Диагноз

— Произвол, любезнейший! — Доносится крик из общей комнаты и Фёдор невольно открывает глаза, отходит от сна, возвращается в этот мир, — я, в конце концов, выиграл совершенно честным путём! — Чепуха! Я своими глазами видел, как ты воровал у меня пешки! — Второй голос не был известен почти проснувшемуся брюнету, а вот первый принадлежал Николаю. — Но тебе нечем это доказать! — Коля вновь звонко смеётся, и не может Фёдор утихомирить свое любопытство: осторожно встаёт с кровати и проходит к двери из палаты, выглядывая из-за дверного косяка, — давай, давай, умник! Как там тебя... Сëмга. Мы играли на сижку, так что отдавай! — Я Сигма!        Нет, и все же Достоевский ничего не понимает. Он всматривается сквозь толпу и все же умудряется выцепить оттуда николаевскую фигуру, сидящую по-турецки напротив какого-то молодого паренька, со злости кусающего собственные пальцы, однако отдающего блондину сигарету. Не то, чтобы кто-то из этих двоих курил, но тут важен азарт!        Да-да, эти двое играют в шахматы, причём, видимо, на сигареты. Тот, что сигарету отдал, выглядящий более молоденьким, у которого странные волосы, ровно по краям подрезанные и выкрашенные пополам в белый и розовато-серый, с отливом даже на русый, который назвал себя, видимо, Сигмой, скорее всего иностранец, причем обиженный жизнью иностранец. Побитый такой, чахлый, маленький, худенький, забитый, зажатый, низенький, раздосадованный, так еще и умудрился согласиться сыграть с сумасшедшим русским на сигарету.        Уже без вопросов и без ответов на них, иностранец хватает все фигуры, резво складывает их на доску и начинает быстро расставлять. Фёдор даже не пытается разглядеть что-то детальнее — образ жизни сгубил зрение, причем так, что вроде ты вдалеке и не видишь, а вроде и очки тебе выписать не могут, ибо в нормы ты ну почти вписываешься. В конце концов он совсем отбрасывает эту идею и осторожно босыми ногами проходит к этим двоим, причём достаточно незаметно, как крыса, подкрадывается к Гоголю со спины и резко обрушает свои ладони ему на плечи. Блондин сильно вздрагивает и едва не вновь оборачивается с приподнятым локтем, но чужие ладони на худых запястьях сильно давят и не дают повернуться. — Хватит калечить меня, Коля, — смеется единственный в данной компании черновласый, — чем это вы тут занимаетесь? — О? — Николай поднимает голову, упираясь макушкой во впалый живот, смотрит на Фёдора и начинает широко улыбаться, — да в шахматы играем на сигареты. Не хочешь с нами? — Не откажусь. Позволишь сыграть с этим молодым человеком? — Федя наклоняется и всматривается во взгляд собеседника, — с тобой я уже играл. — Да пожалуйста! — Гоголь ретируется с места, где ранее сидел, освобождая его для Достоевского, и тот спокойно садится на место сожителя, смотря на иностранца. — Я удивлюсь, если у него получится тебя обыграть. — Чего это? — Не выдерживает назвавшийся Сигмой и вмешивается в разговор этих двоих, обращая возмущенно-вопросительный взгляд на разноглазого. — Я достаточно умён для обычных людей, думаю, — отвечает брюнет, — но и ты, скорее всего, не относишься к таким.        Сигма лишь скептически вскидывает бровь и глядит на Фёдора под смешок блондина и его комментарий о том, что, мол, зря ты не веришь. Фёдор дожидается того, когда наконец иностранец расставит фигуры и резко, но достаточно осторожно разворачивает доску чёрными фигурами к себе. — Могу ли узнать, с кем играю? — Интересуется своеобразный соперник Достоевского, глядя на того. — Фёдор, — спокойно и тихо отвечает брюнет, — Фёдор Достоевский. Твоё имя я уже услышал.        Брюнет предоставляет право ходить первым Сигме, что тот и делает. Фёдор смотрит на это секунды две и тут же переставляет черную фигуру от себя. Что до разноглазого блондина, так тот спокойно сидел и наблюдал за поединком с лёгкой ухмылкой на лице.        И десяти минут не прошло, как иностранец был повержен, но на этот раз уже честным путём. Он негодующе разводит руки в стороны, однако все же достаёт несчастную сигарету, отдаёт победителю. Тот, в свою очередь, забирает ее и осторожно убирает в карман, немного ухмыляясь. — А я говорил! — Разрывает смешком тишину Гоголь, с очень уж довольной улыбкой глядя на Сигму. Тот цокает языком: — Можно подумать... Это все шахматы! В карты никогда не проигрывал же! — Он скрестил руки на груди, прикрыв глаза, нахмурив брови, и Николая уж очень забавляла его злоба, отчего он решил еще немного подоставать Сигму. — А тебя, небось, из-за игромании сюда и запихнули! — Смеется тот, подползая к иностранцу, слегка тыкая пальцем в плечо. — Это не так! — Возмущается его собеседник, — я здесь на наблюдении. И оглянуться не успеешь, как я выйду отсюда! — Ты такой позитивный, прям ребёнок, — тянет Гоголь и хватает его за одну прядь волос. Тот не теряется и хватает Николая за косу. Оба резко бросают взгляд друг на друга и замирают секунд на пять.        С толку их сбивает Достоевский, каким-то образом незаметно подошедший сзади, ловко схвативший руками каждого за заднюю часть шеи, и те из осторожности поотпускали волосы друг друга, синхронно вжав головы в плечи. — Я, конечно, весьма признателен, что роль "адеквата команды" вы отдали именно мне, — начинает мысль тот, отпуская Сигму, но хватая Гоголя за шкирку его футболки, — но нет нужды устраивать здесь представления за счет своих шикарных шевелюр. — Ну Федя! — Коля возмущается, а иностранец лишь фыркает, но особо не противится, лишь садясь поудобнее. — Не Федькай. Давайте-ка лучше вы сыграете, а я побуду наблюдателем. Может, подскажу кому-нибудь из вас что-нибудь. — Брюнет наклоняется к Николаю, пару секунд рассматривая его лицо, а после лишь выпрямляется и отпускает. Обычными для себя изящными шагами проходит на место, где ранее сидел Коля, устраивается поудобнее там и бросает на, видимо, товарищей ожидающий взгляд. Иностранец смиренно вздыхает, Гоголь пожимает плечами, и оба распределяются друг на против друга, начиная расставлять фигуры.        И новая партия, и вновь, казалось бы, Николай идёт к победе, но его резко останавливают и говорят вернуть две пешки на доску. Тот сперва негодующе хмыкает, говоря о том, что он без понятия, в чём дело, что он не при делах. Однако и наблюдающий Фёдор не так прост: говорит о том, что запомнил все ходы, что совершал и блондин, и иностранец, что запросто может повторить это и что смерти тех двух пешек в ходы не входят. Гоголю было трудно смириться, однако он это сделал. Вернул две пешки на их места, и даже Достоевский сильно удивился его навыкам воровства. Брюнет не заметил, как Коля украл пешки, заметил лишь их нехватку немного позже.        Под недовольное бурчание блондина игра продолжилась, и Гоголь понял с первого раза, что больше так обмануть не выйдет, играл честно. Но в этот раз честность подвела его, так что он проиграл, и радости Сигмы не было предела. Он сердечно благодарил Фёдора и чуть ли не лез к нему с объятиями, пока тот отмахивался тем, что если бы иностранец также жульничал, Фёдор бы и его остановил.        Сказать, что Николаю такая картина не нравилась — ничего не сказать. Когда Сигма попытался в благодарность как бы приобнять Достоевского, в Гоголе проснулось чувство жёсткой ревности, хотя сам он того не понимал. В тот же момент разноглазый ловко подполз к Фёдору, обхватывая его под руками, там же оказываясь головой, недовольно глядя на Сигму из-под рукава свитера Феди. Последний сначала даже не понял, что произошло, и даже чуть не ударил блондина по макушке рукой, но вовремя замер, сообразил и лишь мягко потрепал по волосам. — Ты взгрустнул, Коль? Ну, ну, не расстраивайся, все мы проигрываем. — Проговаривал Достоевский, поглаживая товарища по светлым волосам, прикрывая глаза.        Сигма отреагировал на это неопределенно, просто пожав плечами и сделав выводы о том, что, должно быть, игра окончена, и что от Фёдора его, похоже, отогнали.        Резко с толку всех сбивает возглас санитара — на всё отделение разнеслось имя иностранца. Тот обернулся. Его подозвали к решётке, после вовсе выпустили и увели, кажется, на дополнительные процедуры. Иностранец покинул их, и оба, особо не обговаривая, переместились обратно в свою палату. — Давай косу заново заплету? — Интересуется Фёдор, садясь на кровать, что ближе к окну, и Гоголь, немного поразмыслив, соглашается, кивая и садясь на ту же кровать.        Достоевский бережно расплëл косу Николая и принялся пальцами расчесывать его волосы. Фёдору они очень нравились, не меньше самого Гоголя, и возиться с ними, такими мягкими и приятными — одно удовольствие. Брюнет нежно перебирал пряди, поглаживая их. Коля сидел и концентрировался на прикосновениях брюнета, не смея шелохнуться. Касания Фёдора были очень аккуратными, нежными, и он уже заплетал косу из белых волос. Под конец он снова подвязал ее резинкой, наклонился и невесомо поцеловал в макушку. Вопреки всему Гоголь это почувствовал, но по этому поводу ничего говорить не стал, лишь дожидаясь, когда косу вновь кинут ему на правое плечо, и лишь тогда поворачивается, смотря на Фёдора. — Выспался хоть? — Интересуется блондин, наклоняя голову в сторону, и золотистый глаз его поблëскивает в свете из окна. — Ваши крики меня разбудили, но мне лучше. — Дос-кун легко кивает и прикрывает глаза. У самого-то волосы растрепаны, но, впрочем, не слишком сильно. — Это хорошо. А ты же сова, да? — Коля просто поговорить хочет, и в разговор идут абсолютно любые темы. — Ох, ну... Нет. Я скорее тот, кто просто постоянно не высыпается, и чем больше я сплю, тем больше хочу спать. — Достоевский, в принципе, поговорить не против. Осторожно ложится на кровать позади Николая, ближе к стенке. — Забавно... Вот, откуда у тебя синяки под глазами. — Коля оборачивается, но пока рядом ложиться не осмеливается. — А ты у нас, значит, жаворонок? — Фёдор вскидывает одну бровь, смотря внимательными глазами в глаза Гоголя. — Это место сделало меня таким. До того, как я попал сюда, я ложился поздно. Хотя вставал рано, — губы Николая ломаются в спокойной улыбке, которая едва ли не моментально приковывает внимание Фёдора к себе. — Вот как... А чем ты занимался до того, как угодил сюда? — Каким-то чудом Достоевский перехватил нить разговора себе и теперь на его вопросы отвечает Коля. — О, я работал в цветочном магазине! — Гоголь заулыбался и даже хихикнул, потерев шею рукой, — правда мне пришлось уволиться. Да и я на съёмной квартире жил, вряд-ли у меня осталось что-то, что можно назвать домом... — Думаю, ты мог бы пожить у меня. Квартира мне от родителей досталась, так что... — Достоевский протяжно зевнул, не договорив. — А... Ты слишком добр ко мне. — Гоголь отводит взгляд, несмело все же ложась рядом, смотря едва не в упор на брюнета. — Да ну. Мы ведь с тобой сдружились, — Дос-кун прикрывает глаза, протягивает руку и снова треплет по волосам, на что блондин жмурится. — Однако отказываться от данного предложения не могу, — Николай задумался, открывая глаза и вновь смотря на лицо Достоевского, — о, кстати, какие планы к выпуску отсюда? — Ну, наверстать упущенное в учёбе, да дома прибраться, — Фёдор снова зевает, — жаль, что мы не сможем уйти отсюда в одно и то же время. — А, ну да, точно... — К Клоуну будто вернулось осознание этого, и вид его практически сразу стал менее весёлым, — тебя, должно быть, раньше выпустят. Ты же совершенно нормальный. — Федя проронил тихо что-то вроде "зря ты так думаешь", но Коля не сбился. — Почему ты не уверен в этом? Мне кажется, что я торчу тут уже вечность, вряд-ли меня выпустят! — Ты выглядишь нормальным, да и не думаю, что кого-то тут закрывают навсегда. — Федя тепло улыбается, стараясь отвлечь товарища от плохих мыслей, — тебя определенно выпустят раньше. Ты ведь тут дольше меня. — Ну не знаю, сомнительно звучит, — Гоголь скептически приподнимает одну бровь. — Я уверен в этом. — Фёдор после этих слов смолкает где-то на полминуты, серьёзно думая о чем-то, а собеседник будто впал в сонное состояние под нежными поглаживаниями брюнета, — Коля, а ты дождешься меня? — Что? — Блондин даже вопроса сначала не понял, похлопав ресницами, вновь обращая внимание на Достоевского. — Я определенно выйду отсюда позже, и моя квартира останется в твоём распоряжении. Ты... Дождёшься моего возвращения? — Дос-кун незаметно даже стал более обеспокоен в ожидании ответа. Взгляд его слегка потух и уже будто бы не блестел в холодном тусклом свете от окна. — Что за глупые вопросы? — Колю это забавит и он лишь начинает широко улыбаться, внезапно обнимая Фёдора. — Конечно дождусь!        Фёдор стихает и обнимает в ответ. На самом деле, в голову его пробрались мысли о том, что такого отношения к себе он ни разу не испытывал. Бережное, заботливое, даже какое-то нежное. Впервые кто-то действительно заинтересован им. Впервые кто-то говорит такие добрые слова. Впервые радуется при виде Фёдора.        Погруженный в эти мысли, он утыкается лицом в футболку Гоголя, пряча взгляд. — Спасибо... — тихо бормочет Дос-кун, и блондин уже ничего не отвечает, лишь трепля по черным волосам.        Славно, на самом деле, иметь товарища, с которым можно полежать на одной кровати и поговорить о ерунде.

***

       Прошло... Месяц? Два? Фёдор сбился со счета дней в этом жутком месте. Да-да, с Николаем все казалось более чем уютно, но чем больше находишься тут — тем больше нехорошего видишь. Все больше осознаешь, что ты, будучи человеком с реальными проблемами, по сути, находишься в отделении с, ну, может, тремя от силы такими же больными. Остальные — наркоманы, — самые веселые из всех людей, — хулиганы, а также просто несчастные, коих в психушку отправили родственники. От этого грустно становится, особенно когда таких приводят еще, еще... Жутко. Фёдору было жутко находиться в общей комнате без Николая, а также спать одному. Благо, блондин был не против и постоянно или сидел рядом, играясь с волосами, или принимал погреться рядом с собой ночью. Достоевский все также проблемно встаёт утром и все также его мучает бессонница. Он даже жаловался на это врачам и ему какое-то время давали еще какие-то таблетки. Толку не было, так что их убрали. Гоголь иногда соглашался принять таблетки, и каждый раз ходил сонный и милый, и Дос-куна это очень забавляло. Время от времени Фёдор покупал им печеньки на деньги, что Николай добыл, а тот в свою очередь отдавал свою долю сигарет заядлому курильщику с черными волосами. Сигма достаточно быстро ушел, иногда приходя на дополнительные осмотры, каждый раз между делом играя в шахматы с Гоголем или Достоевским.        К этой неуютной обстановке привыкаешь волей-неволей, и Фёдор тоже привык, но без Николая было бы тяжелее. Но Коля, признаться честно, иногда является и магнитом для всех проблем. По большей части из-за того, что он их и создаёт. То вздорит с кем-то, то еду ворует, причем мастерски, то пытается кого-то укусить за то, что он задел черноволосого. Защитник, черт возьми. Каждая такая выходка пробивала Фёдора на улыбку и даже незаметный смех. Ну мило это было, он ничего сделать не мог. Иногда, правда, любимый блондин получал по роже, и там уж Федьке приходилось вытирать кровь с носа рукавом и успокаивающе гладить по голове раздосадованного Гоголя.        Впрочем, все было достаточно спокойно. День за днем, ничего особо не выделялось, все было монотонным... До какого-то момента. — Николай! — Слышится возглас одного из санитаров на всю палату, и Коля моментально отвлекается от заплетания косы, выходя из палаты лохматым, поворачиваясь в сторону решётки. — А? Я еще никого не кусал! — Гоголь вскидывает одну бровь и, дожидаясь Достоевского, подходит вместе с ним к решётке. — Зачем понадобился? — Ты своё тут отлечился. Выпускают тебя, — поясняет санитар, находясь по ту сторону. — достаточно длительное лечение дало свои результаты и ты можешь выйти в люди.        Лица Николая и Фёдора синхронно приобрели охуевший вид. Оба одновременно повернули головы и посмотрели друг на друга, приоткрывая рты. Никто не знал, что сказать. — Подождите, но... Когда? — Обреченно смотрит вновь на санитара блондин. — Сегодня-завтра. Зависит от того, как быстро соберёшься ты и как быстро соберём все документы мы. — А отказаться можно? — Он словно не ведает, что говорит, и мужчина по ту сторону смотрит на него, как на идиота. — Что за глупости? Все мечтают выйти отсюда, а ты отказываешься. Никто не позволит тебе оставаться тут дольше положенного, любые выходки после этого разговора примут за спектакль.        С мыслей и споров Колю сбивает повиснувший на нём, обняв за шею, Достоевский. Гоголь поворачивает голову и смотрит на него. — Коля, чего ты? Это же круто. Ты наконец выйдешь отсюда. — Фёдор начинает мягко улыбаться, и Николай как-то обреченно и испуганно смотрит на него. — Но я же... — Гоголю не дают договорить, закрывая рот рукой. Фёдор хмыкнул и слез с блондина, хватая за руку, утаскивая его с собой. — Мы соберем его к его выпуску, — достаточно громко, чтоб санитар услышал, проговаривает брюнет, уже не оборачиваясь. — Но Федя! — Пытается возразить блондин, но ему не дают.        Как только эти двое заворачивают в палату и скрываются из виду, Достоевский весьма неожиданно толкает Николая в сторону и грубо прижимает к стене, сдавливая руками плечи. Коля максимально потерян, смотрит испуганно на Фёдора, который поднимает на Николая мрачный холодный взгляд. В этот момент Гоголь все же замолчал, вжимая голову в плечи, ожидая хотя бы чего-то. — А теперь соберись, — серьёзно начинает брюнет, — какого дьявола ты противишься? Мы ведь уже неоднократно говорили об этом и, кажется, решили любые вопросы любых исходов. — Но, Федя... — Достоевский лишь указательный палец к губам блондина приложил, заткнув его. — Не федькай. Сейчас мы соберём тебя, ты пойдёшь ко мне домой, возьмёшь остатки тех денег из коробки, поживешь какое-то время, за которое найдёшь работу, там уж жизнь твоя нормализуется и ты проживешь без меня и моей помощи. А потом уже и я отсюда выйду. Понял?        От Николая лишь легкий и неуверенный кивок. Достоевский отпускает его, вздыхает, убирает чёлку за ухо и подходит к одной из кроватей. — Где там твоя одежда?        В итоге, часа через два, пройдясь по всему отделению, абсолютно все, даже утерянные черт знает когда, вещи Николая нашлись и собрались в данную этим двоим сумку, с которой Гоголь сюда только приходил. Ему даже его обувь выдали, однако сказали сидеть в общей комнате и ждать.        Солнце уже медленно ползёт к западу, и небо окрашивается невообразимыми цветами, начинают рассекать небо крыльями мелкие летучие мышки, а Коля и Федя все еще ждут. Все это время они сидели в общей комнате на одном из диванов. Говорили о всяком, пытались играть в шахматы, но по итогу просто уснули: блондин в полусидячем положении опëрся спиной на спинку дивана, а Фёдор наглым образом примерно в таком же положении разместился на самом Николае, пригревшись в объятиях. По итогу разбудили их немного раньше непосредственно отбоя, и Гоголю вручили наконец все его бумажки, выпроводив за решетку. Достоевский попрощался с ним, и хоть по лицу брюнета видно не было, ему было тяжело не меньше, чем Коле.        Последний с тяжелым взглядом, направленным лишь только на Фёдора, накидывает сверху ту толстовку, в которой он приходил, закидывает рюкзак на плечо, еще раз прощается с Дос-куном, и лишь после выходит шаткими шагами за дверь отделения.        Сглотнув, собравшись с мыслями, несмело он спустился на первый этаж, прошел к выходу, и его практически без проблем отпустили. Он на улице. Он на воле.        Но внутри сердце щимит и ломает самыми крепкими цепями, и шаги так трудно даются. Описать это состояние уж очень сложно. Ему было легче, когда он сбегал. Но, возможно, это потому, что блондин знал, что вернется?        Коля встряхнул головой и вновь собрался с мыслями, глубоко вдыхая и выдыхая, многократно повторяя бормотанием себе о том, что он сильный и справится. Гоголь начал шагать по улице, стараясь вспомнить верный путь, но его будто вниз к земле тянули тяжелые оковы. Нет, нет, нет! Чего это он, в самом деле? Достоевского ведь выпустят, рано или поздно, да он даже выглядит нормальным!        Шаг за шагом, метр за метром, улица за улицей, все лениво плывёт мимо взгляда блондина, и в конце концов он все же приходит к нужному дому. Как и тогда, проходит на нужный этаж, открывает дверь и проходит в квартиру. Коля снимает обувь, закрывая дверь изнутри и, оставляя ключ в замочной скважине, бросает сумку в коридоре, включая наконец свет, проходит вглубь квартиры. Нужно осмотреться тщательнее.        Некоторое время спустя, Гоголь обошёл и исследовал тщательно всю квартиру, разобрался в устройстве и даже подметил несколько забавных деталей, которые напоминали ему о Фёдоре. Ну и самая большая делать, что его сильно беспокоила... Бардак. У Достоевского в квартире было достаточно грязно, пыльно, квартире явно требовалась уборка, которой блондин хотел бы заняться. Хотел бы, да жутко вымотался за сегодня, причем не столько физически, сколько морально. Клоуну хотелось спать.        Он решил быть понаглее, пока Фёдора нет, оттого переоделся в пижаму, в которой он обычно расхаживал по отделению, и удобно так устроился на кровати владельца квартиры, зарываясь с головой в теплое одеяло. Таким образом Коля потихоньку провалился в царство Морфея и потерял связь с миром до утра.

***

       Что до Достоевского, у него ночь выдалась крайне неспокойная. Сначала было тяжело отойти от ухода Гоголя, а потом пришло время спать, но Фёдор не мог уснуть! Ему было холодно, одиноко и жутко без Николая, и он правда старался уснуть без одеяла на голой кровати, и на какое-то время у него даже получилось, но потом он неожиданно проснулся. И дальше, как бы ни пытался, до утра так и не уснул.        А дальше веселее: организм за бессонную ночь истощился и заставил Фёдора отрубиться к раннему утру, часам к четырём, но на этот раз будить его было некому. Таким образом, Достоевский проспал завтрак, перекличку, утренние процедуры, разбудили его лишь во время приёма лекарств.        Хоть Фёдор и выглядел анорексиком с нехилым недобором веса, ему было важно поесть, ибо потом давление с ним шутит веселые шутки. Таким образом, проспавший сегодня завтрак, брюнет обрëк себя на страдания от головокружения и слабости до обеда. Фёдору определенно будет тяжелее без Николая.

***

       А вот Николаю без Фёдора не так сложно: отоспался хорошенько, проснулся в восемь, никуда не торопясь, немного злоупотребил возможностью поваляться в теплой кроватке, но с горем пополам встал. Прошел на кухню и заглянул в пустующий холодильник, и от вида пустых полок хотелось лишь плакать. Готовить Гоголь не умел, но решил это исправить, чтоб хоть к возвращению товарища в родное гнездо порадовать его, к примеру, пирожками, собственноручно сготовленными.        Именно с этими намерениями он вновь полез под кровать за деньгами, взял немного, приоделся в рубашку с достаточно широкими рукавами, которую тот с собой, конечно, в диспансер брал, но её убрали, ведь одежды у него и так было много. Но вот, наконец можно было её надеть. Также он нацепил те полосатые штаны и немного привёл в порядок волосы. Собрался с силами и мыслями, сформировав в мозгу примерный список покупок, и двинулся из квартиры с двумя пакетами в кармане. Денёк сегодня был прохладный, шагающего по улице Гоголя обдувал противный холодный ветерок, задувающий в одежду.        Через некоторое время, а если быть точнее, то через достаточно долгое время расхаживания между полками магазинов, нагруженный двумя пакетами продуктов, Клоун шёл обратно домой. Было достаточно легко адаптироваться к свободе, к людям, ко всему этому, и Коля адаптировался, неплохо так даже вписавшись в этот мир вновь.        По возвращению Гоголь только-только достал из сумки своей телефон. Его как отобрали в начале, так и не давали до конца. Держа в руках сие занимательное устройство, блондин судорожно пытался вспомнить, как им пользоваться. С горем пополам включил и, о чудо, даже пароль вспомнил. Прошёлся пальцами по экрану, начиная ловить некоторого рода флэшбеки о том, как и что нажимать. Таким образом, наконец, минут через двадцать Коля наконец включил видео-урок с Ютуба о готовке борща.

***

      Дос-кун проводил этот день совсем уж неприметно: даже Сигма приходил редко, обычно раз в неделю, и ему было совсем нечем занять себя. Он читал весь сегодняшний день, сидя в углу своей палаты под батареей, молясь о том, чтоб к нему никого не подселили.       Но и его ожидания не оправдались!       Ровно в тот же день, как он проспал из-за ухода Гоголя завтрак и проживал, как мог, под вечер, когда солнце только-только начинало лениво ползти к горизонту, одаряя через окна серые коридоры и палаты жёлтым, будто бы золотым светом, в помещение несмело и осторожно шагнул посторонний. Дос-кун тогда был занят разглядыванием чего-то в окне, оттого даже не услышал, из раздумий его вывело тихое-тихое покашливание, взывающее к себе внимание брюнета. Тот и вправду оборачивается, непонимающим взглядом окидывая пришедшего.       Итак, сейчас перед ним на пороге комнаты стоял парень среднего роста, с бледной, словно чистый холст, кожей, и даже более белыми волосами, достигающими, должно быть, копчика, которые сейчас были заплетены в высокий хвост. В свете от окна блеснули красные, будто два рубина, глаза, а губы сломались в приветливой спокойной улыбке. На парне была белая рубашка и белые брюки, вообще он весь напоминал пришедшее чёрт знает откуда привидение, и от чистоты его едва ли не глаза слепило. — Привет? — Несмело взмахнул в приветственном жесте рукой тот, шагнув в палату. — Меня, кажется, к тебе в соседи определили... — Ну здравствуй, — недоверчиво мямлит Фёдор, отвлекаясь от окна и разворачиваясь на кровати уже к собеседнику. — Я тогда с кровати уйду. — А? Что, почему? — Белобрысый правда не понимает, вскидывает бровь и пока стоит на своем месте, держа в руках, кажется, белую футболку и белые штаны. — Потому что я мёрзну и у окна спать не смогу. Ты проходи, мы же соседи. Надо уживаться вместе. — А, ну... — На вид парню было лет двадцать, может чуть больше, он был достаточно простым, спокойным, но вместе с тем по-загадочному красивым, что несомненно зацепило внимание Достоевского. — Надеюсь, что не причиню неудобств...       Фёдор обратил внимание на акцент этого парня — определённо не русский. Но Достоевский никак не может понять, что же это за акцент. Вообще, голос условного иностранца был крайне мягок и изящен, прямо таки окутывал голубоватой туманкой сомнений: а не из рая ли доносится этот голос? Или, может быть, так к себе заманивает ад? — Как твоё имя? — Интересуется Фёдор, садясь на дальнюю от окна кровать, устраиваясь поудобнее. — Я... Ох... Ну, я Шибусава Тацухико. — Значит, японец. Фёдор теперь знал хоть немного больше, но ведь встретиться с японцем, когда сам любишь Японию — небывалое везение! — Я Фёдор Достоевский. Ты из Японии, так? — Ответом на этот вопрос стал легкий кивок, — Хм... И за что же тебя сюда? — А... Ну, клептомания... — Было видно, что Тацухико было немного неловко говорить о таком: отводит взгляд, трëт рукой шею, неловко посмеиваясь. — Ну... А тебя? — Точно я так и не понял. Кажется, депрессия и лёгкая психопатия. Хотя не то, чтобы я когда-то страдал от депрессии... — Достоевский почесал затылок, прикрывая глаза и кладя книгу на колени. — А с каких пор клептоманов в такие места отправляют? — Скорее я здесь из-за того, что мое окружение, думаю, устало от того, что я постоянно тащу к себе всякий хлам. — О, так ты у нас сродни дракону? Строишь себе гнездо из сокровищ? — Выстроил странную ассоциацию Фёдор. — Возможно. Честно говоря, я хотел работать ювелиром. — Иронично, — роняет Фёдор, и даже Тацу с этого комментария посмеялся. — Возможно, так оно и есть. Но разреши сменить тему, — усмехается, видимо, альбинос и улыбчиво глядит на Фёдора. — Не расскажешь ли мне местные законы, принципы и устои? — Хм... А почему бы и нет, — кивает Дос-кун и откладывает книгу совсем, усаживаясь на кровати по-турецки. — Давай начнём с того, что просыпаются здесь где-то в шесть утра. Ты, случаем, не жаворонок? — Жаворонок, — поддакивает "Дракон", внимательно смотря на брюнета. — Хорошо. Уже лучше. — Ломает губы в уставшей улыбке Достоевский, — тебе не выписывали никаких лекарств? — Нет. — Куришь? — Не пробовал, да и не хочется. — В еде привередлив? — Практически всеяден. — Вспыльчив? — В плане эмоций камень. — Гей? — Что?! — Что?        Фёдор тут же не выдерживает и начинает тихо смеяться, убирая чёлку за ухо. Тацу сидит и непонимающе на него смотрит. Его явно застали врасплох. Да какое вообще отношение этот вопрос имеет к... — Расслабься. Это шутка, — поясняет черноволосый, и в голове красноглазого мелькает мысль: "хреновый у тебя юмор", но он молчит. — Вообще, с твоей неприхотливостью ты тут вполне выживешь. Основные детали я тебе объяснил, все остальное покажут и расскажут врачи. Ты идеален для здешних условий, плюс, раз ты не курящий, я получаю дополнительные сигареты... Если, конечно, ты не против того, чтобы я их у тебя забирал. Ты брал с собой деньги? — Тут нужны деньги? — Дос-кун сразу хмурится и устало потирает переносицу указательным пальцем. Седой сразу понимает, что с деньгами конфуз получился не из приятных. — Ладно, поделюсь своими. Опережая вопросы, скажу, что они нужны, чтобы попросить у инспекторов купить тебе чего-то вроде печенья. — Тацу понимающе кивает, убирая растрепанные пряди челки, что так и лезли на глаза. Вообще, Достоевского зацепили эти волосы... Густые такие, роскошные... Вот бы обрезать и продать...        Фёдор при этой мысли часто-часто замотал головой под вопросительный взгляд нового соседа, но после махнул рукой и промолчал. В голове мелькает надежда, что новый сосед по палате скрасит серость дней без Николая, но, судя по пропавшей из-под бока Достоевского книге, которую уже перелистывал, закинув ногу на ногу, Шибусава, данное сожительство обещает быть ну очень весёлым.