Settled For a Ghost

— Нам нужен план действий, — говорит Оливер, раздеваясь; они в норе, дома, и от знакомых – родных – стен веет безопасностью, которой Барри не хватало. — Они собираются бросить нас в банке сразу же, как выберутся. Все эти тренировки с Баэз только для вида... Заметив, что Барри не реагирует, Оливер оборачивается. Аллен сидит на кровати, уставившись немигающим взглядом в одну точку; на его лице застыло угрюмое выражение, губы сжаты, брови сдвинуты. — Барри, — тихо зовет Куин и, когда Барри не отзывается, подходит поближе. — Ты в порядке? Аллен реагирует на движение; он вздрагивает, и его брови взлетают в неудоменно-вопросительном выражении, когда он поднимает глаза и кусает губу. — А? Да, я в порядке, — и, зная, что Оливер не поверит, Барри отмахивается. — Просто не могу выкинуть ее слова из головы. — Ты же знаешь, что они все разделяют ее чувства, просто им хватает ума не высказывать этого? Аллен хмыкает: — Догадываюсь, — и тут же он становится серьезнее. — Просто что-то в самих ее словах задело меня... — Не позволяй им проникнуть под твою кожу. Мы сильнее и мы просто должны выжить. Да, думает Барри, это то, что хищники делают — устраняют других хищников и выживают. Но он не говорит этого. Как не говорит и о том, как на самом деле глубоко его ударили слова Шоны; не то, что она их сказала, а то, что они как будто бы были вырваны из его головы, из той темноты, которая обволакивает его глаза, когда он перестает дышать в ожидании, что станет легче и боль уйдет. Оливер выключает свет; Барри не замечает этого, пока не ощущает его ладонь на своей груди, давящую, чтобы он лег. — Выкинь все из головы, — тихо произносит Куин. — Мы в норе и здесь все хорошо. Барри хочет в это верить отчаянно как никогда. Но он чувствует, как сомнения ползают под его кожей, зудящие, будто паразиты, и знает, что для них смыть его притворную веру ничего не стоит; и он цепляется за нее как может; потому что кроме нее у него есть только Оливер. И он боится, что если потеряет ее, то Оливер будет следующим.

{X}

«Барри?..» Он плачет; слезы капают на его руки и впитываются в красные перчатки. Сколько еще близких он потеряет, прежде чем все это прекратится? Рыжеволосая женщина умирает на его руках, истекая кровью, задыхаясь, плача; и слезы блестят на ее лице, пока Барри размазывает их пальцами, боязливо касаясь ее лица, будто не может поверить, что это действительно она — и она умирает. Сколько еще человек умрет у него на руках, прежде чем он остановится? Мужчина с застывшим взглядом, лежащий на ковре посреди пустого дома, от которого веет чем-то давно забытым и родным — не как от норы, по-другому родным; и его пустые глаза смотрят в потолок, мимо Барри, словно его не существует, пока сердце Аллена наполняется болью и злобой. Темнокожая девушка в его объятиях, с распущенными черными волосами; капелька крови в уголке ее губ, обведенных бордовой помадой, пока она силится что-то сказать и не может; и Барри прижимает ее к своей груди так, будто боится, что она исчезнет, если он отпустит ее. Они все исчезают, если он отпускает их. Сколько еще нужно жертв, чтобы остановиться?

{X}

Неотрывный взгляд Барри устремлен на Оливера, стоящего впереди со Снартом и Рори. Шона сидит на капоте их машины, угрюмо рассматривая остальных — и стараясь как можно меньше смотреть на Барри; каждый раз, когда Аллену кажется, что она вот-вот повернется в его сторону, она словно бы с усилием заставляет себя игнорировать его. Ему все равно. Солнце светит — яркое, теплое; и из-за облачной дымки солнечный свет рассеян; Аллен фокусирует взгляд, а потом позволяет ему затуманиваться, и ему кажется, что в том, как очертания Куина расплываются перед его глазами есть что-то пугающе знакомое. Они втроем расплываются — это обман зрения; но за ним тоже прячется дежавю, тревожно-звонкое воспоминание, которое он не может выхватить из памяти. Рука ложится на его спину, на эмблему Триггер Твинс на куртке; Барри, сидящий на своем мотоцикле с руками, сложенными на руле, вздрагивает и поворачивает голову. — Нервничаешь? — хмыкает Мардон. — Так я тебе и признался, — фыркает Барри и выпрямляется, запрокинув голову, чтобы посмотреть на него. — А что, пришел предложить меня успокоить? Марк поднимает брови: — Обычно ты ведешь себя сдержаннее при своем бойфренде. — Как и ты при своем хозяине, — парирует Аллен издевательски и видит, как слабо дергается уголок губ Мардона при упоминании о том, как Снарт ведет себя с ним. — Не заигрывайся. — Я слышу это чаще, чем свое имя. — Может, — Мардон перемещает руку под его подбородок и сжимает его пальцами, — зависит от того, кто предупреждает? Глаза Барри сверкают восторгом — маленький сучоныш весь в этих подколках и издевках, весь в нетерпеливом ожидании, что его схватят за хвост и выпустят когти, весь искрится и завлекает в умело расставленные ловушки, чтобы потом поддаваться и давить, бесконечно меняя роли, пока не надоест. А когда надоест — у него всегда есть охотник за спиной, охотящийся на зверя покрупнее, с заряженным ружьем наготове. Марк знает это; пронюхал эту схему до изнанки; и все равно он не может устоять, чтобы не позволить пушистому хвосту мелькнуть перед его носом прямо перед тем, как ловушка захлопнется за его спиной. Он удерживает подбородок Барри рукой и наклоняется, чтобы поцеловать; и его одновременно заводит и раздражает то, как эта игра раскрывается и складывается, даже если он сам играет по чужим правилам и позволяет их устанавливать. Он обещает себе, что следующий шаг будет последним и он обязательно повернет назад и заставит мальчишку догонять его, чтобы переместить игру на свою территорию и свои условия; и он делает сотню таких шагов и продолжает делать их снова и снова; и не может остановиться. И каждый раз, когда ему кажется, что он вот-вот развернется и уйдет, парнишка выпускает коготки — слишком тонкие, чтобы причинить ему боль, но оттого и слишком дразнящие. И вдруг, не успевает он ни углубить поцелуй, ни отодвинуться, Барри сам отдергивается от него. Его глаза распахиваются от ужаса и невидящий взгляд застывает в одной точке, будто стекленеет. — Барри? — зовет его Марк, хмурясь. Аллен закрывает рот ладонью; его лицо искажается гримасой боли и изнутри, словно бы из глубины его грудной клетки, вдруг исходит пугающий своей тревогой звук, полустон-полувсхлип. И в следующее мгновение он разражается слезами, сжимаясь на своем мотоцикле в клубочек, обнимая свой живот рукой, как будто что-то режет его изнутри. Куин реагирует мгновенно. — Что ты сделал? — бросается он к Мардону и хватает его за грудки. Марк вскидывает руки: — Ничего! Я ничего не делал, я— Оливер отталкивает его и замахивается; его удар сбивает Мардона с ног. Рори, Снарт и Шона медлят секунду-другую, не зная, вмешаться ли; и Баэз бросается вперед первой. — Эй! — она телепортируется с капота машины к Марку и обхватывает его плечо, готовая унести его при малейшем намеке на продолжение. — Вы с катушек слетели оба?! Оливер пытается заставить Барри взглянуть на себя, но Аллен не поворачивается; его глаза зажмурены и рука не отрывается ото рта, пока он плачет; и слезы текут по его перчатке. — Барри, — зовет его Куин тихо. — Ты слышишь меня? Барри? — Нужна помощь? — спрашивает Снарт; в его голосе голый интерес и никакой эмпатии — он хочет знать причины чужой слабости и использовать их, а сама слабость его не трогает. — Оставьте нас, — бросает Оливер через плечо. Мардон смотрит на Лена. Он знает, что Снарт последует чужому приказу только через свой труп, особенно сейчас, когда вскрылось что-то из ряда вон выходящее; и по тому, как Лен поджимает губы, будто раздумывая, Марк догадывается, что если они хотят продолжать играть роль новых друзей Твинс, придется сделать вид, что им не все равно. Ведь иначе их план не сработает. Шона помогает ему подняться; Марк бросает последний взгляд на Барри и уходит первым назад на склад; Баэз идет с ним — после того, как она помогла ему встать, его рука так и осталась на ее плечах, перекинутая через них, как это бывает у любовников, между которыми, наверное, еще не все потеряно. Рори следует за ними, потеряв интерес к шоу. Снарт медлит еще секунду-другую, но поворачивает вслед за командой. У дверей склада все четверо останавливаются и оборачиваются на развернувшуюся картину: Оливер притягивает плачущего Барри к себе и, после секунды нерешительности, Аллен обвивает его шею руками и прячет лицо, утыкаясь в его плечо. Поверх черной куртки, нагретой солнцем и пахнущей кожей и пóтом, Барри видит Роугс в дверях склада; их силуэты расплываются перед его глазами и мутнеют из-за подступающих слез; и когда ему кажется, что они растворяются в воздухе, словно иллюзия, он зажмуривается плотнее и прижимается к Оливеру так сильно, как может, чтобы из них всех привязать его к себе и не дать ему исчезнуть тоже.

{X}

— Ты замечал за ним такое прежде? — спрашивает Снарт холоднее, чем хотел, пока сверлит Аллена таким взглядом, словно пытается прочесть его мысли. Мардон качает головой и, к своему собственному удивлению, он даже не врет.

{X}

Странный эпизод с Барри оставляет между Роугс и Твинс недоверчивую натянутость, но день Икс приближается и все колесики и винтики уже запущены в действие; отступать и что-то менять слишком поздно. Лен переглядывается с остальными, когда слышит приближающийся рев мотоцикла, а потом отталкивается от стены, к которой прислонялся, чтобы выпрямиться: Триггер Твинс появляются в гараже ремонтной мастерской через минуту. Эта мастерская, расположенная через дорогу и пару домов от банка, была выбрана Леном как точка перевала, откуда бы они смогли быстро выдвинуться и куда могли заскочить, когда полиция начнет стекаться по всем дорогам к «Кэпиталу». Она пустовала; небесплатно, конечно, но за до смешного маленькую цену относительно их громадного плана — плюс иметь людей, которые должны тебе. Здесь Роугс и переоделись; здесь же и провели последние приготовления, стекаясь к мастерской по одному, чтобы не привлекать внимание, и в одежде, которая бы позволила им максимально слиться с толпой. Когда Твинс появляются, Снарт вперивается голодным взглядом в лицо Аллена, но, за исключением бледности, он выглядит как обычно; их с Куином платки уже надвинуты на лица до самых глаз. Слезая с мотоцикла, Барри опускает его на шею; его взгляд прыгает на Лена и словно бы темнеет. Почему? Что изменилось? Снарт не развивает эту мысль, даже несмотря на голодное любопытство — ему нельзя отвлекаться. — Все готово, — произносит он и надевает темные очки. — Теперь, когда вы здесь, можно начинать.

{X}

Десятью минутами позже Марк Мардон и Шона Баэз рука об руку входят в «Кэпитал». На них обоих макияж, зрительно меняющий черты лица; Баэз нервничает с каждым шагом, который разносит стук ее каблуков по плитке в невнятном шуме чужих голосов; ее вспотевшая ладонь, продетая через руку Мардона, нервно сжимается в кулак и разжимается, и Марк накрывает ее пальцами в нежном жесте, скрывая это. Она перехватывает его взгляд; его глаза сощуриваются за стеклами тонких, прямоугольных очков. Шона выдыхает, задерживает дыхание на пару секунд и делает вдох; и ей, вроде как, даже становится легче. Марк выглядит нелепо с зачесанными волосами и в очках, одетый в нормальную одежду вместо своих байкерских курток; он создает впечатление примерного семьянина и любящего мужа; и на секунду, пусть даже Шона знает, что это невозможно для них обоих, ей нравится эта иллюзия; нравится ощущать себя так рядом с ним. Она сдержанно улыбается ему, заправляя прядь рыжего парика за ухо, и случайно задевает широкую сережку; украшение тихонько звенит под ухом, и этот звон отзывается трелью во всем ее теле, сжатом от нервов, пока она не заставляет себя расслабиться. Никто не обращает на них внимание, а значит первая часть плана идет хорошо. Снарт любит, когда планы идут хорошо.

{X}

Еще десятью минутами позже приезжает инкассаторская машина. Мик Рори и Леонард Снарт, в костюмах инкассаторов, с козырьками кепок, надвинутыми на глаза, входят в здание банка; Лен поворачивается в сторону Марка и Шоны, проходя по широкому коридору вслед за одним из работников; его взгляд скрывают темные очки, но сам жест уже является условным сигналом. У дверей, прежде чем они исчезают в служебном коридоре, ведущем к хранилищу, они сталкиваются с темноволосой женщиной в белой блузке и черной юбке; она улыбается и вежливо извиняется за то, что не заметила их. За секунду перед тем, как двери коридора, открываемые по спецпропускам, захлопываются за ними, Снарт оборачивается, чтобы увидеть, как женщина направляется к Шоне и Марку, чтобы отвести их к ячейкам.

{X}

— Пора, — произносит Оливер, завязывая шейный платок на затылке, так, что он закрывает нижнюю половину лица, будто маска. Он не ждет, что Барри ответит — с того эпизода у склада, когда он разразился слезами, он был пугающе притихшим; и по ночам, когда думал, что Куин спит, плакал, утыкаясь носом в его плечо или спину. Оливер привык не задавать вопросов, как бы сильно ни хотелось — это табу даже с их доверительными отношениями; если бы Барри захотел, он бы рассказал сам, а до тех пор Куин выбрал делать то, что умел лучше всего: был для Барри безопасной гаванью. Аллен реагирует на звук его голоса и поворачивается к нему будто под гипнозом, с пустым взглядом, устремленным в никуда; он поднимает платок на свое лицо и затягивает узел туже, а потом, словно во сне, нащупывает кобуру — его рука движется по собственному телу так, будто он не помнит и не чувствует пистолет на себе и ищет его на ощупь. Оливер отворачивается; он клянется себе, что после этой вылазки они запрутся в норе и не выйдут до тех пор, пока он не вернет себе прежнего Барри, с горящими азартом глазами; и он готов на все, чтобы понять, что происходит.

{X}

Сигнализация разносится над их головами с такой силой, что кажется, будто даже стены вибрируют от пронзительного звука. Мик переступает через тело охранника на полу; он наступает в лужу крови, и кровавый след его ботинка очерчивает полукруг по хранилищу, пока он ходит, собирая деньги в сумку. — Сигнал к нашему отступлению, — улыбается Снарт. В дверях хранилища появляется Шона. — Все по плану, — произносит она сосредоточенно. — Я вытащила ее, нас никто не видел. Марк в общем зале, с остальными заложниками. Снарт забрасывает сумку на свое плечо; Мик повторяет его жест. — Уходим.

{X}

Барри видит перед собой испуганное лицо охранника; он смотрит мужчине прямо в глаза и ему кажется, что он видит в них свое отражение, только он не может разобрать его. Он не смотрелся в зеркало с того момента, когда шквал воспоминаний обрушился на него у склада Роугс и заставил его внутренности сжаться в одном болезненном спазме, как если бы его тело сопротивлялось всей той боли, что он вспоминал; но неужели его лицо превратилось в маску монстра? Там, в глазах испуганного мужчины, он видит смерть, улыбающийся череп, чудовище, упивающееся чужой кровью; но не человека. Это нечеловеческое лицо. И оно его. Кем он стал? — Чего ты ждешь? — рычит Оливер, обводя пистолетом лежащих на полу заложников. — Стреляй. Барри смотрит в чужие глаза. Мужчина не двигается, будто загипнотизированный его немигающим взглядом. — Барри! Стреляй! — Нет, — отвечает Барри, едва двигая губами; звук выходит нечеткий, похожий на мычание. — Барри! — Спусти крючок, — произносит Снарт. Его голос разносится по залу — твердый, спокойный, ровный; Шона держит его и Мика за плечи, потому что единственное, как они могут уйти — это телепортироваться на ту сторону улицы, пока не приехала полиция, а оттуда в мастерскую; только так, в пределах ее поля зрения. Баэз сжимает плечо Снарта рукой, напоминая о том, что им нужно уходить, но Лен сбрасывает ее руку с себя и медленно направляется к Барри. Слабость и страх на лице мальчишки привлекают его так же, как кровь привлекает акул; он идет вперед, забыв обо всем, сосредоточившись только на том, что он наконец-то нашел слабую точку у знаменитых Триггер Твинс, чтобы сломать их. Ведь если он так или иначе уберет Аллена, Куин больше не будет ему помехой. — Стреляй, — давит он с сочащимся в голосе удовольствием. — В чем дело? Ты убивал людей пачками прежде. Спускай крючок. — Я не стану, — отвечает Барри. — Стреляй. Он делает еще шаг вперед и Барри вдруг отпрыгивает назад, переводя пистолет на него. Дуло смотрит Снарту в грудь; он видит отражение такой же голодной черноты, как в пистолете, в безумном взгляде Аллена. Он узнает в его взгляде загнанное в угол животное. Куин смотрит на Барри во все глаза. — Лен, — зовет его тихо Баэз, опасливо приближаясь на пару шагов. Пистолет дрожит в руках Аллена; он сжимает губы в тонкую линию, не сводя взгляд со Снарта; Лен знает, что пистолет больше не продолжение его руки, но он также знает, что загнанным в угол животным не остается ничего, кроме как защищаться. — Это не то, кто я есть, — произносит Барри тихо. — Я не стану убивать его. Больше никто не умрет сегодня. — Кроме тебя, — рычит Мик и выхватывает из сумки свою пушку. Барри переводит дуло пистолета на него; пользуясь его отвлечением, Снарт выхватывает свою пушку тоже. Барри испуганно отступает еще на шаг назад. Куин переводит свой пистолет на Рори. — Вас всех не должно быть здесь, — голос Барри ломается подступающими слезами; он моргает, и пистолет начинает ходить ходуном в его дрожащей руке. Пытаясь удержать его и не сбить прицел, он обхватывает свою руку второй ладонью. — Меня тоже не должно быть здесь. Я не знаю, что... я... я не знаю, что происходит, но я знаю, что это неправильно. Лен ждет, что мальчишка спустит крючок случайно, из-за дрожащих пальцев, и это заставляет его желудок сворачиваться, когда он смотрит на дуло пистолета, уставившееся ему в грудь. Он облизывает свои пересохшие губы и бросает косой взгляд на Оливера. — Последнее предупреждение, — он кладет палец на крючок, надеясь, что успеет отморозить парнишке руку вместе с пистолетом раньше, чем тот выстрелит. — Бросайте оружие, вы оба. Оливер не сводит угрюмый взгляд с лица Мика. — Вы все с ума посходили, — встревоженно говорит Шона и повышает голос. — Мы должны уходить! — Опусти пушку, Лен, — вдруг раздается голос со стороны заложников. Снарт чуть поворачивает голову и бросает косой взгляд. Марк Мардон стоит на коленях рядом с остальными заложниками, подняв руки, сжатые в кулаки, на уровне своей груди; исподлобья он смотрит на Лена, медленно поднимаясь на ноги. — Марк, — ошарашенно бормочет Баэз. — Значит, он тебя все-таки приручил, — Лен усмехается; напряжение нарастает в нем и сводит каждую клеточку тела. — Что, ты убьешь меня, защищая его? — Опусти пушку, — повторяет Мардон. — Марк! — зовет его Шона. Барри нервно сглатывает; его испуганный взгляд перепрыгивает на Мардона, будто не зная, можно ли ему доверять, пока тот осторожно приближается, неотрывно глядя на Снарта. Вдалеке звучат полицейские сирены. — Мы должны уходить, — повторяет Шона и, когда никто не реагирует, переходит на крик. — Сейчас! Выстрел. Бьет по барабанным перепонкам и заставляет Барри вздрогнуть; он не спускает крючок только чудом: его рука дергается в последний момент и палец соскальзывает. Баэз падает на пол. — Шона! — кричит Мардон. Барри поворачивается. Охранник, которого он отказывался убить, в общей суматохе вытащил свой пистолет и выстрелил. Барри смотрит на него во все глаза. Будто в замедленной съемке, он видит, как лицо мужчины искажается сначала страхом, а затем болью, когда одновременно лед и огонь набрасываются на его тело, пожирая его; пистолет плавится в его руке вместе с кожей. Кто-то толкает его в спину. — Уходим, — бросает ему Оливер сквозь сжатые зубы. Барри едва заставляет себя сдвинуться с места. Оливер тянет его за собой, будто куклу, пока он оборачивается назад; и ему кажется, что он никогда не сотрет из своей памяти ни горящие злобой гримасы на лицах Мика и Лена, ни то, как Марк прижимает к себе тело лежащей на полу Шоны, склонившись к ней. Ему кажется, будто его глазницы объяты пламенем; он моргает, но это не помогает ему снять боль; и тогда он позволяет руке Оливера направлять его.

{X}

Они разделяются; полицейские машины, подъезжающие к банку, замечают их мотоциклы и часть из них бросается в погоню. Барри не видит дорогу, по которой несется; он вцепляется в руль мотоцикла так, что даже не может почувствовать своих рук, и ему приходится заставлять себя смотреть вперед и не опускать глаза вниз, чтобы убедиться, что его пальцы сжаты; он боится, что если не будет следить за своими руками, то разожмет их и влетит в стену первого же дома. Полицейская сирена орет за его спиной. Он несется вперед, выжимая все из рычащего мотора, и ему кажется, что он больше никогда не сможет остановиться.

{X}

Квартал оцеплен; рядом с домом, в котором прячется их нора, пять полицейских машин и человек двадцать копов; и окна их норы ярко освещены, как будто бы объяты огнем. Барри смаргивает слезы, прижимаясь к стене в переулке, чтобы оставаться незамеченным. Вторжение полиции на их территорию, в их дом, отзывается в нем глухой болью внутри, спазмом в грудной клетке, и он кусает губу, чтобы не заплакать.

{X}

Когда Марк открывает дверь, у него пустой взгляд и мрачное лицо. Барри рассматривает его испуганно, опасаясь ответа на вопрос, который не может заставить себя задать; он ищет этот ответ в лице Мардона, не решаясь даже переступить порог маленького номера, и его глаза застилает слезами. Марк молча отступает в сторону, отводя от него взгляд; он смотрит на стакан в своих руках и подносит его к губам. — Она..? — хрипло спрашивает Барри. — Не знаю, — угрюмо отвечает Мардон. — Не то чтобы мы могли ее навестить, знаешь ли. Он вздыхает и трет лицо ладонью; Аллен решается войти и неловко крадется к кровати, будто в ожидании ловушки; и его тень из-за торшера, выглядит огромной на стене. Не такой сжавшейся, как он сам. — Пуля задела позвоночник, — отвечает Марк после короткой паузы, захлопывая дверь. — Ее оперируют сейчас. Если она выживет, то останется парализованной. Барри сжимает зубы, сдерживая слезы. На несколько мгновений между ними повисает молчание; Аллен шмыгает носом и смотрит на Марка до тех пор, пока Мардон, будто бы только вспомнив о его присутствии, не поднимает глаза. — Копы накрыли нашу нору, — произносит Аллен тогда. Мардон облизывает губы: — Лиза, — он присаживается на край комода напротив кровати и опустошает свой стакан. — Сестра Снарта. Информатор. Она работала в банке. Шона вытащила ее как только все началось, и она поехала прямиком к копам. — Чтобы устранить нас, — кивает Барри и хмыкает; слезы текут по его щекам и ощущаются горячими. Он сглатывает спазм в горле. — Вы не собирались бросать нас в банке, чтобы избежать репутацию стукачей. Вы собирались сдать места, в которых мы залегаем на дно. Ты меня использовал. — Взаимно, — угрюмо отвечает Марк. — Не прикидывайся святым. — Как ты узнал? — Я чувствовал твои перемещения в тумане. Это часть моих способностей, — он чуть передергивает плечами и подносит стакан к губам, а потом видит, что тот пуст. Барри провожает его глазами, пока Мардон встает и идет к бутылке на прикроватной тумбочке. — Отследить мотоцикл проще, чем машину, из-за его скорости. — И ты сдал это Снарту. — Ты пришел сюда строить из себя жертву? — срывается Марк, поворачиваясь к нему. — Если бы не ты, Шона была бы жива. Роугс больше нет. Я предал их из-за тебя. Лен и Мик в бегах, и полиция всего города ищет нас. Иди, празднуй победу! Какого хера ты здесь делаешь? Барри всхлипывает и вытирает лицо ладонью, размазывая по нему слезы. — Я здесь, потому что мне некуда идти, — отвечает он. — Это не мои проблемы. — Как бы ты отреагировал, — продолжает Барри, словно бы не услышав его комментарий, и поворачивает голову, чтобы перехватить его взгляд, — если бы я сказал тебе, что этой реальности... типа не существует. Марк стоит с открытой бутылкой в руках и смотрит на него: — Что ты несешь? — Я не знаю, — Барри снова размазывает слезы по щекам, а потом импульсивно сжимает свою голову в ладонях. — Я знаю, что я не принадлежу этой реальности. Роугс не должно быть. В моем мире Роугс как команды никогда не существовало. Это иллюзия или сон или... я не знаю что. Но этого быть не должно. Мардон возвращается на свое место на комоде напротив кровати; ноги несут его медленно, словно он борется с течением. — О чем ты вообще говоришь? — У меня... стали появляться эти воспоминания... или... — Аллен борется с собой, чтобы подобрать слово, но не может. — Я не знаю, что это, но это как будто я жил другой жизнью, а потом оказался здесь, и я просто знаю, что эта реальность ненастоящая. Я... я вспомнил свою реальность. — Твой приступ тогда, — вдруг произносит Марк словно бы против своей воли; его мозг лихорадочно работает, и действие алкоголя проходит. — Да. И я не знаю, что мне делать. Триггер Твинс — это не то, кто я есть. Я герой в своей реальности. Один из хороших ребят, на стороне закона. — А мы с тобой? — Ты... меня ненавидишь. — Некоторые вещи неизменны, — Марк протягивает ему свой стакан и делает глоток прямо из горла бутылки. Барри смотрит, как он пьет, обхватив стакан обеими руками; его горло сжимается при одной мысли об алкоголе, и он не может заставить себя выпить. — Было хоть что-то по-настоящему? — вдруг спрашивает Аллен, испытующе глядя на него. Марк облизывает свои губы, прежде чем слабо качает головой: — Ты не захочешь знать ответ на этот вопрос. — Потому что он ничего не изменит. — Именно. Барри опускает голову и трет лицо ладонью, на несколько мгновений закрывая их; Мардон смотрит на него до тех пор, пока он не всхлипывает; его сердце сжимается и он делает еще один глоток из своей бутылки, как будто надеясь утопить зачатки жалости. — Они все мертвы из-за меня, — бормочет Аллен, отнимая руку. — Они все? — В моей реальности... Лен мертв, — взгляд Барри устремляется в одну точку; слезы блестят на его щеках. — Пожертвовал собой. Научился на моем геройском примере. — И Шона тоже? — Она в порядке. И Мик тоже. — Тогда... — и раньше, чем он договаривает, озарение заставляет его вдруг содрогнуться от внезапной догадки так, что он чувствует эту дрожь в каждой кости тела. Барри перехватывает его взгляд со стыдом и виной в покрасневших от слез глазах; и Марк едва шевелит губами, не веря собственным словам. — Оливер мертв? — Он отдал свою жизнь за меня, когда я должен был умереть, — Аллен моргает и снова плачет; и его голос, когда он пытается улыбнуться сквозь слезы ломается. — Они все умирают за меня. Моя мать, мой отец, моя сестра... Люди, которых я люблю, отдают за меня жизнь, чтобы я мог продолжать жить... И я еще думаю, что я герой, — он хмыкает, и его смешок звучит как всхлип. — Что мое призвание это спасать жизни... Они оба замолкают. Будто только что вспомнив о стакане в своих руках, Барри залпом выпивает его; Марк делает несколько глотков из горла бутылки и морщится. — Ты жалок, — он закручивает металлическую крышечку на бутылке. — Проваливай. Езжай к своему дружку. — Я не знаю, как я расскажу ему это все, — Барри ставит стакан на пол и закрывает лицо ладонями. — Я не знаю, как смотреть ему в глаза, зная, что он должен быть мертв. Как я ему это все объясню? — Это не мое дело. Проваливай. Тошнит видеть тебя таким. Барри издает еще один полувсхлип-полусмешок: — Неудивительно, что ты ненавидишь меня в моей реальности. Марк пристально смотрит на него, а потом со вздохом пересаживается с комода на кровать рядом с ним. Комнатка, в которой они еще несколько ночей назад занимались любовью так, будто завтра не существует, теперь ощущалась так, будто завтра уже стояло на пороге — и готовилось казнить их всех. Мик и Лен в бегах. Шона на волоске от смерти. Марк собирается удрать из города и залечь на дно в другом месте, оглядываясь через плечо. Мальчишка здесь теряет свою жизнь, потому что она рушится у него в руках. И из многообещающего альянса хищников никто не вышел победителем. Они все потеряли все, что у них было. — Птицы, — вдруг бормочет Барри. Марк недоуменно смотрит на него: — Что? — Птицы поют, — говорит Аллен; слезы капают с его подбородка на руки, сложенные в словно бы молитвенном жесте. — Это мотель, в котором поют птицы. И когда он замолкает, Мардон прислушивается — только чтобы услышать щебет за окном; наперебой, не одинокое пение, но симфонию трелей, приглушенную стеклом и закрытой дверью, но все еще отчетливую в наступившей тишине. — Мы залегали на дно в этом мотеле, и я слушал эту трель, когда думал, что я не доживу до завтра. Она была якорем, чтобы я не потерялся там, куда меня уносит. Оливер возвращал меня обратно... — он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Марка, и еще до того, как он заговаривает, Мардону не нравится отчаянная мольба в его глазах, будто горящая глубоко внутри, пожирающий все на своем пути огонь. — Как я скажу ему, что он мертв, а это все неправда? Марк прочищает горло. — Я не знаю, — он замолкает, подыскивая другие слова, даже пусть он знает, что сочувствие никогда не было его сильной стороной. Хищники не сочувствуют другим хищникам, раненным или попавшим в западню; они добивают их. Что с ними всеми не так? Барри закусывает губу, останавливая себя от слез, и отворачивается; Мардон очерчивает взглядом его плечо и руку, подавляя импульс утешить его — не столько это не в его натуре, сколько не существует вещей, которые могли облегчить то, что ему нужно было сделать. Они оба это понимают, наверное; даже если по-разному.

{X}

Когда шум мотоцикла начинает нарастать в тишине, Барри поднимает голову и устало смотрит на горизонт неба вдалеке, над остроконечными верхушками деревьев. Оно светлеет; медленно, но неумолимо приближается новый день. Который никогда не наступит. Барри смотрит на приближающуюся по дороге точку, прислушиваясь к реву и гадая, действительно ли это Оливер или его галлюцинации набирают обороты и становятся жестче и реалистичнее; и он спрашивает себя об этом даже когда Куин паркуется в нескольких шагах от него. Барри сидит на широких ступеньках мотеля, где когда-то лаяли собаки, и ненавидит тишину, разлившуюся между ними и вокруг; и он чувствует, как ноют его глаза, как если бы кто-то подвесил груз к его векам. — Я объездил все наши места в поисках тебя, — произносит Оливер, приближаясь к нему; пока он стягивает перчатки, его взгляд неотрывно скользит по лицу Барри. — Ты видел нору? Аллен заставляет себя кивнуть. Куин останавливается, настороженный, рассмотрев следы слез и оценивая, в каком состоянии Барри находится сейчас, прежде чем заставляет себя сделать последний шаг. Он подтягивает джинсы и садится на корточки, и Барри заранее ненавидит эту позу, потому что он знает, что Оливер будет говорить с ним как с ребенком; и он чувствует себя ребенком — маленьким, капризным, застрявшим на своих эгоистичных желаниях; и ему не хочется, чтобы кто-то говорил ему, что он должен делать. Ему хочется, чтобы Оливер сказал: «я последую за тобой, а ты веди». И он бы увел их обоих в новую жизнь, обязательно счастливую. Куин накрывает ладонями руки Аллена, лежащие на его коленях, и делает паузу, глядя Барри в глаза, пока подбирает слова. Барри надеется, что случайный треск или птица разбудит хоть одну собаку в приюте, и тогда их лай разбавит тишину и избавит его от ответа. — Поговори со мной, — просит Оливер тихо. — Что я должен сделать, чтобы помочь тебе? — Не ты, — Барри кусает губу и чувствует, как от подступающих слез снова щиплет глаза. — Я. Я должен кое-что сделать и я не знаю как.

{X}

Оливер выслушал его молча, не перебивая, не задавая вопросов и даже не реагируя. Периодически он смотрел на Барри, когда Аллен запинался или понижал голос, будто Куин пытался прочесть мысли по его лицу; чаще он смотрел на их руки: Барри пересел так, что его ладони, сложенные в молитвенном жесте, будто просьба о передышке, покоились между его коленями, обхваченные теплыми руками Оливера; и сквозь свой запутанный рассказ, когда Барри опускал взгляд, он спрашивал себя, сколько раз Куин держал его так — во всех смыслах, метафорических и нет; сколько раз он находил себя на отшибе, в мотеле на опушке глухого леса, где не было даже постоянного потока машин, и каждый раз Оливер был рядом, следовал за ним тенью, ангел-хранитель в черной коже с плохим характером и заряженными пистолетами; его ощущение Дома. Нора была собирательным образом; Оливер превращал ее в Дом в глубоком понимании этого слова. И когда Барри замолкает, в тишине, которую так и не нарушил ни единый звук, Оливер сидит напротив него неподвижно и тихо; и никакие мысли не отражаются на его лице; и Барри слишком напуган, чтобы настраиваться на его волну и угадывать, что творилось у него внутри, под маской спокойствия — он боится того, что уже знает ответ. Тишина нервирует его; он обводит взглядом верхушки деревьев и светлеющее небо, а потом, словно его взгляд тянется к Оливеру сам собой, опускает глаза; и Куин, будто почувствовав это, перехватывает его. И Барри видит его ответ раньше, чем слова прорезают прохладный воздух и немое молчание между ними; потому что он сам транслировал эти слова, он знал их, он баюкал их в своей пустой груди, сжатой слезами, пока Марк Мардон презирал и жалел его, стоя в двух шагах и целой бесконечности от него; он вынашивал зерно этих слов еще когда смотрел в испуганные глаза охранника в банке; он почувствовал их зарождение еще на складе, когда собственная жизнь обрушилась на него, разрывая его на части. Он знал эти слова все это время, транслировал их вокруг себя радиоволнами и импульсами, феромонами на коже, отравленным дыханием из его рта, будто языки пламени из пасти дракона; он знал и ненавидел их, и отрицал, и боялся, и понимал, что это единственный правильный путь, начинающийся с того, что они должны были быть озвучены. Оливер смотрит ему прямо в глаза: — Ты должен меня отпустить. Барри отдергивается от этих слов, его слов, будто от пощечины и отклоняется корпусом назад; его руки выскальзывают из ладоней Куина, и Аллен тут же обхватывает себя руками, будто пытаясь удержать себя от распада на части. Ладони Оливера ложатся на его колени; теплые даже через джинсу. — Нет, — резко возражает Барри. — Ты не понимаешь... — Барри, — перебивает его Оливер; мягко, буквально на выдохе, и Аллен замолкает; так голос Оливера всегда действовал на него. — Ты цепляешься за меня. Не надо. Барри качает головой и кусает губу. Оливер не сводит с него взгляд, но Аллен избегает встречать его; вместо этого он оглядывает верхушки деревьев, пустую дорогу и очертания собачьего приюта; и неподвижность застывшего вокруг них мира поднимает в нем тревогу, смешанную с нарастающим спокойствием: ему хочется паниковать, но в то же время он ощущает расползающуюся в его грудной клетке спокойную, тихую, ровную безмятежность, уверенность в том, что он знает, что должен сделать; и как бы он ни сопротивляется, как ни заставляет себя бунтовать, он уже знает, что это неизбежно. И тогда он выдыхает; и его выдох срывается. — Я не могу, — со стоном бормочет он; слезы наворачиваются на его уставшие, опухшие глаза и они ощущаются так, будто весят тонны. — Можно я останусь с тобой? Попроси меня остаться. Пожалуйста. Ты знаешь, что я не смогу тебя отпустить; это причина, по которой я здесь. — Да, — соглашается Оливер; его ладонь ложится на щеку Барри, и Аллен трется о нее легонько, будто кот. — Ты здесь из-за меня, но, Барри, это не твой мир. Это не то, кто ты есть. Ты должен вернуться домой. — Ты мой дом. И мы... мы можем сделать вид, что все так и должно быть. Этот мир идеален, я не хочу другой. Я не хочу мир без тебя. Оливер улыбается. Слабо и грустно; морщинки в уголках его глаз делают его взгляд как будто бы в два раза старше, словно у старика, повидавшего все странности, какие только можно встретить; его взгляд — с отеческой любовью, понимающий и сочувствующий, пронзает Барри холодным осознанием насквозь: он вспоминает, что уже видел у Оливера этот взгляд. Прямо перед тем, как отпустил его. Прямо перед его смертью. — Ты не можешь так со мной поступить, — бормочет Барри, отстраняясь от его руки. И неожиданно Оливер останавливает его. Вторая ладонь ложится на щеку Барри; он обхватывает лицо Аллена, разворачивая его к себе. Барри вздрагивает, как если бы его ударило током. А потом вдруг мир начинает оживать. В приюте через дорогу гавкнула собака, за ней еще одна; и их лай напугал птицу, сидевшую на ветке: она сорвалась с треснувшей ветки, громко хлопая крыльями, и полетела над пустой, покрытой пылью дорогой. Барри сделал осторожный вдох и обнаружил, что за ним не последовала колющая боль, изводившая его, как если бы его легкие были на износе от постоянного бегства и слез. — Все хорошо, — произносит Оливер и гладит его скулы подушечками больших пальцев. — Ты веришь мне? — Ты знаешь ответ. — Тогда ты знаешь, что все будет хорошо, если ты отпустишь меня. Ты должен вернуться домой и продолжать жить своей жизнью, настоящей жизнью, Барри. Той, ради которой я пожертвовал собой, — Барри пытается опустить голову, но Оливер удерживает его. — Верь мне. Я знал, что делаю. — Да, — едко отзывается Барри, — ты знал, что оставляешь меня одного и что я не справлюсь без тебя, — он кусает губу, жалея о своем резком тоне, и добавляет тихо, будто надеясь сгладить язвительность. — Я никогда не справлялся... — Ошибаешься, — Оливер заглядывает в его глаза. — Я всегда следовал за тобой, помнишь? Теперь ты должен перестать оглядываться через плечо. Возвращайся домой, Барри. Это не твой мир, он ненастоящий, ты знаешь это сам. Барри моргает и едва чувствует новые слезы на ощущавшихся онемевшими щеках. Оливер стирает их большими пальцами, как делал сотни тысяч раз, вытаскивая его из пустоты, а потом отстраняется и поднимается на ноги; и протягивает Барри руки. Аллен медлит, глядя на его раскрытые ладони; нерешительно он заставляет себя накрыть их своими руками, и Оливер помогает ему подняться со ступенек. От слабости и слез кружится голова; Барри подается к нему, по привычке пытаясь найти в нем безопасность и спокойствие, и чувствует, как руки Оливера ложатся на его спину. — Я ненавижу скучать, — бормочет Барри, утыкаясь носом в его шею. — Я никогда не был похож на тебя. Почему ты ждешь, что я смогу принимать такие же тяжелые решения, как ты? — Потому что я знаю тебя. Барри фыркает. Оливер прижимает его к себе; на несколько коротких мгновений Барри готов поклясться, что это самые крепкие объятия, настолько крепкие, что все его разбитые части встали на свои места. Возможно, думает он неожиданно, однажды они даже срастутся. — Не оглядывайся, — шепотом напоминает Оливер. Барри зажмуривается и затаивает дыхание, сдерживая слезы; и прячет лицо, как миллион раз прежде, в его плече. И все вокруг них снова погружается в уже знакомую тишину.

{X}

Щелк... щелк... щелк... Он щелкает зажигалкой, пытаясь подстроить ритм своего сердца под нее, чтобы научиться успокаивать пульс в такт щелчкам; и тогда бы у него получилось замедляться на одном месте и никуда больше не убегать. Огонь успокаивает его; Мик Рори, должно быть, все-таки был не таким уж и психопатом — в нем правда есть что-то гипнотизирующее. И в том, как языки пламени ползут по обрывку страницы из Книги Судьбы, пожирая их и роняя черный пепел на его толстовку, есть какая-то особая магия; что-то, что заставляет его сердце сжиматься, даже когда он кажется сам себе спокойным, перечитывая одну и ту же рукописную фразу в уголке страницы и глядя, как языки пламени подбираются к ней все ближе и ближе. «Оливер Куин жив.» И когда жар огня становится невыносимым, Барри вытягивает руку и позволяет горящему обрывку упасть на пол; и остатки страницы скручиваются на холодной плитке, будто в агонии, и чернеют у него на глазах; и имя Оливера исчезает, рассыпается в пепел, со всей историей, с целой другой жизнью, которая у него могла бы быть. У них обоих. Но, наверное, хэппи энды созданы только для фильмов и книг. И для людей, которые умеют не оглядываться назад.