Settled For a Ghost

Они возвращаются на склад самыми последними. Барри петляет по улицам, стараясь запутать следы, пока Мардон прикрывает его туманом и шквальным ветром такой силы, что он заглушает даже рев мотоцикла. — Мик сказал, вы разделились, — произносит Снарт, когда они появляются на складе; и его внимательный взгляд обшаривает Аллена и Мардона так, словно он пытается унюхать правду, будто ищейка. — Заметали следы, — отвечает Марк. Барри переглядывается с Оливером, приближаясь к столу; он быстро пробегается глазами по телу мужчины, чтобы убедиться, что внешне с ним все в порядке, а потом возвращается назад к лицу; и видит, как Оливер чуть хмурится. Аллен опускает глаза, останавливаясь рядом. Марк встает по другую руку от него. На столе лежат две спортивные сумки с расстегнутыми молниями, будто выпотрошенные животные. — Тест пройден? — спрашивает Снарт и пробегается взглядом по лицам остальных, останавливаясь на Барри; никто ничего не произносит. Барри догадывается, что отсутствие ответа — это уже ответ; он видит, что Шона старается не смотреть на них с Оливером; и что Снарт любопытствующе изучает Мардона; и самому ему только хочется убраться со склада поскорее и залечь в нору, на дно, подальше от шума и чужих глаз. — Признаюсь честно, — добавляет Лен; его голос переливается хитрой улыбкой, — у меня были сомнения насчет вас. — Взаимно, будь уверен, — огрызается Барри. Глаза Снарта вспыхивают весельем: — Я знаю. Так только интереснее. И Барри прокручивает его фразу в своей голове все то время, пока они уходят со склада; пока идут к своим мотоциклам; пока Оливер не хватает его за руку, останавливая, и сердце Барри трусливо сжимается. — Мне не хватало тебя на вылазке, — произносит Куин; за его напускной серьезностью кроется распутье осторожной проверки: или он улыбнется в ответ на флирт Барри, или он насторожится его молчанием. Барри смотрит в его глаза, заставляя себя отшутиться двусмысленной фразой, которая обеспечит его хорошим, горячим сексом; он кусает кончик языка и расплывается в улыбке, которую про себя клеймит фальшивой. — Меня, прикрывающего твою спину, или моего языка у тебя во рту тогда, когда нам нужно сваливать? — игриво спрашивает он. Оливер усмехается; его глаза сверкают, и его напряжение отступает. Барри чувствует себя так, будто его собственный язык раздвоен, как у змеи: одно дело играться с новой забавой, но совсем другое — это потерять контроль рядом с ней. Поцелуй ничего не значит. То, что он разделил сам момент бьющей в голову энергии с кем-то другим, ощущалось так, будто он предал Оливера. И он стыдится этого момента; стыдится того, как на несколько бесконечных мгновений Мардон заставил его почувствовать себя — потерянного в молочном тумане, существующего на адреналине, привлеченного запахом крови звереныша, пойманного чьими-то руками. Как будто он мог исчезнуть в этом тумане без следа, раствориться на атомы и стать частью холодной ночной улицы, но кто-то удержал его и сохранил ему целостность; и на бесконечность не было ничего, кроме тонких нитей этого кого-то, словно кукольника, тянущего его прочь от молочной неизвестности, будто Алису из Страны Чудес. — Особенно языка, — соглашается Куин и поднимает брови. — Надеюсь, твоя вылазка была повеселее моей. Барри прищуривается, перекидывая ногу через мотоцикл: — Хочешь послушать, как Мардон заводит меня? — Только если без деталей. — Ревнуешь? Оливер хмыкает: — Всегда.

{X}

И несколько дней в норе «заземляют» его; он больше не чувствует себя разрываемым на части. Потерянный между скомканным постельным бельем и потолком, разукрашенным фарами проезжающих мимо машин, с руками, запрокинутыми над головой, и утомленный жарой, он позволяет своему разуму пустовать, и мысли, которые вспыхивают в его голове, проносятся мимо так же, как свет фар — он не дает себе пускаться за ними следом; только смотрит, как они ускользают. Оливер спит рядом с ним. Или не спит, курит. Или не курит, пьет водку или кофе — бывает, что водку утром и кофе посреди ночи, потом наоборот; время не имеет значения. Когда он не спит, Барри игриво царапает его обнаженную грудь, привлекая к себе внимание. Когда он спит, Барри целует его позвонки и шрамы, беззвучно бормоча вещи, которые, он знал, заставляют Оливера замыкаться, потому что чувства — тяжелая тема; тяжелее водки утром и кофе вечером. Он бормочет их и замолкает, если дыхание Куина меняется, а потом прижимается щекой к его лопатке и позволяет своему разуму пустовать, прислушиваясь к тишине и гадая, когда его беззвучные слова больше не вернутся и будет безопасно просто снова дышать. Он «заземляется». Разрезанный на части ярким светом и глухой тишиной, ребячливо затыкающей его уши; он бросает свой якорь на скрипучем полу норы, пока кровать раскачивается под ним на беспокойных волнах, и ждет, что буря успокоится; все вернется в норму, их альянс с Роугс разорвется, чужаки больше не будут красть его поцелуи в темных подворотнях, окутанных волшебным туманом, будто со страниц «Алисы», и он будет чувствовать себя живым. Снова.

{X}

«Где Снарт?» Барри хмурится, проигрывая вопрос в своей голове уже, наверное, в миллионный раз. Это его голос; это звучит так, как будто он пытается вспомнить, но каждый раз, как вопрос тонет в тишине в его голове, вслед за ним не приходит больше ничего. Он чувствует себя так, как будто тянет ниточку, уходящую глубоко под гладкую темную поверхность воды, только чтобы обнаружить, что она оборвана. И все же, ему нужно вытянуть то, к чему она однажды — до того, как оборвалась — вела. Снарт замечает его взгляд. — Ты переключился с Марка на меня? — хмыкает он и кладет подбородок на переплетенные пальцы. — Имей в виду, мои стандарты повыше, чем у него. Барри закатывает глаза, но не отвечает. Марк и Оливер смотрят на него с разных сторон; в одном они теперь сходятся наверняка: Аллен ведет себя слишком странно. Он убеждает себя, что просто устал. Он скучает по вечерам, когда их с Оливером вылазки были спонтанными и импровизационными; он скучает по крови на белоснежных рубашках, усталости после гонки на мотоциклах и шотам, которые они опрокидывали в баре. Пока они готовятся к величайшему плану Снарта, он запрещает им высовывать нос на улицы, требуя затишья, чтобы одновременно насторожить и расслабить полицию; и из-за этого они теперь почти все время проводят в четырех стенах заброшенного склада. Чувствуя себя запертым в клетку, Барри лезет на стенку. Триггер Твинс никогда ничего не планируют в своих нападениях, но он не может сказать Оливеру, что подготовки Снарта убивают их самую суть — ведь это был его план; и ему нужно следовать, если они хотят убрать Роугс с улиц своего города. Это дикая природа, говорит себе Барри. Закон джунглей. Выживает только сильнейший, и нескольким хищникам не место на одной территории. Ее нужно отвоевать и закрепить за собой; и тогда больше никто не посмеет бросить ему вызов. И когда он перехватывает взгляд Оливера — кроме тех случаев, когда Куин подозревает, что Барри ведет себя слишком странно — Аллен знает наверняка, что они оба думают об этом. И они оба следуют плану.

{X}

В конечном счете, тест на доверие проходит только Мардон: пока Снарт из осторожности продолжает собирать их всех на складе, не рискуя раскрывать, где Роугс залегают на дно, он ненароком — или из тонко спланированной манипуляции, насколько тонкой она может быть у хищника, который соображает только в шаблонах «выследи-атакуй-подчини-убей» — упоминает Барри название мотеля, в котором он сейчас залегает на дно. Это название отзывается в голове Барри трелью птиц, поющих на рассвете: он помечает их с Оливером места для «игр в прятки» ассоциациями, которые первыми прорезают тишину, когда он тонет в себе: был мотель, в котором в тишине лаяли собаки, живущие в приюте рядом; мотель, в котором гремело железо, потому что краденые машины загоняли на склады и разбирали; мотель, в котором шумела вода, падающая с невысокого обрыва в реку, образуя маленький водопад — высотой с двухэтажный дом; и был, наконец, мотель, в котором пели птицы. Когда Мардон упоминает название, Барри вспоминает трель так ярко, что секунду-другую борется с собственным пересохшим языком, чтобы не попытаться насвистеть эту трель. Трель, которая держала его на поверхности реальности, когда он ускользал в такую глубину, что боялся сделать вдох, чтобы не захлебнуться галькой собственных воспоминаний — они годились для дна его вод, но не для того, чтобы лежать в них лицом вниз на самом дне и мечтать о том, чтобы вновь всплыть на поверхность. Оливер вытягивал его из таких моментов столько раз, что, если бы каждый был отмечен пулей, на нем бы уже не осталось чистой кожи от шрамов — не говоря уже о том, что он был бы изрешечен как вишневый пирог. И то, как Мардон задерживает на нем взгляд, прежде чем они с Роугс разъезжаются в разные стороны, не оставляет Барри никаких сомнений в его завуалированном приглашении. И Аллен улыбается ему своей самой невинной и нежной улыбкой на прощание, еще не зная наверняка, правда ли они прощаются, но чувствуя сладкое ощущение собственных когтей, впивающихся в тушу мыши, которой еще рано умирать — только не сейчас, когда кошка вошла во вкус игры. В конце концов, он может принять приглашение или потомить его еще немного, но факт остается фактом: название мотеля оседает на языке Барри горько-сладким вкусом из воспоминаний о джин-тонике, который он опрокидывал в себя в маленьком баре; и он точно знает, что эта карта дает ему в их с Мардоном блэкджеке.

{X}

Опираясь на перила, Марк Мардон смотрит со второго этажа, как Барри паркует мотоцикл на старой плитке, выстилающей собой маленькую площадку для парковки перед непримечательным мотелем, гордым тем, что хозяйскому поместью за пристройкой мотеля стукнула уже сотня лет. Барри помнит, как сидел на подоконнике в их с Оливером номере и мечтал, что они будут жить в таком поместье, держать свой собственный мотель и никогда не задавать вопросов постояльцам, приезжающим посреди ночи на машинах с окровавленными бамперами. Стаскивая платок с лица на шею, Барри несколько мгновений медлит, опираясь локтями на руль мотоцикла, пока неторопливо стягивает перчатки. Не сводя с Мардона взгляд, он кусает пальцы перчатки и тянет ее зубами, а потом выпрямляется и убирает ее в карман куртки. Марк усмехается и делает большой глоток из своего стакана. Времени — немного за полночь; он думает, что его собственная охота увенчалась успехом, раз мышь сама бредет к нему в логово. Но Барри все еще ощущает на своих губах горящий поцелуй Оливера, пожелание удачи на прощание, когда он отправлял своего тигренка быть послушным домашним котиком на одну ночь и не выпускать когти, пока его лапы не подберутся достаточно близко к сердцу, чтобы удар был быстрым и смертельным — так Оливер всегда учил его охотиться. Повернув голову, Марк смотрит, как Барри поднимается по лестнице на второй этаж и уверенно приближается к нему; половицы скрипят под каблуками его ботинок. — Проблемы со сном? — спрашивает Аллен, подходя; его взгляд перескакивает на стакан в руках Мардона. Марк хмыкает: — А что, хочешь спеть мне колыбельную? Барри опирается на перила, не сводя с него взгляд: — Зависит от того, сможешь ли ты выжать из меня хотя бы звук. Мардон с ухмылкой делает глоток из стакана и протягивает его Барри: — Сучоныш, — он смотрит, как Аллен допивает портвейн, откидывая голову и морщась с непривычного вкуса, и адамово яблоко подпрыгивает в его горле. — Ночь долгая, знаешь ли. — Да, — Барри ставит стакан на перила и смотрит на него; его глаза сверкают. — Знаю.

{X}

— Так что у тебя за отношения с твоим дружком? — спрашивает Мардон, откидываясь на подушки и закручивая металлическую крышечку на бутылке портвейна. Барри хмыкает, услышав любопытство в его голосе: этот вопрос крутился у него на языке уже долгое время. Он смакует паузу перед своим ответом. — Свободные отношения, — отвечает он наконец, зная, что все равно не сможет объяснить это Мардону, но не в состоянии лишить себя удовольствия говорить о том, насколько они с Оливером отличались от обычных парочек во всем. И в самом деле, Триггер Твинс — это больше, чем каждый из них по отдельности. Стоит напоминать себе об этом почаще. — Как это работает? Ты просто спишь с кем хочешь, пока он ждет тебя где-то там? — Так и работает, — Барри кусает губу, чтобы не улыбнуться. — И он тоже спит с кем хочет. Он не видит лицо Мардона, но хорошо представляет себе его недоумение: оно как будто бы ползет по воздуху, наполняет собой комнату. Аллен спрашивает себя, что будет, если он прямо сейчас закурит и дым поднимется к детектору дыма — смоет ли оно чужое непонимание со стен и его кожи; омоет ли его и заставит ли вернуться домой, в нору? Домой. — И зачем вам это? Что это дает? — Удовольствие, — отвечает Барри, снимая тающее слово со своего языка. — Искринку в отношениях. Ревность подогревает кровь... — он потягивается, не открывая глаз, и выгибается в спине; и ему не нужно видеть, чтобы знать, что Марк смотрит на него: Барри ощущает его горящий взгляд на своем теле. — И делает секс лучше. Меня всегда другие только раздразнивают... Мардон фыркает; Барри слышит, как он шумно выдыхает через нос, и догадывается, что это зачатки злости. Он кусает щеку, чтобы не улыбнуться. — И что происходит, когда тебе надоедает играть? — в голосе Мардона звучит плохо скрытая угрюмость; его хулиганское веселье как будто бы в одночасье смыло. — Ты просто бросаешь? — Когда как... Не все любят отпускать легко. Мы крутимся в опасной среде и я всегда выбираю хищников покрупнее. От кого-то удается уйти, от кого-то приходится убегать и никогда не оглядываться. Оливер... защищает меня. — В каком плане? Барри поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и не может сдержать улыбку: — В том, о котором ты подумал. Марк чувствует, как неприятное подозрение ползет холодком вверх по его спине. — Хочешь сказать, он убивал? — Не всех. В основном хватает угроз. Просто были... опасные отношения, — улыбка Барри меркнет. — Я позволил ему слишком много и не сразу понял, что это ловушка, а он не захотел меня отпускать. У меня остался шрам, — он касается пальцами кожи над своей ключицей; взгляд Мардона перепрыгивает туда. — Оливер свернул ему шею. — И ты все равно продолжаешь лезть в самое пекло? — Марк хмурится. — Зачем? Кроме того, что ты психопат, заводящийся от чужой агрессии. Губы Барри на мгновение растягиваются в широкой улыбке; эта улыбка оживляет его лицо и делает его таким красивым и юным в полутьме мотеля, что через несколько, когда она гаснет и огонек исчезает из его глаз, он выглядит мертвым, будто восковая кукла. Марка бросает в жар от этой перемены. — Из-за темноты внутри, — отвечает Аллен тихо. — Я не умею ее контролировать. Это как держать зверя на привязи, а потом отпустить его. Это восхищает — видеть, как он сносит и крушит все на своем пути, но потом он обращается на тебя, потому что не чувствует в тебе хозяина. Я не знаю, как ее приручить, — он отворачивается, глядя в потолок; по тому, как он моргает, Марку кажется, будто он сейчас заплачет, но в его голосе, как Мардон ни прислушивается, он не слышит ни одной дрогнувшей нотки. — Мне кажется, что другие могут... а потом я начинаю сопротивляться их подавлению и отталкиваю. Марк молчит; пауза затягивается и он чувствует себя так, будто Аллен ждет его ответа, но он ничего не соображает во всей этой психологической херне — у него никогда не было ни сил, ни времени, ни ума копаться в себе и разбираться, чей там голосок говорит ему сломать тому парню руку или вычистить кассу в этом магазине; он просто повинуется инстинкту, ни о чем не думает и вполне себе сносно живет. Ему хочется сказать, что парнишка ведет себя как человек с совестью и моралью, отсюда и парадоксы, но он знает, что это последнее, что Аллен хочет услышать — для него и его репутации как половины психопатов, разносящих город на постоянной основе, фраза "у вас честь и мораль" будет сродни психиатрическому диагнозу. — А твой дружок? — спрашивает он наконец чуть хрипло и делает еще глоток из своей бутылки, чтобы промочить горло. — Он ее приручил. Он говорит мне не бояться и просто следовать, но у меня не получается. Если даже она не набрасывается на меня, я все равно чувствую себя, будто что-то не так... А потом мы залегаем на дно, в нору, или в один из таких мотелей и я лезу на стены, потому что не знаю, что мне сделать, чтобы стало легче. На минуту они оба замолкают; Барри смотрит в потолок немигающим взглядом, а Мардон разглядывает его, пытаясь угадать, о чем он думает. Он не знает, что толкнуло парнишку на исповедь; даже несмотря на свою низкую эмпатию, он чувствует, что это настроение точно нельзя назвать настраивающим на секс; и все же он ставит бутылку на пол и подается вперед, к лежащему поперек кровати мальчишке — юному и прекрасному даже в своих неясных сомнениях. Марк нависает на ним; Барри смотрит на него из-под ресниц. — Положим, я знаю, как помочь тебе на пару часов, — произносит он. — Если, конечно, ты не собирался выскользнуть из моих лап и убежать. Барри сдерживает улыбку: — Пока нет, — и тут же вдруг в его голосе прорезаются заигрывающие нотки. — А что, ты бы отпустил меня? Мардон не отвечает. Он наклоняется и целует его; и хотя он не читает язык тела и особо не разбирается в людях, по тому, как руки Барри обвиваются вокруг его шеи, он знает наверняка, что мальчишка уже не думает о своем вопросе и о том, что он не ответил.

{X}

«Я ненавижу тебя!» Барри вздрагивает так, как будто слышит свист плети, рассекающей воздух; он затаивает дыхание в ожидании удара, который обрушится вслед за ней, и чувствует, как напрягается его спина. Вода из выключенного протекающего крана быстро-быстро капает в ванну; Барри считает капли. Это голос Марка — в его голове; живой, яркий, наполненный яростью; такой, что Барри насквозь пронзает острая боль, которую он слышит. Может, он болен? Может, это часть его галлюцинаций — воспринимать мир так, как будто это все уже происходило с ним; жить в бесконечном дежавю и в погоне за воспоминаниями, которые он не может восстановить? Потому что их нет? Его мозг просто запутался; он просто запутался и устал сам; и сходит с ума. Да, он сходит с ума. Он насчитывает шестьдесят капель и останавливается. Шестьдесят капель, шестьдесят секунд, шестьдесят ударов сердца; даже если это разные ритмы, он может притвориться, что его сердце — спокойно; за минуту в холодной ванне без воды он — не замерз; кран — не протекает, а ждет, что его снова откроют. Вода течет с его мокрых волос на лицо; он обнимает свои колени и кладет на них подбородок. Все хорошо, он просто сходит с ума.

{X}

— Как мальчишка? — вкрадчиво спрашивает Снарт, когда Мардон появляется на складе. На секунду-другую Марк забывается; он думает о том, что Лен магически пронюхал о том, что Барри ночевал у него, несмотря на все предостережения по поводу сохранения их личных территорий в тайне. И только после этих пары секунд он вспоминает, что Снарт спрашивает его об этом, потому что не мог спросить раньше — Барри крутится рядом с ним со своими кошачьими повадками и острыми рефлексами, внимательный и любопытный; и осторожность никогда не бывает лишней, если ты растешь с волками, будто Маугли. — Теперь тебе и подробностей хочется? — хмыкает Мардон. Губы Снарта растягиваются в усмешке: — Ты знаешь, я предпочитаю пробовать сам и не доверять чужому мнению. Как он себя ведет? У Марка на языке крутится ироничный ответ про постель, но он проглатывает его; и на смену ему горьким вкусом приходит воспоминание из мотеля, о кукольно-восковом мальчике на его постели, до пугающего ранимом и беззащитным в своих неразборчивых страхах. Уголок губ Мардона слабо дергается; воспоминание еще даже не растаяло перед его глазами, а он уже знает, что не расскажет о перемене в поведении Барри — только не для того, чтобы любопытствующая когтистая лапа Снарта вскрыла его по живому, будто маленькую птичку. И собственное рыцарство кажется ему забродившим, отталкивающим и кислым, но есть что-то странное в этом вкусе; что-то отдаленно знакомое — будто концепт о чести, который однажды уже был ему знаком. Может, и вправду был? — Ничего необычного, — пожимает плечами Мардон. — Выпускает когти и забавляется этим. — Когда вы застряли после ограбления... — Он чуть не подцепил хвост, — фыркает Мардон. — Вдвоем, может, они и стоят чего-то; по отдельности это, как ты любишь говорить, фарс. Снарт хмыкает и склоняет голову набок. — Посмотрим, — задумчиво произносит он. — Никогда не недооценивай своих врагов; знай их слабости. Марк не отвечает; речи Снарта всегда казались ему слишком туманными для буквальных ситуаций. Он думает о мальчике на своей постели. А потом воспоминание рассеивается и он уже не думает ни о чем.

{X}

Шона перехватывает его взгляд, когда они с Оливером приезжают на склад, и сразу же отводит его, заставляя Барри мысленно усмехнуться: она все еще настороже, все еще не доверяет и боится сделать лишний шаг в их присутствии; и это самая взаимная линия отношений в команде. Рори плевать на них; Рори просто хочет свою часть сделки. Снарт следует девизу "держи своих врагов ближе". Мардон... А вот Мардон другая история. Барри улыбается ему, не заботясь о том, кто из остальных увидит и растолкует эту его улыбку; он улыбается ему с намеком об их ночи, с воспоминанием об их прощальном поцелуе на рассвете, когда он сидел на мотоцикле, надевая кожаные перчатки, и Марк целовал его, обхватив его лицо ладонями, потому что ночь кончилась слишком быстро и унесла с собой магическую полуночную атмосферу в маленькой комнатёнке с потертыми обоями. Барри улыбается ему, и улыбка затрагивает его глаза — они сверкают; он красивый, молодой, чудесный мальчик с повадками рыси, который хочет купаться в чужом обожании, править чужой агрессией и упиваться чужой властью, пока не выцарапает ее всю себе — и тогда он уйдет прямо по этим свежим, кровоточащим ранам в никуда, искать новую жертву; потому что только так мальчики вроде него, с повадками рыси, живут и чувствуют себя живыми. Марк застывает на мгновение; эта улыбка задевает его — будто удар одной из подвластных ему молний, обернувшаяся против него; он знает, что совершает столько ошибок каждым своим шагом в эту западню, что они гремят за его спиной, будто привязанные к его хвосту консервные банки; и его даже не пугает этот шум. Когда Барри отворачивается и Снарт собирает команду у стола для обсуждения плана и подготовки, Аллен ловит на себе взгляд Баэз. Он изменился — недоброжелательность смешалась с настороженностью, как если бы она разглядела в нем что-то, чего не видела раньше. Но Барри плевать на ее подозрения, ее чувства и на нее саму. Он чувствует себя живым и не может насладиться этим.

{X}

И уже через несколько часов его рвет на части так сильно, что он жалеет о том, что чувствовал себя живым; лучше бы его пристрелили при одном из ограблений, как лицо зла и паразита, питающегося энергией города, чем его бы рвало на темной улице за мусорными баками, и собственный живот бы ощущался вспоротым, как если бы все его игривые хищники разом вернулись по его душу. Он опирается на стену, пытаясь выпрямиться без очередного приступа боли, и оттирает пот со своего лба; его рука дрожит. Он смотрит на свои пальцы и капли влаги на черной коже, а потом переворачивает ее ладонью вверх. Его ладонь покрыта кровью. Невозможно спутать даже с тем, как красный сливается с черным; он смотрит на свою руку, моргает и смотрит, не мигая, еще минуту, но кровь не исчезает. Он опускает взгляд на свою одежду, осторожно раздвигает куртку кончиками пальцев и оглядывает себя, пытаясь понять, не поранился ли он где-то и не заметил этого, но его одежда чиста; белоснежная футболка не покрыта ни единым пятнышком. Тогда он медленно переворачивает руку ладонью вниз. Там, где были капли его пота, теперь тоже кровь. Он прислоняется дрожащим плечом к стене заброшенного дома, а потом прижимается к ней спиной и сползает по ней вниз на подгибающихся, слабых коленях, не в силах отвести взгляда от своих рук: вторая его ладонь тоже покрыта кровью. Тоже с двух сторон. Откуда эта кровь? Его мозг лихорадочно работает, пытаясь восстановить день; может, он отключился и убил кого-то? Может, в баки выбросили труп, а он оперся на него? Может, это галлюцинации? Может. Это. Галлюцинации? И тогда он вспоминает: рыжеволосая женщина, умирающая на его руках, с блестящим от слез лицом; рукоять ножа, испачканного кровью, лежит рядом с ней на ковре, пока Барри держит ее — испуганно, но крепко, вцепившись, будто ребенок, в ее руки, чтобы только не дать ей исчезнуть; и ее стеклянный взгляд устремлен в одну точку. Он не знает, кто это, но ее смерть наполняет его такой черной болью, что все внутри него содрогается снова, и его желудок сворачивается в тугой спазм — как будто пытается переварить бритвенные лезвия. — Что со мной происходит?! — в отчаянии кричит Барри и бьет кулаком по мусорному баку; грохот пугает ворону, и та улетает, громко взмахивая крыльями. Воспоминание рассеивается; Аллен закрывает лицо дрожащими руками, вытирая слезы, а потом, опомнившись, испуганно отдергивает руки. Его перчатки чисты. Ни капли крови. И на всей улице вокруг него безжизненная тишина.

{X}

День Икс назначен на конец месяца, но Снарт не называет им число — только мельком оговаривается, что его информатор знает, когда будет инкассация и предупредит, если что-то пойдет не по плану; и его скрытность заставляет Барри думать, что тест на доверие был чем угодно, кроме теста на доверие: в конце концов, это не наладило отношения между двумя командами совсем. Баэз остерегалась их. Рори презирал. Сам Снарт как будто бы пытался соревноваться с ними. Оливер держал все чувства под контролем, потому что это было частью их плана. Не изменилось ничего. Кроме Барри и Марка. И каждый раз, когда Барри перехватывал его взгляд, он чувствовал эту перемену; и он боялся ее так, как звери боятся огня — потому что он разрушительный, он обжигает, он яркий и он поглощает все на своем пути. Он сопротивлялся и ощетинивался, когда ощущал, как что-то внутри него слабо напрягалось, если Марк оказывался на шаг ближе к нему или проходил вплотную за спиной; он боялся и ненавидел этот страх. И чувствовал потом, сидя в тишине и одиночестве, как его нервы натянуты и рвутся одна за другой, потому что эта борьба отнимает все его силы, а он и без нее сходит с ума.

{X}

«А где Снарт?» «Мне жаль, что мы не сказали тебе раньше, Барри...» «Что случилось?» «Он пожертвовал собой. Спас нас всех.»

{X}

Барри неотрывно смотрит через бар на столик Роугс; он делает это так долго, что перехватывает по очереди взгляд каждого из них, и, в конце концов, не выдержав, Оливер накрывает его руку на столе своей и сжимает ладонь. Его крепкая хватка вырывает Барри из загипнотизированного состояния. Он дергает свою руку и недоуменно поднимает взгляд на Куина, когда тот удерживает ее. — Что-то интересное? — спрашивает тот. Барри поджимает губы, услышав прохладный тон его голоса, а потом слабо качает головой и опускает глаза. — Потерялся в мыслях. — Расскажи. Барри дергает руку снова: — Они неинтересные, — он чуть сжимает зубы; Оливер не пускает его. — И они не касаются Мардона. На мгновение, будто услышав свою фамилию даже на расстоянии, разделявшем их, через шум голосов и фоновую музыку, Марк оборачивается, и Барри смотрит на него, но его глаза тут же, будто магнитом, тянет к себе Снарт; Барри смотрит на его профиль и чувствует, как сводит желудок: что с ним происходит? Это воспоминание, этот голос и тот факт, что Леонард сидит в нескольких метрах от него за другим столиком целёхонький — как это все объяснить? Как далеко простирается его сумасшествие и сколько еще странных вещей произойдет, прежде чем он окончательно свихнется?

{X}

В буквальное мгновение ока Шона переносит Барри на другой конец склада и на несколько секунд он стоит, уставившись перед собой широко распахнутыми глазами, боясь даже выдохнуть: все его органы сжимаются в его теле и ему кажется, будто его сейчас вырвет. Роугс наблюдают с любопытством за его реакцией. — Ха! — хмыкает Мардон. — В первый раз всегда смешно. Видел бы ты свое лицо. — Вау, — выдыхает Барри, пока Шона держит его за плечо, будто боясь, что он упадет без ее поддержки. Оливер, который уже ощутил на себе ее способности в ночь теста на доверие, поднимает брови с едва сдерживаемой улыбкой. — Черт, это... странно. — Пока фокус внимания на вас, мы выбираемся из здания, и Шона забирает вас, — произносит Снарт, опираясь на стол с чертежами банка. — Она может переносить людей только в поле зрения; вам нужно убраться раньше, чем они используют световые гранаты или дымовые шашки. — Не осмелятся при заложниках, — возражает Оливер. — Не когда речь о нас, — вставляет Мардон; он практически никогда ничего не говорит Куину, и сейчас даже Лен поднимает брови, услышав его голос. Оливер держит лицо непроницаемым. — Как только они узнают, что мы замешаны, их первой попыткой будет убрать Шону и меня. Она вытаскивает вас; я обеспечиваю отступление. — Нам нужно знать, кто твой информатор, — говорит Куин, переводя взгляд на Снарта. — Чтобы мы случайно его не убили. Лен раздумывает об этом несколько секунд. — Доверь заботу об этом мне, — наконец отвечает он, сверкая глазами; Барри хмыкает: тест на доверие так никто и не прошел. — Мой информатор не будет среди заложников. Пока они разговаривают, Барри поворачивает голову к стоящей рядом Шоне. Она кажется ему хрупкой и маленькой; если бы он не узнал ее получше, он бы думал о ней как о просто попавшей в неудачную компанию девчонке. Ее ничего с ними не связывает; она не гонится за ражем и охотой, не защищает территорию, не переходит дорогу хищникам и даже не ищет больших и легких денег. Он спрашивает себя, что может связывать ее с Роугс, когда она, почувствовав или заметив его взгляд, поворачивает голову и недоброжелательно смотрит на него. — Даже не думай перепрыгнуть с Марка на меня, — отвечает она словно бы даже брезгливо. — Я умнее. Барри хмыкает; уголок его губ растягивается в полуулыбке, и она смотрит на нее так, словно ожидает, что у него покажутся клыки. — Ты не мой типаж. Просто интересно... что ты нашла в Роугс? Ты не выглядишь как человек, который нашел свое место. — Не твое ёбаное дело, — огрызается она. — А вот это делает тебя похожей на Марка, — Барри поднимает брови. — Пошел ты нахер, — словно только что вспомнив, что она все еще держит его плечо, Шона отталкивает его руку от себя; толчок слабый, но Барри знает, что, если бы она по-настоящему хотела драться, она бы составила ему неплохую конкуренцию в своей ярости. — Кто точно не нашел свое место, так это ты. Что с тобой не так? — она повышает голос и это привлекает внимание остальных. — Я наводила о тебе справки; ты хоть представляешь, какой длины за тобой хвост из сломанных жизней и трупов? — Мне не нужны лекции о морали от воровки, застрявшей в команде своего бывшего! — взрывается Барри. — Ты ломаешь все, к чему прикасаешься! — Шона переходит на крик. — Я не хочу видеть тебя в этой команде, ты потянешь нас всех на дно за собой! Тебе здесь не место! — Шона! — одергивает ее Снарт. — Барри, — твердо произносит Оливер. Барри выдыхает с яростью и, выдержав взгляд Баэз на несколько секунд, отворачивается к нему; Шона же, не взглянув ни на кого, раздраженно фыркает и разворачивается на каблуках; и стук ее твердых уверенных шагов еще несколько мгновений стоит у Барри в ушах в наступившей тишине. Ее слова остро царапают его изнутри; он передергивает плечами, будто надеясь стряхнуть их, и медленно подходит к Роугс и Оливеру. — Не надо было вмешиваться, — говорит Мик, делая глоток пива. — Я бы посмотрел, как она надерет ему зад. Когда Аллен подходит, Снарт задерживает на нем взгляд, а потом смотрит на чертежи и начинает говорить — как ни в чем не бывало, словно его и не перебивали; и этот контраст спокойствия заставляет Барри остыть и переключиться против воли — он думает о том, что это все выглядит так, как будто бы Снарт на самом деле не здесь; может, он иллюзия или групповая галлюцинация. Ведь он должен быть мертв. А он говорит так, словно его и не перебивали. Как будто он из другого мира.