Небесная причуда

От лица Бакуго

      Чёртово утро. Всё как обычно: шум, крики, беготня. Каминари опять орёт про свои носки, Иида напоминает всем про дисциплину. Я ругаюсь, потому что кто-то занял мой чайник.       Но сегодня я снова смотрю не на них. А на неё.       Венди сидит за столом и делает вид, что всё нормально. Чёртова привычка. Она улыбается Урараке, кивает Джиро, спокойно пьёт кофе, будто у неё внутри всё ровно. Только вот я вижу, как она слишком резко отодвигает руку, когда Каминари случайно машет ею у её плеча. Секунда — и всё снова спокойно. Никто, кроме меня, не заметил.       Когда это началось? Когда я начал за ней следить? Не как за соперником. Даже не как за союзником. А как… за кем-то, кого боишься потерять.

***

      Тренировка. Мы на площадке, солнечно, ветер сильный. Венди работает с Двумордым и Деку. Отличная связка: она контролирует воздушные потоки, Двумордый прикрывает, Деку — фронт. Всё как по учебнику. Но когда Деку касается её локтя, чтобы показать траекторию удара… она вздрагивает. Лёгкий жест, почти незаметный, но я вижу. — Всё нормально, — она говорит ровно, но плечи чуть приподняты. Да ни хрена не нормально.       Я хочу сказать что-то, но не могу. Потому что если я подойду сейчас, она может вздрогнуть и от меня. И это… Это убьёт сильнее любого удара.       Я ненавижу это ощущение. Я, чёрт возьми, Бакуго Кацуки. Я привык, что от меня шарахаются из-за характера, из-за силы, из-за того, что я могу взорвать стены. Но Венди… Она не боится моих взрывов. Она боится… мужских рук. И я не хочу быть ещё одним, кто вломится в её пространство.       После тренировки она уходит в комнату. Все думают, что отдыхает. Я тоже делаю вид, что иду спать. На деле — остаюсь в коридоре, жду, пока все успокоятся. И слышу её музыку.       Чёртов синтезатор и эта скрипка, которой она управляет ветром. Она не поёт, но мне не нужен голос, чтобы понять, что она чувствует. И в груди всё сжимается, потому что я не умею это чинить. Я умею взрывать, ломать, орать так, чтобы стены дрожали. Но как исправить то, что не видно?       Я иду к её двери, но останавливаюсь. Слышу, как ноты становятся громче, тише, потом снова громче — будто кто-то пытается дышать, но задыхается. Я сжимаю кулаки. Если я сейчас зайду, она… может испугаться. И я снова стою, как идиот, под дверью.       Утром все делают вид, что ничего не произошло. Венди тоже. Только у неё чуть краснее глаза, чем обычно. Я оставляю ей еду на столе — вафли, которые почему-то все считают моими фирменными. Она даже не смотрит на меня, просто тихо говорит: — Спасибо.       И это «спасибо» режет сильнее любого крика.

***

      Вечером на кухне происходит обычный хаос: кто-то спорит, кто-то ржёт. Мина опять шутит про ту кофту (да, ту, которую я у неё забрал). Венди чуть краснеет и опускает взгляд. И я чувствую, как у меня внутри что-то щёлкает: хочется заорать, чтобы все заткнулись. Но я не делаю этого — просто ухожу первым. И она… идёт за мной через несколько минут. — Ты злишься? — тихо спрашивает она, стоя в дверях. — Нет. — Просто показалось... — Показалось, — бурчу я и отворачиваюсь.       Чёрт. Я даже смотреть на неё не могу долго — боюсь, что она увидит всё, что у меня в голове.       А в голове одно: я хочу быть рядом. Но боюсь подойти слишком близко.       Ночью я снова слышу её музыку. И снова не захожу. Потому что боюсь быть ещё одним, кто её пугает. И только перед сном признаюсь сам себе: Да, я влюблён. Сильно. До злости, до боли. И это меня убивает.

От лица Венди

      Иногда я ненавижу тишину. Потому что в тишине слишком хорошо слышно себя.       Утро. Шум, смех, запах кофе и вафель. Все ведут себя как обычно, и я тоже пытаюсь. Но тело… тело всё ещё живёт в другом времени, в том, что я стараюсь забыть. Иногда оно срабатывает раньше, чем разум успевает сказать: "здесь всё в порядке".       Каминари машет рукой у моего плеча — и я вздрагиваю. Это не больно, не страшно, просто слишком близко. Плечи подскакивают, дыхание сбивается. Здесь всё хорошо. Он не враг. Это друг. Это Каминари. Но мозг… мозг реагирует медленнее, чем я бы хотела.       И я слышу это — не ушами, не просто звуком, а ветром, который всегда вокруг меня. Бакуго. Его резкий вдох, тихое "чёрт". Он замечает. — Всё нормально, — говорю я ровно, но чувствую, как он… ругает себя за то, что не смог не напугать, хоть он вообще не прикасался.       Ветер шепчет мне его ворчание: «Блять, она теперь шарахается…» И сердце сжимается. Не потому, что мне неприятно — наоборот. Потому что он замечает. Потому что он стесняется своей заботы и прячет её за грубостью.

***

      На тренировке я делаю всё по схеме. Движение, концентрация, работа с ветром. Но тело всё равно помнит. Когда Мидория берёт меня за локоть, я снова вздрагиваю. Я ненавижу этот момент. Хочу сказать «простите, тело само, мне нужно время», но из горла выходит лишь короткое «всё нормально».       Бакуго стоит чуть в стороне, но я чувствую, как его взгляд прожигает воздух. Он боится подойти, боится напугать. И мне одновременно смешно и больно. Потому что он не тот, кого я когда-то боялась. Он никогда меня не трогал без разрешения, он вообще почти никого не трогает. Но моё тело всё равно реагирует. Проклятые рефлексы.       Ночью я играю музыку. Без слов, без пения. Потому что иногда нет слов. Скрипка парит в воздухе, синтезатор под пальцами звучит мягко. Я играю «Defenseless Flower», потому что именно так себя чувствую — беззащитным цветком, который держится только потому, что вокруг ветер. И я слышу его снова. Бакуго. Он стоит за дверью. Даже не шевелится, но воздух меняется, когда он рядом.       Он не входит. И я благодарна за это, хотя часть меня хочет сказать «зайди, просто сядь рядом». Но я не могу. Мой голос всё ещё заперт где-то внутри.       Мне снятся кошмары. Иногда слишком реалистичные — чужие ладони, чужое дыхание, ощущение, что меня держат и я не могу вырваться. Я просыпаюсь резко, сердце бьётся, как в первый день после того ада. И мне нужно несколько секунд, чтобы понять: это было во сне. Я одна в комнате. Всё хорошо. Я дышу, я свободна.       Днём мы снова вместе. Все шутят, смеются, кидаются подушками. И я стараюсь быть частью этого. Но иногда руки предательски дрожат, когда кто-то оказывается слишком близко. И снова слышу его голос в воздухе: «Держи себя в руках, Кацуки, не пугай её». Он думает, что я не слышу. Что он может ругать себя тихо, почти беззвучно. Но я слышу каждое слово. И это… почему-то помогает. Потому что я знаю: он не боится меня. Он боится ранить. И это единственное мужское присутствие, которое больше не кажется опасным.       Только моё тело всё ещё учится это понимать.

От лица Бакуго

      Чёртова ночь. Я не спал. Снова. Потому что за этой дверью кто-то тихо плакал.       Сначала я думал, что мне показалось. Но нет — звук тонкий, как царапина по стеклу. И каждый раз он ударял по нервам. Я хотел постучать, сказать что-то вроде «всё нормально», но… да кого я обманываю? Я не умею говорить нормально.       Я просто стоял. Стоял перед её дверью и думал: почему я вообще здесь? Она сильная, она справится. Всегда справляется. Но… чёрт, её всхлипы режут по-живому.       Внутри что-то зашевелилось — то, что я обычно прячу за криком и злостью. Страх? Да, наверное. Я боюсь снова увидеть этот взгляд. Тот самый — когда она вздрагивает от любого касания, когда прячется за своей вежливостью, но тело кричит «не подходи». Я боюсь сломать её ещё сильнее, чем она уже сломана.       И я не заметил, как ушёл в мысли.       О том, как она держится днём, улыбается, будто всё хорошо.       Как на тренировке она будто железная, но стоит кому-то коснуться её руки — и плечи дёргаются, будто её ударили током.       О том, как она играет ночью на синтезаторе и скрипке, потому что слова не выходят.       И о том, что я ненавижу этого ублюдка, из-за которого она теперь боится даже тени чужих рук.       Щёлк. Дверь открылась. Я вздрогнул, потому что даже не понял, как долго стою тут.       Венди стояла в проёме. Глаза красные, но не от усталости — от слёз. Волосы растрёпаны, дыхание ещё неровное. И она знала, что я здесь. — …Ты… — начал я, но не знал, что сказать.       Я развернулся, чтобы уйти. Потому что я не герой для утешений. Я не знаю, как это делать. Я просто взрываю.       И тут… Ладонь — маленькая, тёплая — легла на мою руку. Я застыл. Венди шагнула ближе и уткнулась лбом в мою спину. Тихо. Едва слышно. — …Не уходи…       Мир остановился. Потому что эта девчонка, которая боится чужих прикосновений, сама держит меня за руку. Потому что она не просит ничего, кроме «не уходи».       Я медленно развернул ладонь и переплёл пальцы с её. — Ладно, — выдохнул я. — Я не уйду.       Я сам удивился, что сказал это спокойно. Без привычного рёва, без «чё за фигня, Чешуйчатая». Просто… спокойно. Мы постояли ещё пару секунд, и я вдруг понял: мы оба стоим в дверном проёме, как два идиота, и смотрим на пол. — Слушай… — начал я, но слова застряли.       Она подняла глаза. Красные, влажные. Но в них было… доверие? Это меня добило окончательно. — Садись, — сказал я и сел прямо на пол, спиной к стене рядом с дверью. Она моргнула, но села рядом, колени подтянула к груди, руки обхватили их. На вид — как обычная девчонка, но я-то знал, что она железная. И именно это бесило: она железная днём, но ночью всё ещё плачет. Тишина висела между нами, но я не выдержал: — Знаешь… я боюсь. Она повернула голову: — Чего? — Тебя, — усмехнулся я горько. — Ну… точнее, не тебя. Боюсь напугать тебя. Дотронуться, сказать что-то не так, сделать что-то… и увидеть, как ты дёргаешься, как будто я тоже… — я сжал кулак. — Чёрт…       Она молчала. Просто смотрела. А потом положила ладонь на мой сжатый кулак. — Ты не он, — сказала тихо. — И ты не напугал меня сейчас.       Я отвернулся, чтобы она не заметила, как у меня что-то в горле сжалось. — Я просто… ненавижу, что не могу это исправить. Что кто-то сделал с тобой такое, что ты теперь боишься даже друзей. — Я не боюсь друзей, — ответила она. — Мне просто нужно… время. Чтобы тело догнало голову.       И снова тишина. Но уже другая. Спокойная. Я хотел что-то сказать, но вдруг заметил: Венди тихо опустила голову на мои плечи. Лёгкая, почти невесомая. И дышала ровно, глубоко. Уснула. На мне. Я сидел неподвижно. Пусть спит. Может, впервые за долгое время — спокойно. Минуты тянулись, как часы. Спина затекла, ноги онемели, но я не двинулся. И в какой-то момент подумал: Да плевать. Пусть хоть до утра. — …Я не уйду, — повторил я шёпотом, уже когда она спала. И почему-то впервые за долгое время сам почувствовал, что это не просто слова.