Небесная причуда

От третьего лица

      Венди который день ходила в свое агентство. Было почему-то много дел, Клык не справлялся с объемом. Все это из-за повышенной активности Паранормального Фронта Освобождения и Лиги злодеев. В один из таких загруженных дней вечером к ней подошел один из сотрудников ее геройского офиса. Венди не сомневалась в нём, как и в любом из своих подчиненных. Но он не был из клана Сугавара. Он был одним из тех людей с причудой мутационного типа, которые работали на агентство. Однако в компании они никогда не сталкивались с предвзятостью народа из-за внешности. Как это было с другими не-героями. Он был молчаливый, спокойный, исполнительный. Именно поэтому она, не чувствуя подвоха, пошла с ним в архив, когда он в беспокойством сказал ей, что есть несостыковки с некоторыми документами, и ей нужно было посмотреть их лично, так как Клык был занят патрулированием. Всё казалось безопасным. Пока он не повернулся внезапно к ней на расстоянии вытянутой руки и не нажал на курок.       Выстрел. Острая боль в животе. И пустота.       Пуля блокировала её причуду. Не просто удар — полное отключение связи с воздухом, с миром. Будто сердце вырвали и оставили только оболочку. Она упала, теряя сознание, чувствуя, как её подхватывают чужие руки. Неужели еще остались пули из крови Эри?

***

      Сознание вернулось в темноте. Связанные руки. Грубые верёвки, натирающие запястья. Комната — пустая, бетонная, лишённая света и надежды. Стало страшно от невозможности почувствовать окружение, Венди словно стала слепым котенком без своей причуды. Больше нет того теплого ветерка, который подсказывал, что находится рядом. Больше нет той бесстрашной уверенности, что ей все по плечу.       Злодей пришел не сразу. Сначала была тишина — вязкая, предательская. Потом дверь открылась. Он вошёл, будто домой. Лёгкая походка. Улыбка, будто они старые друзья. Только глаза — холоднее льда. Даром его причуда - синее пламя. — Надо было быть осторожнее, певчая пташка, — усмехнулся Даби. — Слишком громко поёшь.       Он сел рядом, не прикасаясь. Смотрел долго и слишком внимательно. — Венди, Венди, — голос, будто ласковый, почти певучий. — Такая хрупкая… и такая неудобная.       Руки ее связаны, тело обмякшее от боли, сознание всё ещё не собрано в кучу. Он ходит кругами, приближается. Смотрит — изучает. — Ты же слышишь ложь, да? — спрашивает он, как будто интимно. — Интересно… а ты слышала, когда он тебе врал?       Венди не проронила ни звука. Но глаза ее расширились от осознания. - Думала, я не пойму? Это эти тупоголовые злодеи ничего не поймут из ваших сладких речей с Ястребом, но я - другое дело, не ставьте меня в один ряд.       Тойя склоняется ближе. В нос ударил запах пепла, кожи, серы. В глазах — голод. Но не просто ярость. Интерес. Одержимость. От этого взгляда стало страшнее. — Ты слишком много знаешь, маленькая птичка. И слишком… красивая, - он омерзительно облизнулся. - Героям как всегда достается все самое лучшее, да?       Даби не торопился. Наслаждался страхом, тишиной, её слабостью. — Ты думала, что свет всегда побеждает? — прошептал он, наклоняясь. Его пальцы скользнули по щеке. — Нет, Венди. Свет выгорает. Особенно под моими руками.       Руки его оказались слишком близко. Ладонь потянулась к лицу, к шее, останавливается на ключице на секунду, затем спускается чуть ниже. Венди тяжело задышала, покрываясь мурашками. И в этот момент она почувствовала пульсацию его кожи, жар — синяя вспышка. Обожжённая плоть, мгновенная боль. Девушка закричала. Он оставил свою метку - отпечаток своей руки.       Он склоняется ближе, почти касаясь губами уха: — Пока только прикосновения. В следующий раз… может быть больше.       Он исчезает. Оставляет ее на холодном полу, с этой меткой, как клеймом. Ключицу жгло, по краям потекла кровь, которая, казалось, вскипела от сильного жара.       Венди не смогла бы сказать, сколько прошло времени прежде чем Даби вернулся. Боль не давала ей потерять сознание. Без причуды она чувствовала себя беспомощным котенком. Что происходит? Почему все не так, как должно быть? Почему Даби совсем не похож на канонного себя? Ответов на эти вопросы она не знала. Лишь приняла более удобную позицию у стены, насколько это возможно было со связанными руками и ногами. Нужен был план, но парень вернулся быстро.       Не увидев девушку на оставленном месте, злодей на секунду замешкался, пока не включил свет и не нашел пропажу. — Знаешь, — раздался ленивый голос, — я даже немного разочарован. Думал, ты задерешься. Устроишь спектакль. А ты просто… сидишь. — Я наблюдаю, — хрипло ответила она. Голос звучал тише, чем ей хотелось, но он прозвучал. — Жду, когда ты ошибешься.       Даби усмехнулся. Не весело, не злобно — почти устало. Он подошёл ближе. Остановился прямо перед ней. Его запах — гарь, кожа, пепел — резал ноздри. — Тебя почему-то боятся, — прошептал он, наклоняясь ближе, почти касаясь её щекой. — Хотя ты всего лишь девочка. Певица. Маленькая фея, которую нужно посадить в клетку и смотреть, как свет в глазах тускнеет.       Венди отвела взгляд. Не от страха. От презрения. — А ты всего лишь трус, — сказала она тихо, — который не может вынести, что его забыли. Ты сам себя уничтожил, и теперь хочешь уничтожить всё вокруг.       Тишина. Тяжёлая, как порох перед взрывом. Он молчал долго. Потом — резкий хлопок ладони о стену рядом с её головой. Но он не тронул её. Пока. — Ты пожалеешь об этом тоне, — выдохнул он. — Прямо сейчас. - И что ты сделаешь? Ударишь меня? - зло выплюнула Сугавара, скрывая дрожь. И когда злодей похотливо ухмыльнулся, она поняла, что надо было держать язык за зубами.

***

От лица Ястреба

      Я знал, что что-то не так, ещё до звонка Клыка. Когда её не оказалось в агентстве — ни на связи, ни по маршруту — всё во мне сжалось. Мою Венди потеряли в ее же агентстве.       Что-то несло меня в мой офис. Мне казалось, что я должен быть у себя. Я летел туда, не чувствуя ветра. Не дыша. Окно открыто. Свет отключен. На полу лежит тело, но я понял, что это моя любимая, только будто просто уснула. Слишком тихо. — Венди… — подойдя ближе, мой голос сорвался. Это был не Ястреб. Это был Кейго. Просто человек.       Я подбежал. На секунду забыл, что за нами следят. Что меня могут слушать. Я забыл всё. Важна была только она. Её кожа — холодная. Но она жива. Глаза приоткрыты. Веки дрожат. Одежда, в которой она была, разорвана, местами открывая грудь в синяках, бедра в кровоподтеках, разбитые губы и висок. Руки связаны, волосы растрепаны.       Я обнял её. Осторожно, не как герой. Как… как мужчина, который не справился. Который не успел. — Я здесь, — прошептал я. — Прости. Прости, что не спас.       Она не ответила. Она была без сознания. Но она дышала, и этого хватило.       Потом я увидел ожог. Ладонь. Прожжённая кожа — почти у сердца. Намеренно. Даби. Он оставил это для меня. Предупреждение. Насмешка. Угроза. Он все понял. Теперь нет смысла шифроваться. Я сжал кулаки. Боль прожгла грудь. Но я не отпустил её. — Я найду его, — сказал я себе, ей, миру.       Она дышала. Слабо, но ровно. Я накрыл её крылом. Теперь она не одна.

***

От лица Венди

      Свет… слишком яркий. Воздух — стерильный. Запах капельницы, антисептика, влажных простыней и чужого страха. Боль — фоном. Где-то в животе. В груди. Жжение между ног. Под кожей, как будто туда вбили гвоздь. Я знаю, что жива. Но тело не слушается. Голос — исчез.       Я пытаюсь что-то сказать. Просто выдохнуть. Позвать. Вскрикнуть. Ничего. Тишина внутри — глухая, вязкая. Как будто кто-то схватил меня за горло и не отпускает. Руки Даби все еще чувствуются на мне, будто он... продолжает делать это. Воспоминание накатывают с болезненной силой. То, как меня трогали его руки там, где я не хочу. То, как я не в силах вырваться кричу и мне затыкают рот пощечиной. То, как меня бьют каждый раз, когда я пытаюсь издать хоть какой-то звук, когда мне больно, когда меня насилуют с извращенным удовольствием, с желанием причинить боль. Все это ощущается чем-то липким на моем теле. Не могу вздохнуть полной грудью. Накатывает паника, я зажмуриваюсь. Пытаюсь отвлечься.       Кто-то рядом дышит. Громко. Рвано. Почти зло. — Ты, блядь, как всегда. Даже в отключке умудряешься заставлять всех нервничать, — говорит он, и я узнаю голос. Бакуго.       Он сидит, полубоком ко мне. Плечи напряжены. Кулаки — белые от усилия. Но он здесь. — Думал, что не очнёшься, — он выдыхает, устало. — Они сказали, ты… среагировала плохо. Не телом — головой. Исцеляющая девочка не стала применять на тебе свою причуду, так как ты была нестабильна.       Он замолкает. Я моргаю — медленно, как будто сквозь воду. Снова воспоминания, снова я там, в грязном помещении. Кацуки замечает это и резко смотрит на меня. Он вскакивает и берёт мою руку. Сильно, но не больно. Его ладонь — тёплая. Живая. Горячая, но не такая, как у него. — Эй. Ты здесь. Слышишь? — Он наклоняется ближе. — Никто тебя больше не тронет. Пока я рядом — никто, Венди.       Он зовёт меня по имени. Не «Чешуйчатая». Не «дура». Просто — Венди. Я хочу кивнуть. Хочу — хоть что-то. Но даже это не могу.       Он замечает это. Молчит. Только чуть крепче сжимает мою руку. — Нормально. Нормально… — Он бормочет, скорее себе, чем мне. — Тебя нашли. Ты в безопасности. Ты… ты молодец.       Он сжимает мою ладонь чуть крепче. Осторожно. Как будто я могу рассыпаться. — Я бы их всех взорвал, — рычит он тихо. — Каждого, кто был там. Каждый, кто… кто до тебя дотронулся.       Веки мои дрожат, но слез нет, они не идут, как бы я не хотела. — Всё, всё, не надо… — Он встаёт. Садится ближе. Почти прижимается плечом. — Не надо говорить. Не сейчас. Просто слушай. Ты не сломалась, — тихо говорит он. — Даже если тебе так кажется. Просто… отдохни. Я посижу.       И он остаётся. Не уходит, не задаёт вопросов. Не требует слов. Просто сидит рядом, как броня. Без слов. Без драм. И это… это, чёрт возьми, значит всё.

***

      В голове — будто замкнуло. В груди — пусто. Рот — закрыт, как будто там замок. Как будто если я выдам хоть звук, вырвется нечто, что невозможно будет собрать обратно. Мой взрывной друг рядом. Не уходит. Просто держит за руку. Просто дышит рядом, громко и хрипло, как будто ему тоже больно. И это — спасает, отвлекает от тяжелых мыслей.       Щелчок двери. Тихий, почти неловкий. Кто-то вошёл. Бакуго вскидывает голову. — Что? — рычит он, не оборачиваясь. — Это я, — звучит мягко. Слишком мягко. Голос — с крыльями, с ветром. Голос, который я узнаю из тысячи. Кейго.       Он появляется у дверей, словно не герой, а человек. Без маски. Без шуток. Без полёта. Просто — пришёл. Видит меня. Видит, как я лежу. Как не двигаюсь. Как не отвечаю. — Тебе нельзя здесь быть, — говорит Бакуго, всё ещё рыча, но тише. Он поднимается, не отпуская мою руку. — За тобой слежка. Покажешься рядом — и Венди окажется в опасности в очередной раз! Это ты виноват, ублюдок!       Кейго не отвечает. Только смотрит на меня. Его глаза — не лисьи. Не весёлые. Не притворно ленивые. Глаза сейчас — как у птицы, которая нашла раненого птенца. Слишком поздно. — Что они с ней сделали? — спрашивает он почти беззвучно. — Не знаю, — отвечает Бакуго. — Но она не может говорить. Даже не плачет. Просто лежит. Как будто выключилась.       Молчание. Тяжёлое, как зола. Я не выключилась. Лишь тело боится. Всего боится. Слышу Бакуго, который не знает, как говорить мягко, но старается. Его голос — будто цепь, которую кто-то бросил в бездну, и теперь она тянет меня вверх.       Слышу… голос Кейго. И этот звук — больнее, чем всё остальное. — Выйди, — говорит Ястреб. — На минуту.       Бакуго напрягается. Не хочет. Совсем не хочет. — Я не оставлю её. — Я не прошу. Я… — он делает вдох, рвущий, словно глоток ветра через рану. — Я умоляю. И это действует. Потому что Бакуго тоже не железный. Он лишь косится на меня, сжимает мои пальцы, шепчет: — Я у двери. Позови — взорву всё, поняла? - и выходит, не дожидаясь моего ответа. Кейго подходит. Медленно. Как будто боится спугнуть.       Он садится рядом. Не говорит. Только смотрит. И когда его пальцы касаются моей — не руки, не щёки — а простыни, он будто трясётся. Незаметно, но трясётся.       Я вспоминаю: как он сидел рядом. Как почти не дышал. Как не спрашивал — что случилось — потому что и так знал. И как не убежал, когда на меня было страшно смотреть. Он не испугался.       Мне стыдно за то, что я хочу, чтобы он обнял меня снова. Потому что я не знаю, имею ли право. Я грязная. Я сломанная. Я — не та, что была. И, может быть, никогда уже не буду. Но он пришёл.       Какой бы ни была наша игра в “конспирацию”, в “сдержанность”, в “мы не должны” — он всё равно пришёл. И я услышала это: “Я умоляю”. Он сказал это Бакуго. Он умолял, чтобы остаться со мной. — Прости, — звучит почти как молитва. — Я… должен был. Я должен был быть ближе. Я должен был…       Я не отвечаю. Но он не ждёт ответа. — Я не знал, — продолжает он. — Что тебя предадут. Что дотронутся. Что он…       Герой застывает, как будто хочет сказать имя. Но не может.       Потом — вдруг, без предупреждения — его рука медленно тянется и касается моего лба. Легко. Словно перо. Как крыло. Он наклоняется ближе. И прижимается своим лбом к моему. — Если бы мог, я бы сжёг весь этот мир, лишь бы ты не смотрела так, — шепчет он. — Но ты не сломалась. Слышишь? Ты всё ещё здесь. Ты — жива.       Я бы плакала, если бы могла. Но слёзы не идут. Ни снаружи, ни внутри. Там всё затянуто коркой, как у ожога. Что-то во мне умерло.       Ожог… Я чувствую его. На груди. Прямо у сердца. Пальцы Даби. Его метка. Он знал, что делает. Хотел, чтобы это осталось. Как напоминание. Как клеймо. Как вызов — и Кейго, и мне самой.       Я не забуду. Я не смогу. Но я — жива. Меня не сломали, не добили, не превратили в тень.

***

От третьего лица

      Палата стала тише, как только Бакуго отступил к стене. Он был рядом всё это время — мрачный, сосредоточенный, злящийся на мир и на себя одновременно. Но даже он понимал: сейчас нужно не давить, а просто быть. — Мы зашли ненадолго, — голос Изуку прозвучал почти шёпотом. Он стоял в дверях, держа в руках что-то похожее на термос. — Я… подумал, тебе может быть приятно.       Венди едва приподняла веки. Её взгляд скользнул по трём знакомым лицам. Изуку — с зажатым ртом и слишком большими глазами, полными тревоги. Шото — почти неподвижный, но его пальцы сжаты в кулак так сильно, что побелели костяшки. Бакуго — у стены, угрюмый и уставший, будто не спал трое суток. — Мы волновались, — сказал Шото. Его голос был ровным, но что-то дрогнуло в интонации. — Мы все.       Изуку сделал шаг вперёд и поставил термос на тумбочку. — Я… не знал, можно ли… — он запнулся. — Но мы… мы здесь. И будем, сколько надо.       Венди медленно повернула голову. Она не говорила, не делала резких движений — но глаза её были осмысленными. Живыми. И они наполнились чем-то почти неуловимым. Благодарностью. Болью. Неловким теплом, которое пробивается сквозь осколки ужаса. — Если ты не хочешь, чтобы мы оставались, — осторожно добавил Шото, — мы уйдём.       Венди качнула головой. Едва-едва. Не уходите.       Бакуго фыркнул, отвернулся, но через секунду бросил, почти раздражённо: — Никто и не собирался.       Венди смотрела на них. Троих. Таких разных — и таких родных. Они не задавали вопросов. Не вынуждали вспоминать. Просто были рядом. Это было… чертовски важно. Она не могла говорить. Но дышала чуть глубже. — Мы, кстати, сдали тот тест, — сказал Изуку, неловко пытаясь заполнить тишину. — Учитель Айзава удивился. Но разрешил пропуск по уважительной причине… если что, мы тебя прикроем.       Парни говорили что-то еще, но Венди не вникала. Она слушала их голоса, мягкие, приглушённые, будто бы звучащие издалека. Но они были настоящими. Настолько настоящими, что в груди защемило.       Сугавара обвела взглядом комнату. Изуку теперь стоял ближе всего, с растерянной, почти виноватой улыбкой, будто не знал, имеет ли право радоваться тому, что она пришла в себя. Шото смотрел внимательно, спокойно, но глаза его были полны неподдельной тревоги. А Бакуго… он делал вид, что просто охраняет стену, но её чуть дрогнувшие пальцы он заметил первым.       Её губы чуть шевельнулись. Воздуха не хватило, чтобы выдать хоть звук, но она снова попыталась. — Венди? — тихо спросил Изуку, сделав шаг ближе. — Ты… хочешь что-то сказать?       Она кивнула — коротко, почти незаметно, и сразу зажмурилась от напряжения. Шото молча подошёл с другой стороны кровати и сел в кресло. Его ладонь легла на край простыни, не касаясь её руки, но всё равно давая почувствовать: он здесь. Бакуго подошёл с другой стороны. Скрестил руки на груди, наклонился чуть ближе. — Ты не обязана. Если не хочешь — не надо. Но если хочешь — мы тебя дождёмся. Поняла?       Венди сглотнула. Воздух снова отказался становиться звуком. Горло будто сдавило. Она знала, что это можно преодолеть — но тело не слушалось. Было слишком много боли, слишком много страха, застрявшего внутри. — Всё хорошо, — тихо сказал Изуку. — Даже если не получится — мы всё равно поймём.       Она снова кивнула. Сделала вдох. Выдох. Попыталась произнести: — Я… - выдохнула — с надрывом, без звука. Её плечи дрогнули, почти судорожно. Руки сжались в простыню. И тогда Шото осторожно сказал: — Мы с тобой. Просто дыши. Не торопись.       Бакуго не выдержал. Его голос прозвучал жестче, чем следовало: — Ты справишься. Чёрт, Венди, ты сильнее всех нас вместе взятых. Не давай этому… забрать у тебя и голос тоже. — Я… — выдохнула она снова. Чуть громче. С хрипом. — …здесь.       Голоса сразу стихли. Потом Изуку улыбнулся — широко, искренне, со слезами в уголках глаз. — Да. Ты здесь. Мы тебя слышим, Венди.       Шото кивнул, положив ладонь поверх её пальцев: — Добро пожаловать обратно. А Бакуго отвернулся, пробормотав себе под нос: — Вот и отлично. Теперь пусть кто-то попробует тронуть тебя ещё раз.       В комнате повисла тишина. Не гнетущая — мягкая, как тёплое одеяло, которое наконец позволили натянуть до самого подбородка. Венди дышала тяжело, но ровно. И хотя её голос прозвучал едва ли громче шороха, она всё же сказала: — Изуку… Шото… Ка-чан…       Бакуго дёрнулся, стиснув зубы, но ничего не сказал. Лишь медленно сел на край её кровати, плечом почти касаясь её ноги. Её взгляд остановился на нём чуть дольше, чем на остальных. — Спасибо…       Дверь мягко скрипнула, впуская полоску тусклого коридорного света. На пороге стоял Айзава. Его лицо, как обычно, оставалось закрытым выражением спокойной усталости, но в темных глазах мелькнуло что-то — что-то между облегчением и болью. Он бросил взгляд на троицу учеников и тихо сказал: — Пять минут.       Никто не спорил. Никто не шевельнулся. — Я сказал, пять минут, — его голос не стал громче, но в нём появилась та твёрдая интонация, которую нельзя было игнорировать.       Бакуго недовольно вздохнул, встал первым. Подошёл к Венди, сжал её руку — быстро, твёрдо, без слов. Потом кивнул остальным и вышел. Шото поднялся следом, сдержанно кивнув Аизаве. Изуку задержался чуть дольше, как будто не хотел отпускать, но в конце концов вышел, оставив дверь приоткрытой.       Айзава вошёл в палату и медленно сел рядом с кроватью. Некоторое время он просто смотрел на неё — не как на ученицу, а как на человека, который только что вернулся из ада. — У тебя есть право молчать, — сказал он наконец. — И право говорить. Ты ничего не должна, проблемный ребенок. Ни мне, ни им, ни Ястребу.       Венди молчала. Она смотрела в потолок, будто там, за глянцевыми плитами, можно было спрятаться от всего, что произошло. — Но я рад, что ты ещё здесь. Правда.       Губы Венди дрогнули. Он не стал спрашивать, слышала ли она. Учитель встал, уже собираясь выйти, и только тогда добавил, чуть тише: — Когда будешь готова — мы поговорим. И ты сама решишь, что с этим делать. Но ты не одна. Не забывай этого.       Он ушёл так же тихо, как пришёл. И в палате снова осталась тишина. Только теперь в ней не было одиночества и страха.

***

От лица Венди

      Я могла бы дышать глубже. Могла бы попытаться снова заговорить. Но вместо этого я просто лежу. Смотрю в потолок, где нет ничего. Ни неба. Ни причуды. Ни выхода.       Они были здесь. Изуку, Шото, Кацуки. Каждый по-своему старался вытащить меня обратно. И я… я пыталась. Хотела. Очень. Но горло сжалось. Не из-за боли — от страха, сжавшегося клубком в груди и не дающего вздохнуть по-настоящему. Страх не перед ним. А перед собой.       Я слышала, как Изуку звал меня. Как Шото молча смотрел, не отводя взгляда. Как Бакуго сжал мою руку — так крепко, будто через это мог передать силу, вернуть воздух. Но я всё ещё здесь. В теле, которое больше не чувствуется своим.       Я всё ещё чувствую его ладонь. Горячую, прожигающую. Отпечаток, оставленный не на коже, а под ней — где-то близко к сердцу. Словно он хотел сказать: “Ты теперь моя. Мой след. Моё предупреждение.” Когда я только очнулась, ожог пульсировал, как сердце, стучащее не в ритме жизни, а в ритме ужаса. Сейчас боль утихла. Осталась только память. Но хуже боли — стыд. Стыд за то, что замерла. Что не смогла. Что хотела исчезнуть.       Моя ладонь медленно скользит вверх по вороту больничной рубашки. Я касаюсь обугленной кожи на ключице и груди. Жжёт. По-прежнему жжёт. Но это лишь значит, что я жива, что я чувствую. Он думал, что это сломает меня. И, может, он даже был близок к цели.       Но… я здесь.       Я слышала Айзаву. “Ты не одна.” Это не просто слова. Это спасение.       Я снова смотрю в потолок. Медленно, осторожно втягиваю воздух. И на этот раз — не для того, чтобы дышать. А чтобы жить …И я чувствую. Лёгкое дрожание воздуха. Мягкое, почти неуловимое движение — как дыхание земли под ногами, как сдвиг облака за окном. Моё.       Причуда вернулась.       Словно кто-то протянул мне руку изнутри самого мира и сказал: “Ты ещё здесь. Ты не потеряна.” Я зажмуриваюсь. И слёзы — настоящие, горячие, бесстыдные — вырываются наружу. Я плачу. Не от боли. Не от страха. А от того, что хоть что-то во мне — всё ещё моё.       Дверь приоткрывается. Я слышу знакомые шаги. Изуку первым подходит ближе, резко замирая, увидев мои слёзы. Шото останавливается за его плечом. Кацуки — рядом, напряжённый, но… мягкий — так, как может только он, когда не говорит. — Она… — шепчет кто-то. — Венди… ты чувствуешь нас? — осторожно, не дыша, спрашивает Изуку.       Я медленно киваю. Ещё не могу говорить. Но я — здесь. И в их взглядах нет жалости. Только облегчение. И тепло. Тепло, которое не жжёт.       Они ушли, оставив за собой тишину. Но эта тишина уже не душит. Я остаюсь одна в палате, обнимая себя руками, как будто пытаюсь не дать себе рассыпаться.       А потом я чувствую. Шелест. Слишком мягкий, чтобы быть услышанным обычным ухом. Слишком лёгкий, чтобы быть случайным. Воздух в палате становится другим. Плотным, насыщенным. Пахнет ветром. Высотой. Я поворачиваю голову, и он уже здесь.       Кейго.       Не в форме. Без очков. Только куртка нараспашку и слишком открытые, слишком уставшие глаза. Впервые за долгое время он выглядит просто человеком, не героем. Не шпионом. Просто Кейго. Он стоит в оконных дверях, будто не верит, что имеет право зайти. Будто опасается, что его присутствие сделает мне хуже. Но я смотрю на него. И дышу. И это всё, что нужно.       Он делает шаг. Потом ещё. А потом — ломается. Просто подходит и опускается на колени у койки, словно его самого только что сбили с высоты. Я не помню, как моя рука оказывается на его щеке. Я не знаю, чья дрожь сильнее — его или моя. Он берёт мою ладонь в свои и осторожно прижимает к губам. — Я… — шепчет он. — Прости.       Он трясётся. Не телом — крыльями. Они дрожат, чуть слышно шелестят за спиной, как сломанные струны. И всё это время он держит мою руку — будто боится, что если отпустит, меня снова не станет. — Я не успел, Венди… — Кейго, — наконец вырывается из меня, хрипло, глухо. Но это слово живое.       Он вздрагивает. Смотрит на меня, и на секунду в его глазах — такой ужас, словно я снова умираю прямо сейчас. Я улыбаюсь. Почти незаметно. И в следующий миг он обнимает меня. Без предупреждения, без разрешения. Так, как обнимают тех, кто уже побывал по ту сторону. И я не отталкиваю. Потому что только сейчас понимаю, что всё это время — я ждала именно этого. Не слов. Не извинений. А тепла. Его. Он держит меня осторожно, как будто я фарфоровая. Но я не ломаюсь. Я дышу. И слышу, как он дышит рядом. Мы оба живы.       Хоть Кейго обнял меня осторожно, но всё равно задел уродливый ожог. Он отстранился из-за моего болезненного стона. Его пальцы лёгкой тенью скользнули по бинтам на моей ключице, и всё внутри меня сжалось. Я сразу вспомнила, как обжигала та рука. Каким был его голос. Его взгляд. Его запах. Его омерзительные действия. Мир на мгновение качнулся, потемнел. Я вцепилась в простыню, дышала рвано, поверхностно.       Кейго застыл, почувствовав мой отклик. Его ладонь осталась на бинтах — не сдавливая, просто… присутствуя. Якорем. Напоминанием, что я здесь. Что он не он. Что я — не там. — Прости, — шепчет он, как будто и правда виноват. А мне хочется крикнуть, что не он это сделал. Но слова застревают.       И тут я чувствую это — слабое, почти забытое гудение в груди. Тепло. Мягкое, как летний ветер. Моя причуда исцеления. Она отреагировала на мою боль, напомнила, что она у меня есть. Я замираю. Потом неуверенно подношу ладонь к ожогу, дрожащими пальцами прикасаюсь к бинтам. Кейго сразу ослабляет хватку, наблюдая. И я медленно, очень медленно заставляю причуду работать. Я ощущаю, как воздух вокруг дрожит. Как бирюзовые искры поднимаются с кожи и впитываются под бинты. Воспоминания пульсируют в голове, как боль, но вместе с ними — свет. Моя сила. Моё я. Боль уходит первой. Потом — жжение. Потом я чувствую, как кожа под бинтами становится ровной. Чистой. Снимаю ненужные более тряпки. Ожог исчезает. Словно его никогда не было. Но я-то помню.       Я заплакала не от боли. От облегчения. Оттого, что могу. Оттого, что он не сломал меня. И потому, что я позволила себе исцелить себя. Потому что я жива.       Кейго смотрит молча. А потом медленно касается моей руки. Я не отдёргиваюсь. — Ты снова сияешь, — говорит он, и в его голосе — что-то большее, чем просто радость.       Я улыбаюсь — впервые по-настоящему.