на поцелуй словно бы неуверенно, неохотно, чтобы раздразнить еще сильнее; и он продолжает играть ее даже тогда, когда Марк втягивает его в кабинку туалета и запирает; и прижимает Барри к холодной кафельной стене своим телом. В конце концов, он не солгал: он в настроении поддаваться.

{X}

Оливер смотрит, как Барри возвращается к их столику; его губы припухли и чуть покраснели, волосы взъерошены, как если бы кто-то схватил его за них, а на шее, когда он поворачивает голову, оглядывая бар, виднеется несколько пятнышек от крепкой хватки и укусов. — Ты опоздал, — не моргнув глазом произносит Оливер. Барри накидывает на плечи свою куртку и залезает на барный стул. — Хочешь, я сломаю ему по пальцу за каждый след на твоей шее? — добавляет Куин. Барри улыбается ему: — У него столько нет. Куин хмурит брови. Аллен наливает себе водки до краев и выпивает залпом. Его руки дрожат; Оливер протягивает ладонь через стол и обхватывает тонкую кисть Барри, сжимая ее в своей руке. Она ощущается холодной. — Как тебе новая игрушка? — спрашивает он, изучая лицо Барри взглядом. — Уже хочешь, чтобы я сломал ее? — Пока нет, — Барри накрывает его руку своей второй ладонью и сжимает, прежде чем поднести к своим губам; его глаза сияют знакомым огоньком неутоленного голода и нежности, как после всех игрушек, когда он приползает назад к Куину — быть нежным, покорным и утопленным в любви. — Но хочу водку и не вылезать из постели сутки. Устроишь? Оливер присвистывает: — Он здорово разбудил в тебе аппетит. Не сводя с него взгляд, Барри целует его руку.

{X}

Марк Мардон возвращается за свой столик двумя минутами позже, кое-как пригладив свои волосы, и ни на кого не смотрит. — Да ты, блядь, издеваешься, — шепчет Шона, оглядываясь на столик Триггер Твинс, а потом поворачиваясь назад к Мардону. — Серьезно? Вместо ответа Марк в несколько больших глотков опустошает свой стакан. — Охереть, — выдыхает Шона, глядя на него. Снарт склоняет голову набок: — Как мальчишка? Дикий? Мардон поднимает на него взгляд исподлобья: — Не твое ёбаное дело. Снарт переводит взгляд на Баэз. — Ему понравилось, — говорит она и подносит свой стакан к губам. — Он всегда ведет себя как варвар, если секс был хороший, — она морщится от крепкого алкоголя. — Только не говори, что это тоже имеет отношение к твоему плану. — Не имеет, — Снарт передергивает плечами. — Просто нравится издеваться над Мардоном. Марк фыркает. — Я пойду куплю чего-нибудь еще, а вы можете обсудить это все в мое отсутствие, — Шона спрыгивает с высокого барного стула. — Еще не хватало слушать, как твой бывший разделывает парней в туалете бара. — Не забывай, кто в итоге сделал тебя лесбиянкой, дорогуша, — парирует Мардон. Шона вздергивает бровь: — Здравый смысл. Когда она ждет у барной стойки свой коктейль, ее любопытство пересиливает и заставляет ее всего один раз оглянуться через плечо на столик Триггер Твинс; и Барри Аллен перехватывает ее взгляд так, словно почувствовал его; как будто только этого и ждал. У него сияющие глаза и открытое, притягательное, нежное лицо, но что-то то ли в его взгляде, то ли в общем кукольно-ангельском облике заставляет волоски на ее шее встать дыбом, будто у настороженного животного: она знает, что с ним что-то не так, даже если не может себе объяснить этого; она просто чувствует, что что-то отталкивает ее в нем, напрягает, пугает. И она знает, что другие тоже это чуют — просто им нравится элемент охоты. А ей больше по душе выживание и не играть в кошки-мышки с тиграми.

{X}

Когда Барри откидывает голову, вжимаясь затылком в подушку, и задерживает дыхание точно так же, как держит сигаретный дым в своих легких — до предела, до темноты перед глазами, до жгучей необходимости вдохнуть, — он видит, как потолок, искаженный прямоугольниками света от фонарей и фар машины на парковке, накреняется. Он поднимается с одного краю и опускается с другого, как если бы эта комната в дешевом грязном мотеле была консервной банкой, вскрываемой чьей-то рукой; но раньше, чем Барри успевает увидеть, кто заглянет внутрь, когда потолок упадет, его глаза застилает темнотой. Его грудную клетку обжигает; он выдыхает с тихим стоном удовольствия и делает такой желанный вдох, что чувствует, как его тело сводит клеточка за клеточкой, как если бы простая возможность дышать была такой же оргазмической, как то, что Оливер делает с ним. Темнота рассеивается, потолок возвращается в исходную позицию; его маленький консервный рай никто не трогает — по крайней мере, на эту ночь он может спрятаться под одеяло и считать до ста; и верить, что никто не придет его искать. Оливер целует его бедро и поднимается поцелуями вверх по его телу; Барри заставляет себя поднять дрожащие руки и обхватить его голову ладонями. Он взъерошивает волосы Куина лениво и тянет его к себе; и Оливер придвигается и нависает над ним. Барри целует его влажные губы, перемещая руки по его обнаженной спине; он чувствует себя так, будто состоит из водки, оголенных нервов и экстаза. Его уносит. Ему кажется, будто он тонет в скомканных простынях и одеяле, проваливается сквозь мягкий матрас, стекает каплями пота на деревянный пол и течет по грязным стенам на сухую землю. Оливер обхватывает его, прижимая к себе; Барри теряется в его руках. В маленькой комнатке мотеля над дешевым баром он фантазирует о главе Библии, которая рассказывает о двух проклятых душах, для которых еще не поздно найти рай — или построить свой, с водкой, сексом и молитвами, написанными слюной на чужой коже; и тогда никто бы больше не смог уличить его в фальшивой вере.

{X}

Короткий стук в дверь и тишина, пока Оливер прислушивается к ответу. — Барри? — зовет он через дверь. — Ты в порядке? Барри сжимает зубы и вытирает пот со лба. Его колотит, трясет от холода, но он потеет так, как если бы солнце висело прямо над его головой и безжалостно палило его кости; как если бы оно пыталось завершить то, что он каждую ночь начинает сигаретами. Его глаза обманывают его: он смотрит в стену и она то отдаляется, то приближается; он зажмуривается, трет глаза пальцами и встряхивает головой, но оно никуда не исчезает. Он теряет рассудок. И в тишине он может слышать скрип в собственной голове, как если бы она была ржавым куском железа, скрепленным винтиками и болтиками; и теперь он распадается на части. Он прислоняется к холодной стене, сидя в пустой ванне с ногами, и вздрагивает от этого касания. — Да, — сдавленно отвечает он, обнимая свои колени. — Я скоро выйду. По молчанию по ту сторону двери он догадывается, что Оливер не верит ему. Но это неважно. Сейчас важно только продолжать дышать.

{X}

Череду их фотографий в новостных репортажах на следующий день сменяет знакомая четверка; Барри хмыкает, когда думает о том, как полицию Централ-Сити, должно быть, раздражает нахальство нынешних воров — мало того, что грабят в дневное время, так еще и даже не пытаются скрыть своих лиц. Он рассказывает об этом Оливеру, когда они завтракают на маленькой кухоньке, поедая тайскую лапшу из бумажных контейнеров, и телевизор с приглушенным звуком показывает шесть фото на экране — Роугс и Триггер Твинс. — Они нас объединяют, — говорит Барри, кивая на телевизор. Оливер, не церемонясь, наматывает лапшу на вилку. — Еще не хватало, — фыркает он. — Как будто мы недостаточно самостоятельны. — Я думаю, Снарт разделяет твои чувства. — Только он? — Оливер вскидывает бровь. — Рори никто не нравится, а значит он тоже против этой идеи. Баэз... — Барри облизывает палочку задумчиво. — Не знаю, она слишком осторожная. Скорее всего, она предпочитает держать всех на расстоянии. — А Мардон? — Он ведет себя слишком по-собственнически в сексе, территория серьезный вопрос и он ее защищает. Вряд ли ему бы понравилось объединиться с нами. Он наверняка считает город своим... ну, с Роугс. — По-собственнически? — лицо Оливера едва заметно меняется, будто бы стекленеет. — Я должен что-то знать? Если даже что-то его и насторожило, улыбка Барри слишком радостная и открытая, чтобы быть отвлекающим маневром. — Просто он напомнил мне тебя, когда мы только познакомились, — Оливер поднимает бровь. — Ты был не очень... нежным. У него мелькает такая же агрессия. Куин фыркает: — Не вздумай его приручать. Если ты захочешь остепениться, я предпочту собаку. Барри дразняще улыбается: — Мне хватает тебя. — Нам придется вылезти из норы, — добавляет Оливер и жестикулирует в сторону телевизора в ответ на вопросительный взгляд Барри. — Нанести удар, чтобы они перестали ставить нас в один ряд с Роугс. — Через пару дней. Мое предложение: мы заляжем на дно и все хорошенько продумаем, — он запивает острую лапшу холодным кофе; его глаза игриво прищуриваются, когда он смотрит на Куина поверх стаканчика. — А пока дадим им посиять в их минутке славы. Оливер смотрит на него: — Тебе прямо не терпится подразнить трех потенциальных хищников. Барри улыбается, но не отвечает; да это и не нужно — предвкушающий блеск в глазах выдает его с головой.

{X}

Новости сотрясают город, будто раскат грома в предгрозовом небе: Триггер Твинс нанесли удар, но не на банк, а на полицейский участок. Два десятка офицеров мертвы. Журналисты фотографируют кровавые отпечатки ботинок на асфальте так, словно это арт-объект, и значение этого художественного образа заставляет людей, раскрывающих газеты и застывающих у телевизоров, похолодеть: пол в полицейском участке, где произошло массовое убийство, настолько залит кровью, что офицеры и судмедэксперты, выходящие оттуда, оставляют череду следов за собой, расползающуюся во все стороны, как если бы зловещий дьявольский дух двух убийц в черной коже распускал свои щупальца, подбираясь к сердцу города, чтобы остановить его раз и навсегда. В баре, когда выпуск новостей завершается, Марк отворачивается от телевизора и угрюмо переглядывается с Шоной и Миком; он не встречает только взгляд Лена: тот смотрит в телевизор невидящим взглядом, хмурясь, и о чем бы он ни думал, Мардон точно знает, что ему не нравится направление его мыслей. Леонард Снарт предпочитает наблюдать и анализировать; и Мардон видит и узнает решимость в его взгляде. Готовность действовать.