Диагноз

      Сейчас холодно. Конец осени, предвещающий зиму. Отвратительно, на улицах отвратительно, омерзительно, сыро, холодно, серо и пыльно, даже смотреть не хочется. От этого безразличного и мертвого пейзажа, от этого серого уже который день, прорванного острыми ветвями голых деревьев неба, от этого противного холода, от этого сильного местами ветра можно слишком быстро устать.       Именно такие мысли занимали голову парня, что сейчас на свою беду приехал в одну из бедных, дальних частей города и петлял по тихим улицам, иногда в них же путаясь. ‌      Этот парень достаточно высок по своему росту. Он худой. Нет, даже тощий. Слегка сутулые плечи смотрятся острыми, хотя этого и не видно под той теплой и длинной, черной курткой с меховым воротником, что он на себя напялил. На нём еще теплый серый свитер, джинсы, высокие сапоги и шапка-ушанка. Из-под неё выглядывают чёрные, угольные, будто воронье перо, прямые волосы, отросшие где-то до плеч. На одном плече его небольшой рюкзак. На бледном, даже болезненно и нездорово бледном лице одно безразличие, почти невидные бледные губы обветрены и слегка подрагивают на холоде, из-под черных, пушистых ресниц взгляд глубоких, фиолетовых, отливающих красным, спокойных глаз устремлен на бумажку в руках с худыми и длинными пальцами, обкусанными в разных местах. На бумажке криво и слегка смазанно напечатаны буквы и строки. Справка. От психолога. Или психотерапевта. Этот парень, имя коему Фёдор Достоевский, уже и забыл. ‌ ‌

«Министерство здравоохранения города Москвы

«Психоневрологический диспансер ***»

‌

О прохождение медицинского осмотра врача психиатра

От «20». 11. 2019 г.

‌

Ф.И.О. Достоевский Фёдор Михайлович

‌Год рождения: 1999 ‌ ‌Заключение: В ходе осмотра выявлена депрессия достаточно тяжёлой формы и возможная психопатия. Необходимо наблюдение в диспансере.» ‌       ‌Депрессия. Серьёзно? Какая ещё депрессия? Вот так и раскрывай людям своё мнение о жизни — а они тебя в диспансер отправляют. Фёдор уже мысленно жалел обо всех этих своих решениях, связанных с психиатром, обо всех мыслях о том, что с ним что-то не так, да даже о том, что это хорошая идея — отправиться на приём к психотерапевту!       ‌Фёдор даже не знает, что нужно брать с собой в это страшное место. А туда вообще нужно что-то брать? Фёдор взял элементарное: одежду, телефон, немного печенья, зубную щётку, мыло, записную книжку и ручку, чтоб было чем себя занять. Ибо неизвестно, сколько он там проторчит.        Ещё какое-то время он петляет по улицам и в конце концов натыкается на постройку, окружённую забором, но с раскрытыми воротами. С опаской и очень надеясь, что ошибся, он проходит через эти ворота и, оглядывая здание, находит входную дверь и смотрит на надпись над ней. Ой, ну да, «Психоневрологический диспансер ***», кто бы сомневался!        Фёдор огорченно цокает языком и поднимается по низким ступенькам к самой двери. Дверь тяжёлая, железная, темная и до невозможности — для Достоевского — холодная. Собрав всю свою волю в кулак, он отчётливо три раза стучит по ней. Шесть секунд. Ровно через шесть секунд она открывается, а за ней показывается охранник мерзкой наружности. Да и, скорее всего, не только наружности, как подумал Фёдор, взглянув на него. В голове мелькает мысль, что ему сейчас врежут по лицу, поэтому он просто суёт чуть ли не в лицо охраннику свою справку. Тот брезгливо фыркает и отходит, позволяя Достоевскому пройти дальше. Вау, первое препятствие пройдено. Что дальше? Даже представить страшно. Сейчас Фёдор идёт по пустому коридору без особого намёка на двери и с тусклым холодным светом, падающим на стандартные, выкрашенные в голубой, стены. Взгляд его наконец цепляется за дверь, к которой он незамедлительно подходит и дёргает за ручку. Вопреки всем ожиданиям, она открылась, а за ней показалась достаточно большая комната, одна часть которой отделена решёткой — это была более крупная и дальняя часть. Перед решёткой была не такая уж и мрачная обстановка, даже коврик был, полка с книгами, стол, за которым сидели на стульях женщины. По всей видимости, санитарки, которые тут же обратили внимание на пришедшего в куртке.        Достоевский потеряно проговаривает одно лишь слово: «Здравствуйте». И, чтоб лишний раз не объяснять, подходит к ним и протягивает справку. Одна из женщин берёт её в руки и, поправляя очки с прямоугольными линзами, проходится взглядом по строкам. Будто бы одобрительно кивает, откладывает справку и поднимается со стула. — Что в рюкзаке? — А?.. — Да, Достоевский сбит с толку таким внезапным вопросом. Хотя...хотя ладно, это же психоневрологический диспансер. Хотя точно ли это он? В любом случае тут всё подходит под одно название – психушка. Итак, Фёдор покорно снимает рюкзак с плеча. — В рюкзаке одежда, телефон, зарядка, зубная щётка и мыло, еще печенье вроде...А, еще записная книжка и ручка. — говорил он это не слишком уверенно, тихо, хрипло. — Так. А ты зачем это всё набрал? — Фёдора удивило как обращение на ты, так и вопрос. — А разве нельзя?.. — Нет, нельзя. Вообще ничего нельзя. Это же приёмное отделение. — Да будто обычные люди знают, как это ваше приёмное отделение работает, умники, черт побери! — А что можно? — Фёдор постарался выразить все свое удивление, но всё равно получилось как-то похуистично. — Одежду, которая на тебе.        Фёдор снова мысленно выругался и проклял своего психиатра за то, что тот ничего не объяснил. Рюкзак у него отобрали, куртку и шапку заставили снять, но всё же впустили в другую часть комнаты. Во время всего этого Достоевский ненавязчиво узнал, что нужно в этом отделении делать. А нужно делать там ничего. Лежать, спать, лежать, снова спать, иногда отвлекаться на еду и всё. Фёдора всё мучал вопрос — это что за отделение такое, где людей по двадцати кроватям распределяют и смотрят, как они лежат. Так еще и неизвестно, сколько дней это продлится. Однако сказано, что по прошествию этой морально-физической пытки есть шанс пойти домой, как нормальный человек.        Итак, за решеткой нас ждёт вторая, большая часть комнаты с тусклым освещением и двадцатью кроватями по разным сторонам. На каких-то лежат люди, какие-то свободны. Чувствуя отсутствие нормального отопления в этой комнате, Фёдор выбрал кровать в самом углу подальше от окон на одной стороне и входной двери на другой. Кровать вполне человеческая, — что удивительно, — на ней небольшая подушка и достаточно тёплый плед. Тощая фигура аккуратно садится на кровать, прощупывая руками и смахивая с лица чёрные волосы. Ну, что ж, назад дороги нет. Достоевский лёг на эту кровать. Нет, он не почувствовал сдерживающих его цепей или того, что его пытаются пристегнуть к кровати. Он вполне спокойно лежал, согнув ноги в острых коленях и уже успев снять сапоги, на всякий случай запихав под кровать. Немного некомфортно то, что вокруг и другие люди, однако можно и потерпеть, если после этого появится шанс уйти домой.

***

      По прошествию четырёх часов однотипного лежания на кровати Фёдор даже сам удивился наличию в нём энергии. Ему казалось, что он стал почти одним целым с кроватью. Ему захотелось пройтись. Или занять себя чем-нибудь. Да господи, дайте ему хоть книгу в руки, чтобы он просто почитал!        Достоевский не выдержал и сел на кровати, чтобы хотя бы размять спину, ноги, руки. Он понимал, что за это могут поругать, — наверное, — но ему это было очень нужно. Он поворачивался в разные стороны, слыша хруст уставшего от такой жизни позвоночника. Согнул и выпрямил ноги в коленях несколько раз, также слыша хруст суставов. Покрутил плечами и напоследок хрустнул пальцами. Ему определенно стало лучше, поэтому он решил немного посидеть. Но нет, свет в отделении достаточно неожиданно для Феди потух. Уже отбой?.. А когда говорили про отбой? Неужто Фёдор прослушал? Хотя какая разница, если Достоевский готов сейчас проклинать всё, на чём свет держится. Он бросил безразличный и уставший взгляд за решётку, где сидели... Вернее, уже не сидели санитарки. Пришли другие, уже два парня, два санитара. Видать, ночная смена. Даже ночью по-тихому походить не выйдет.        Однако Достоевский смирился и лёг обратно на кровать, кое-как накрываясь пледом. Тут и правда холодно. Он сжался калачиком, накрываясь почти с головой и закрывая глаза. Удивительно, что в этом отделении тихо. Да и людей мало, если честно.        Часу в третьем ночи Фёдор проснулся от пусть и тихих, но раздражающих звуков непонятно откуда. Он выпрямил ноги и приподнялся на одном локте, протирая сонные глаза и оглядываясь по сторонам. Звуки исходили сверху. С другого этажа. Да, в здании было где-то семь этажей. Видать, для каждого отделения по одному. Да и в конце коридора Фёдор видел лестницу наверх. Однако сейчас это не важно. Важно то, что происходит наверху. Там...Кого-то убивают? Грохот достаточно громкий стоит, однако, оглядевшись по сторонам, Фёдор понимает, что грохот беспокоит только его. Это не то шаги, не то драка, не то какого-то психа, который разбушевался, пытаются связать? Фёдор, понимая, что ничего сделать не сможет, лишь тихо, но достаточно заёбанно вздохнул и положил голову обратно на подушку, стараясь уснуть.

***

       Таких монотонных дней в жизни Достоевского ещё не было. Три дня. Три гребаных дня он просто лежал, спал и ел. Однако внезапно дверь в решётке открылась, а санитарка назвала имя Феди. Тот торопливо поднялся с кровати, надевая сапоги, и подошёл к ней с немым вопросом на лице: «Чё тебе надо?»        Женщина лишь сказала, что приёмное отделение пройдено. Его отсюда выпускают. Фёдор не дослушал и уже впал в прострацию. Да чёрт, он готов был истерично смеяться! Наконец-то он уйдёт с этого ужасного отделения! — Да, забирай свои вещи и поднимайся на второй этаж. — Эти слова санитарки вернули Достоевского на Землю. Что? Погодите, как это на второй этаж? Разве он где-то косячил? За что на второй этаж? — Погодите... А разве у меня были какие-то проблемы... Здесь? Я ведь лежал, как вы и сказали. — У нас свои нормы. Иди-иди.        Жажда истерически рассмеяться всё ещё осталась, однако Фёдор мотнул головой и, быстро хватая свои вещи, вышел из этого отделения в коридор. Справок никаких ему не дали, значит мимо охранника не пройти, используя их пропуском. Значит придётся идти на второй этаж. Достоевский сглотнул подступающий к горлу комок и быстро, немного цокая низкими каблуками сапог, поднялся на второй этаж, где также был коридор, продолжение лестницы и дверь на другом его конце. Он подошёл к ней и дёрнул за ручку. Вот она уже была закрыта. Так и не дождавшись, когда её откроют, он громко постучал по ней.        Дверь ему открыл какой-то санитар и вновь началось нудное разбирательство с вещами. У него снова всё отобрали, однако сказали, что на какой-то приём пищи смогут выдать его несчастные печеньки, щётку и мыло будут выдавать по утрам, а одежду, что он брал с собой, дали в принципе на совсем. Но записную книжку запретили. Что ж, это всяко лучше.        Помещение было достаточно сильно похоже на то, что на нижнем этаже, однако тут была одна общая комната со старыми диванами, что сразу шла за решёткой, и в её продолжении несколько комнат в ряд по обеим сторонам от стен, между ними ещё образовывался коридорчкик с окном в конце. Однако двери...дверей нигде не наблюдалось. Только дверь в туалет, и то слава богу. Достоевский, заходящий за решётку, оказываясь в общей комнате и держа в руках вещи, повертел головой по сторонам. А где, простите, люди? Почему никого нет? Он повернулся к санитару и глянул на него сквозь уже закрытую "клетку". — Извините, а где...ну, люди? — Фёдор вопросительно изогнул одну бровь, склоняя голову набок и смотря точно в глаза санитара. — Сейчас тихий час. — пояснил тот. Вау, тут есть время на дневной сон, удивительно. — В это время по комнатам ходить запрещено. Тебе в палату под номером восемь.        Достоевский порадовался, что ему объяснили по-человечески. Да, признаться честно, здание тут достаточно большое, этажи тоже просторные, только вот в приемном отделении не было половины нижнего этажа. Видимо, та часть использовалась ещё для чего-то. Фёдор не хотел об этом задумываться.        Нужно в восьмую палату. Но сейчас тихий час, значит шуметь нельзя. Во-первых неудобно людей тревожить, во-вторых, ну, это же психи. Ещё шум поднимут... Он снял свои сапоги и взял их одной рукой, направляясь по коридору мимо палат уже босиком. Нашёл нужную палату с немного покосившимся номером около дверного косяка, так как двери не было, собрался с мыслями и шагнул за её своеобразный порог. Но в ней... Никого не было? Что? Тут было две кровати, однако из людей только Фёдор.        Хотя нет, всё же он был не один. Из-за одной стенки на него напрыгнул... Видимо, сожитель. Он прыгнул достаточно высоко и, опираясь одной рукой на плечо Достоевского, обхватил ногами его талию и другой рукой закрыл его рот. Сказать, что Федя прихуел — ничего не сказать. Он хотел бы возмутиться, да рот закрыт, а сожитель сделал всё весьма бесшумно. Фёдор даже не мог его разглядеть, ибо просто старался не грохнуться на пол, опираясь руками на что попало. Секунд через пять брат по несчастью, так и не слезая с Фёдора, заговорил тихим шёпотом. — Итак, первый вопрос. Кто же я? — Он сделал небольшую паузу. — Пра-а-а-авильно. Я – Николай Гоголь. — Что, блять? Фёдор ожидал по везению своему ёбнутого себе в сожители, но не так же! — Второй вопрос: если я отпущу тебя, будешь ли ты шуметь? Хм, думаю, нет, если ты конечно не хочешь быть придушен.        После этих слов Достоевский наконец получил полноценный доступ к кислороду, а назвавший себя Николаем спрыгнул с него. Фёдор тут же повернулся и посмотрел на него. Это был парень ну может немного старше самого Феди, слегка повыше, не настолько болезненно-худой, подтянутый такой. На нём была какая-то серая пижамка, состоящая из шорт до колена и свободной футболки. У него были светлые, блондинистые, почти белые волосы, достаточно длинные... Нет, не так. Задняя часть волос была длинной и заплетена в тугую, досдостаточно длинную косу, что была где-то до копчика. Передние пряди были непонятно как обрезаны, светлая чёлка падала на лицо и закрывала правый глаз. Левый отливал золотистым, жёлтым, его пересекал на бледном лице тонкий шрам, а розоватые губы были растянуты в неестественно-широкой улыбке. — Третий вопрос. Кто же, в свою очередь, ты? — Фёдор пришёл в себя, мотнув головой и опираясь рукой на стену. — Фёдор... Достоевский. — Федя это едва слышно прохрипел, что порадовало Гоголя. Светловолосый хмыкнул и отошёл от Фёдора, тихо садясь на одну из кроватей. Он кивнул на другую кровать, предлагая Фёдору сесть.        Это предложение Фёдор с огромным удовольствием принял, подходя к кровати и садясь на нее, ставя сапоги на пол, а одежду кладя рядом с собой. Он вздохнул, поправляя волосы и переводя взгляд на сожителя. Он попытался сделать хмурое лицо, как бы намекая, что намерен возмущаться, но Николай на это лишь указательный палец к своим губам приложил, мол, сейчас лучше молчать.        Федя это тоже понимал, однако такое его ничуть не устраивало. Почему вообще этот чудак не спит? А, ну да, он же, видимо, псих. Ужас какой. Почему Фёдор постоянно попадает вот в такое?        Однако же ответ на этот вопрос ему никто не дал. Вспоминая, что сейчас тихий час, он решает лечь на ту кровать, на которой сидел, отодвинув свою одежду и ещё раз поглядывая на Гоголя, который всё это время откровенно пялился на Достоевского любопытным взглядом. В итоге оба пялились друг на друга где-то пять минут, стараясь не смотреть в глаза оппонента. — Что-то не так? — Фёдор честно не хотел прерывать тишину, но его беспокоило такое количество внимания к своей персоне. Он слегка приподнялся, смотря на этот раз в глаза Николая, который в свою очередь посмотрел в глаза Фёдора в ответ. — Хм? Нет, с чего ты взял? Просто твой образ интересный и достаточно... Любопытный. — И это ты говоришь после того, как чуть не пришиб Фёдора? — Ты продолжишь пялиться? — Черноволосый склонил голову на одну сторону. — Я не пялюсь, а разглядываю! — С возмущением поправил тот, но всё ещё тихо.        Фёдор не решился продолжать этот разговор с маньяком, потому просто лёг обратно и отвернулся от него, вновь сжавшись и обняв свои ноги. — А ты так на депрессивную девочку похож. — Фёдора это немного ввело в ступор. Он отпустил свои ноги и перевернулся на другой бок, чтобы посмотреть на Николая, но они в итоге столкнулись лбами, ибо Гоголь успел перебраться на пол рядом с кроватью Феди, чтоб рассмотреть подетальнее.        Столкновение вышло болезненным. Оба парня приложили руки ко лбу, но не издали ни звука. Фёдор отодвинулся на кровати, а Николай вовсе упал на пол. — Оя-оя! — Заскулил он шёпотом, садясь на полу и потирая лоб. — Федя, не так резко! — В смысле я на депрессивную девочку похож? — Фёдор нахмурил брови, недовольно смотря на Николая и садясь на кровати. — И какого чёрта ты так близко подлез? Отстань и дай поспать. — Ну ты так свернулся калачиком забавно! Похож на депрессивную девочку ведь. — Мне просто холодно. — Хочешь, я тебя согрею?        Фёдор потупил взгляд на Николая и соображал секунд пять. — Дурак, что ли? Отстань, дай поспать. — А смысл? Через десять минут тихий час заканчивается. — А, нет, Фёдор резко сменил своё отношение к Николаю и подумал, что было бы неплохо заделаться к нему в друзья. Видимо, человек шарит, знает, может объяснить. А это Фёдору очень нужно.        Черноволосый лишь прикрыл глаза, вздохнул и кивнул, мол, хорошо, ты победил. Николай на это довольно заулыбался и нагло перебрался на кровать Фёдора, вновь поглядывая на него. — Почему ты так разглядываешь меня? — Достоевский повернул голову и глянул Николаю в глаза. Или, вернее, глаз, ведь другой был скрыт чёлкой, что тоже смотрелось странно. — Ты просто очень красивый. — Николай ухмыльнулся и немного наклонил голову в сторону. — Ты точно дурак. — Тихо промолвил Фёдор, слыша голоса санитаров, оповещающие о конце тихого часа.        А вот Николая это как к бурной жизни вернуло: он вскочил с кровати, вставая на ноги и возвышаясь над Фёдором, схватил того за запястье и тоже заставил подняться. Федя ничего не понимал, а просто следовал за сожителем, что уже тащил его из палаты в общую комнату. — Оя-оя, идём, идём, после тихого часа же прогулочка! Ты же, небось, пылью покрылся в приёмном? Надо подышать чем-то посвежее! — Прогулка?.. — Достоевский смирился с тем, что прогулки не избежать, так что пошёл за Николаем. Однако он даже представить боялся, как у них тут устроена прогулка.