Хроники Совятни

сугамама: кто где? мы с даичи скоро будем Просто Красавчик Тоору: мы с ива-чаном едем на автобусе, до нашей остановки осталось ещё где-то пять акааши кейджи: я, котаро и кенма в метро акааши кейджи: чокнутый кошак кенмы просил передать, что задерживается и будет на месте минут через 20 я_хаба: я уже в квартале асакуса. иду тОбИОооО: я на месте, а Шоё немного опоздает, потому что Нацу почти полчаса просилась поехать с ним сугамама: ничего страшного! сугамама: нам торопиться некуда, подождём всех! я_хаба: о, я вижу Ширабу булочка с корицей: я еле вырвался булочка с корицей: предки такое застолье намутили, прямо ух, но скучно жесть булочка с корицей: я сбежал, когда дядя начал петь кими га ё* Просто Красавчик Тоору: фи, как некультурно булочка с корицей: поверить не могу, что я кинул семью и трачу сейчас кучу бабла на такси в другой конец города ради тебя сугамама: как трогательно булочка с корицей: ни капли я_хаба: мы с Ширабу и Тобио ждём вас, ребята! сугамама: (*￣▽￣)b

[..]

За последний месяц они успели отпраздновать дни рождения Акааши (все сразу догадались, что ему подарил Бокуто, когда на просьбу рассказать им он ярко покраснел и отказался) и Кагеямы (этот подарком от Хинаты делиться тоже не собирался, но он явно был в разы приличней). Сегодня, в канун Нового года, они собираются отметить двадцатитрехлетие Даичи. Именно поэтому местом встречи была выбрана Накамисэ-дори – одна из старейших торговых улиц Токио. Там они смогут и посетить местный храм (в отличие от Ойкавы, подавляющее большинство их тусовки исповедует буддизм), и накупить сладостей и прочего добра, и просто прогуляться на свежем воздухе. Благо, несмотря на то, что улица представляет собой рынок, там никогда нет ожидаемой базарной толкучки. К тому же, совсем неподалёку отсюда располагается один хороший паб, за качество напитков и обслуживания в котором Куроо с Бокуто божились своим здоровьем. — Хэй-хэй-хэй! — на громкое приветствие Бокуто оборачиваются люди. Троица пришедших первыми тоже реагирует на знакомый голос. Яхаба машет рукой, подзывая новоприбывших к ним. Бокуто – в огромной даже для него черно-белой куртке и в серой бини от лакост – ловко лавирует в толпе, таща за собой на буксире не сопротивляющегося Акааши и то и дело спотыкающегося Кенму. И если первый выглядит как всегда утонченно в своём приталенном зимнем пальто, то Козуме похож на затасканного по поликлиникам ребёнка. — А я волновался, что мы придём последними, — мягко улыбается Акааши, когда Яхаба и Ширабу по очереди хлопают его по плечу в дружеском жесте. — Я же говорил, что это будет Куроо, — Кенма тоже получает свою порцию похлопываний. — Последним придёт взмыленный и злой, как ёкай, Семи, зуб даю! Весёлый голос Ойкавы приходит на встречу раньше самого Ойкавы. Все вертят головами в поисках этого интригана – он объявляется чуть ли не в свете софитов, ну прямо айдол с обложки. И телохранитель в лице хмурого и повидавшего дерьмо Иваизуми имеется. — Не уверен, что хочу делать ставки на нечто подобное, — кривится Акааши. — Очень зря, — Ойкава делает “сломанную лапку”. — Мои зубы такие же красивые, как и всё во мне. Спустя энное количество времени, которое парни коротают за светскими беседами в духе “я вчера в тиктоке такой угарный видос посмотрел, мы обязаны повторить его сегодня! – о, блять, боже, только не это, Тупокава”, к ним присоединяется Хината. — Чиби-чан! Появление любимца сенпаев поднимает общее настроение. Парнишку мгновенно затискивают, как плюшевого медвежонка, не переставая любовно щипать за розовые щёки. Расположение Бокуто Шоё завоёвывает полным восхищения “о, так это ты Бокуто-сан, крутой парень Акааши-сана!”, Иваизуми – одним своим существованием. — Простите, что заставил ждать, — Шоё виновато поводит подбородком вбок. — О, кренделёк, нам не хватает ещё четырёх человек, ты о чём, — отмахивается Яхаба. Вскоре прибегает Семи, с размаху влетая Ширабу в спину и лишая того точки опоры. То, что с ним что-то не так, ребята замечают лишь после того, как Семи поднимается на ноги и протягивает руку помощи кряхтящему Кенджиро. Все, культурно-шокированные, молчат. Первым голос подаёт Акааши. — Семи, ты что, — он переглядывается с остальными, — перекрасился? Семи, действительно взмыленный, неуверенно улыбается и дёргает себя за теперь светло-каштановую прядь. — Ага, — нервно облизывает губы. — Захотелось перемен. Типа, знаете… Новый год, жизнь с чистого листа? Просто подумал, что если удача не принимает меня таким, какой я есть, то стоит попробовать изменить в себе что-то? Вернее, если я не устраиваю самого себя, значит, нужно брать всё в свои руки и меняться? В общем, я решил начать с малого, и вот… — он осекается, разглядывая свои тимберленды. — Мне не идёт, да? Парни, проникшиеся его искренним монологом, бросаются вразнобой опровергать это предположение. По мере поступления комплиментов и похвалы за правильно принятое решение, Семи потихоньку расцветает и окончательно расслабляется. — Спасибо, друзья. — Правда, ты теперь немного напоминаешь Ойкаву… — говорит Иваизуми, не подумав, чем вызывает всеобщее роптание. — Эй, что плохого в том, чтобы быть похожим на меня, такого прекрасного? — Ойкава широко раскрывает глаза. Можно услышать, с каким свистом раздувается всеобщий скепсис. Акааши открывает было рот, чтобы объяснить ему простую истину, но Иваизуми прикладывает палец ко рту, пресекая попытку на корню. Ойкава остаётся без ответа, и его это, кажется, устраивает. Порой, молчание красноречивее самых громких слов. — Гляньте, именинник идёт! В их сторону быстрым шагом направляются Даичи и Сугавара. Улыбку второго видно издалека. Все подбираются. — А вот и мы! — Суга и впрямь улыбается гораздо шире, чем Даичи. — С днём рождения! — словно отрепетированным хором. Прежде, чем Даичи успевает сказать “спасибо”, Ширабу засовывает руку в карман своих джинс и затем подкидывает её вверх, осыпая парня мелким конфетти. Семи, впечатлившись, хлопает в ладоши. — Красивый ход, Кенджиро, — одобряет он. — Если честно, я ещё пару недель назад насыпал эти блёстки в карман, чтобы, если кто-нибудь из посетителей будет вести себя, как хамло, я мог высыпать их на него и наблюдать за торжественным посвящением в мудаки, — признаётся Ширабу под заливистый смех Ойкавы. Сугавара ужасается. — На тебя бы накатали жалобу. — Оно бы того стоило, — Ширабу произносит это таким тоном, что все невольно соглашаются. Сугавара вдруг застывает, переводит взгляд на Семи и опять ужасается – в хорошем смысле этого слова. — А куда делась моя любимая белокурая куколка? — почти со слезами спрашивает он. — Прошлый Семи не может подойти к телефону, — декламирует обновлённый Семи, тряхнув тёмными волосами. — Почему? Потому что он мёртв.** Бокуто аплодирует. Когда Даичи получает от каждого личное поздравление (даже от Иваизуми, с которым он прежде не был официально знаком), с момента оговорённого времени проходит почти полчаса, а Кенму крадёт и просит сфоткать их на фоне какого-то здания пара туристов-европейцев, на горизонте нарисовывается Куроо. — Соизволил-таки припереться, — кисло говорит Акааши. Куроо наваливается на них с Бокуто, приобнимая за плечи. На каменном лице Акааши можно прочесть “уберите от меня это животное” бегущей строкой. — Привет, Багз Банни и прочие из лунитюнз, — Куроо отлипает от своих жертв, предварительно отбив одной из них пять, и подваливает уже к Даичи. — Йо, Савамура! Стареешь, ха? Песок ещё не сыпется? Даже если да, то это не страшно, ведь Суга любит тебя любым. С днём рождения, большой брат! — Спасибо, Тецуро, — Даичи принимает поздравление, излучая искреннюю благодарность. Сугавара в очередной раз благодарит бога за то, что Его Всемогущество подарил ему Даичи, и удерживает свою улетающую душу за саван. Возвращается Кенма. — Ах вот ты где, мой котёночек! — тут же берёт его в оборот Куроо, расстегивая свой красный пуховик и пряча в нём всю субтильную тушку Кенмы. — Я уж начал переживать, что эти злые дядьки где-то тебя потеряли! — Тецуро, — тихо, но осуждающе пыхтит ему в грудь “котёночек”. — Чтоб ты знал – мы и на метр в сторону не сдвинулись, пока ждали, когда ты притащишь сюда свою тощую задницу, — заявляет Ойкава. — Уж тебя-то я точно перекардашьянил своей тощей задницей, Тоору, без обид. И не выражайся так грубо, ты оскверняешь невинный слух моего ангелка. Стоит признать, Кенма действительно смахивает на ангела, благодаря ореолу светлых и пушистых от наэлектризованности волос вокруг головы. На этой ноте их разношерстная компания наконец покидает свой пост и движется вниз по улице. У некоторых из них, например, падкого на красивые, но бесполезные побрякушки Ойкавы, сразу же разбегаются глаза при виде сувениров на прилавках магазинчиков. Они останавливаются буквально на четвёртом киоске, потому что Яхаба загорается идеей купить парочку статуэток тануки для своей коллекции. Семи и Ойкава (в сопровождении Иваизуми, разумеется) убегают покупать дораяки.*** Хината зябко поводит плечами, мигом привлекая к себе внимание Кагеямы. Он поправляет чужие меховые наушники, чтобы надежней сидели на непослушной рыжей шевелюре, заправляет шарф в пуховик и, обхватив маленькую руку длинными пальцами, отправляет в свой карман. Зима в Токио, хоть и без снежного покрова да минусовых температур, но всё же прохладная. Наблюдающий за ними искоса Акааши показательно небрежно переплетает их с Бокуто пальцы и прячет их в чужом кармане. Бокуто на это лишь выгибает сначала вопросительно кустистые брови, затем улыбается. Акааши сложно не вернуть её. Рядом с ним вообще всё поворачивается на сто восемьдесят градусов. Закупившиеся сладким и оттого довольные ребята сообщают о том, что они выполнили свою задачу-минимум, и торжественная процессия возобновляется. Все мирно болтают друг с другом о своём (а Ойкава – больше всех, потому что он трепло редкостное и сам это не отрицает). Суга смеётся над чем-то, что сказал Даичи, и притирается к его виску своим. Глазастый Акааши и этот жест копирует. Нет, ну это безобразие, произвол! — Ну конечно! Вон вы все какие, влюблённые, счастливые! И вот он я – стараюсь не быть унылым говном на этом празднике жизни, — ерничает Семи, дыша на пальцы в попытке согреть их. — Со мной даже перчатками некому поделиться. Я как банка майонеза в дальнем углу холодильника, которую достают лишь единожды, в Новый год, чтобы приготовить русский салат. Никому не нужен. Сугавара мягко смеётся и треплет его за волосы. — И на твоей улице будет праздник, Малфой. — Ты больше не можешь называть меня так, Суга. — Для меня, как для старой матушки, ты навечно останешься милым блондинчиком. — Мы ровесники, чувак. Ты старше меня всего на полгода, — Суга делает лицо, прямым текстом говорящее “не-а, мне пофиг”. Ойкава максимально показушно берёт Иваизуми, не любящего публичные проявления привязанности и пытающегося сделать вид, что не знает его, под локоть и на ходу пристраивает голову на чужое крепкое плечо. — И вообще, чего ты ноешь? Предложи вон Ширабу встречаться. Он точно не против будет, раз уж классным тебя считает. — Я натурал. — Я тоже. — Что?! Ей-богу, как будто они, наоборот, единственные два гея в гетеросексуальной тусовке. В страшные времена живём. — Мой гей-радар подвёл меня, — Ойкава делает грустное лицо. — Почему вы никогда не говорили нам об этом? — Да об этом речь никогда и не заходила. Вы только и делаете вечно, что хахалей своих обсуждаете. Сугавара кладёт руку на сердце. — Я пригрел змей на своей груди. — Погодите, — Ойкава загорается энтузиазмом. — Давайте проясним ситуацию до конца. Так, Кенма, с тобой и так всё понятно, а вот ты, Яхаба! Признавайся, что у тебя с ориентацией? Яхаба давится своим прикупленным в соседнем от магазина статуэток киоске онигири (голодный Акааши сглатывает слюну). — Я, эм, бисексуал. — Ответ принимается. И как же воюется на обоих фронтах? — Есть один парень, который мне нравится, но он об этом не знает. И я не собираюсь менять это в ближайшее время. — Не думал, что ты такая тряпка, Шигеру-чан. — От тряпки слышу, Ойкава-сан. — Вот ведь гадёныш! — Кстати, гони зуб. Последним пришел Куроо-кун.

[..]

Лишние деньги потрачены, все встречные собаки переглажены неисправимым любителем гавкающей живности Даичи, теперь самое время помолиться за свои грешные душонки. Часть компании исчезает в храме. На улице остаются Сугавара, Ойкава, Иваизуми, Кенма и Куроо. — Тоже синтоисты? — любопытствует последний, вновь утягивая Кенму в свои тёплые курточные объятия. — Протестант, — отрицательно качает головой Сугавара. — А я просто ни в какие высшие силы, кроме инопланетян, не верю, — как ни в чем не бывало усмехается Ойкава. Иваизуми морщится. Куроо вполголоса запевает ту песню про безбожников твенти ван пайлотс. Да-да, ту, которая саундтрек к “Отряду самоубийц”. Иные вопросы – точнее, желание задавать их – моментально отпадают.

[..]

— Я не мог позволить себе пьянки-гулянки всю сессию, так что после сегодняшнего моя печень явно не скажет мне радостное “спасибо”, — воодушевлённо делится со всеми Семи, плюхаясь на стул. С японскими церемониями на сегодня покончено, так что встретить Новый год ребята планируют в традициях “прогнившего запада”, то есть в пабе, а не дома, в обществе друзей, а не семьи, и под градусом. Обыкновенно семейное застолье происходит чинно и тихо, без песенных запевов и шумных бесед. В Японии принято считать, что ничто и никто в этот момент не должен отвлекать человека от размышлений о том, что ему предстоит в наступающем году. Но на том же западе говорят “как Новый год встретишь, так его и проведёшь”, поэтому почему бы не позволить себе как следует повеселиться? Им довольно быстро приносят саке. Первый тост в честь именинника Даичи не без доли официоза говорит Суга. Парни чокаются и пьют. Кагеяма, Хината и Кенма опускают полные стопки на стол, никто их не осуждает. — Хорошо пошла! — объявляет Бокуто, вытирая рот тыльной стороной ладони. Войдя в паб, он снял свою бини и поразил всех, кроме Акааши и Куроо с Кенмой, не убранными наверх с помощью лака волосами. Кейджи заботливо убирает лезущую ему в глаза челку. — Ну что, будем просто нажираться или поблагодарим друг друга за проведённые вместе месяцы и годы? — Яхаба берётся грызть уже второй онигири. — По-моему, пора открывать нашу постоянную алкашную рубрику “время стрёмных историй”, — подсказывает Сугавара. Неожиданно для всех, говорить начинает Иваизуми. — Однажды на первом курсе Ойкава напился в слюни и залез на гинкго, — упомянутый Ойкава взвивается ужиком и пытается закрыть Иваизуми рот руками, но тот без каких-либо усилий стряхивает с себя его конечности и как ни в чем не бывало продолжает: — Он уселся на самую высокую ветку и проорал, в стельку бухой, что “здесь нет никакого бога!”. — Почему я могу без труда представить себе эту картину, — хмыкает Семи, откидываясь на спинку стула. Иваизуми обнажает зубы в коварной ухмылке. Ойкава хрипит: — Ива-чан, умоляю… — А потом он расхохотался и завершил свою реплику словами “кроме меня!”. Поначалу все мужественно молчат, давясь смехом, дабы не оскорбить чувства ранимого Ойкавы, но затем Хината издаёт похожий на писк звук, и всех прорывает. — Шакалы, — обижается Тоору и капризно тянет, обращаясь уже конкретно к Иваизуми: — Это был удар ниже пояса, родной. Думаешь, я не могу выложить им всю твою подноготную? Иваизуми тянется к нему рукой и сплющивает щеки. — Тебе всё равно никто не поверит, — жарко шепчет, приблизив лицо и коснувшись ресниц кончиком носа. Ойкава кусает его за нижнюю губу. Сидящий рядом с ними Ширабу улюлюкает, вдохновляя всех на второй заход саке. На этот раз пьют за счастье современного бога (Ойкавы) и святого великомученика (Иваизуми).

[..]

Ойкава – к гадалке не ходи, всё ещё обиженный в глубине души и желающий на ком-нибудь оторваться – соединяет пальцы домиком. — Тобио-чан, ну что ты сидишь, как неродной? На улице был весь такой из себя романтик, а теперь на Шо-чана даже смотреть боишься, — он успевает договорить раньше, чем его одновременно пинают три ноги – одна из них прилагает чуть больше сил, чем другие, выдавая Иваизуми. Кагеяма бросает быстрый взгляд на румяного Хинату, затем переводит его на Ойкаву. Следящий за реакцией Тобио Куроо качает головой – божечки-кошечки, ему мерещится, или в уголках чужих глаз и впрямь собирается темнота? — Вы на меня давите, Ойкава-сан, — прямо говорит Кагеяма. Парень с языком без костей только руками всплёскивает. — Простите жалкого плебея, Вашество, никак не хотел уязвить гордость короля, — откровенно насмешливо. — Успокойся, старик. — Ива-чан! — Отстань от парнишки. Можешь ты хоть день прожить, не высасывая из кого-нибудь кровь? — Ну, чисто теоретически, если бы я познал вкус других человеческих жидкостей… — Не за столом! — гаркает Сугавара, пригрозив обоим пальцем. Парни послушно затыкаются. Ойкава – инстинктивно, Иваизуми – исходя из здравого смысла и понимания абсурдности их диалога. Кагеяма таки сцепляет их с Хинатой руки в замок под столом. Лицо Семи вдруг вытягивается, словно он вспомнил что-то важное. Он торопливо лезет в свой рюкзак, достаёт оттуда пластиковый контейнер и открывает его: внутри лежит горка печенья. — Попробуйте! Парни дружно мешкаются несколько секунд, но каждый всё-таки цепляет пальцами по одной штучке. Печенье внешне смахивает на плотный кусок пергамента, сложенный в четыре, а то и пять раз, но главное, как говорится, не доверять обложке. Раздаётся хруст. — Практически безвкусное, сахар скрипит на зубах и жуется с трудом, — после первого же укуса принимается критиковать Ширабу. — Где ты такое купил вообще? Ставлю ему где-то три… — Я сам испёк его вчера. — ...из трёх, — Ширабу кладёт руку на сердце и разом проглатывает остатки печеньки. Семи триумфально улыбается. — Как элементарно, однако, можно тебя сломать, Гордон Рамзи, — ухмыляется Акааши. — Уверен, что не питаешь к Эйта-сану тёплых чувств? Ойкавой и Кагеямой доказано – можно заметить далеко не сразу. — Ты мне раньше больше нравился, Акааши, — Ширабу оттягивает пальцем нижнее веко и показывает язык. Куроо томно вздыхает. — А мне вот Акааши всегда нравился и нравится! Как человек, безусловно, no hard feelings, бро, — поясняет он для Бокуто, который щурится с подозрением и кладёт Акааши ладонь на бедро. — Интересный экземпляр. Филигранный вкус, отличное чувство юмора. Один минус – не любит он меня, и всё. Семи с плещущимся во взгляде сочувствием предлагает ему чокнуться. — Если честно, меня тоже как-то напрягает, что вы не ладите, — признаётся Бокуто, потирая заднюю сторону шеи. Все взгляды устремлены на Акааши. За соседним столиком кто-то явно снимает тикток под ужасно звучащую русскую песню. Кейджи с достоинством выдерживает оказанное на него давление, однако на попятную всё же идёт. Если он хочет быть с Бокуто дальше, придётся смириться с Куроо. Впрочем, он больше не кажется совсем уж отталкивающим. Просто гонора многовато. Хотя в этом Тецуро проигрывает Ойкаве, а ведь Ойкаву Акааши терпит? Он поворачивается к страдальцу. — Мне жаль, что я считал тебя бестактной скотиной. — Мне жаль, что я считал тебя бездушной машиной. Акааши кривит рот, больше для вида, чем от эмоций. — А говорил, что я тебе нравлюсь. Лицемер. На третьем тосте – за режим прекращения огня – к пьющим присоединяются Кагеяма и Хината.

[..]

— Я просто хочу поиграть, Куроо, хватит трясти меня. — Да оторвись ты от своей пиэспи и глянь, какая у Иваизуми зачетная татушка! Иваизуми, что, перегревшись, снял толстовку, оставшись в футболке, горделиво улыбается и поигрывает мускулами, отчего кажется, что красный карп кои у него на предплечье шевелит хвостом и плавниками. — Крутяк, — Даичи показывает ему большой палец и икает. — Это вы ещё “Большую волну в Канагаве” у него на спине не видели, — мурлычет уже нетрезвый Ойкава и целует чужое плечо. До Нового года пять минут. — Ой, кстати, забыл вам рассказать! — спохватывается Сугавара, едва не сползая со стула и для верности держась за локоть Даичи. — После праздников с нами начнёт работать ещё один парень! — Он гей? — сиюминутно интересуется Ойкава, как будто это самый важный критерий при устройстве на должность бариста. — Ещё какой, — Даичи ухмыляется. — Ацуму Мия, связующий из нашей с Бокуто команды. Гетеросексуальности в нём, как в тебе – комплексов. Бокуто упирается кулаками в столешницу. — Цум-цум? — восклицает он. — Да брось, реально? Чего это он? — Сакуса пообещал выгнать его из дома, если он не найдёт работу в ближайшее время. Сам знаешь – у него в голове, кроме волейбола, вообще ничего нет. И денег в кошельке, соответственно, тоже. Работники “Совятни” переваривают информацию. Наконец, Акааши заключает, что их семейство скоро разрастётся до размеров токийского дворца спорта, но это не беда. Остальные согласно кивают болванчиками. О том, что стрелка часов перевалила за двенадцать, их уведомляет новогоднее послание императора по телевизору на стене паба и вопли русских за соседним столом, в которых фигурирует лишь одно понятное им слово – Путин. Должно быть, вспомнили, пока на Нарухито смотрели. Парни, не сговариваясь, подрываются на ноги. — С Новым годом, родные! — с надрывом в голосе кричит Сугавара. Семи, шмыгнув носом, вторит ему: — Спасибо за то, что сделали этот год лучшим в моей жизни, друзья! — он поднимает руки и все догадываются, что он призывает их обняться. Они выходят из-за стола и образуют большой всхлипывающий клубок. — Давайте проведём вместе и следующий! — Ойкава, ты только не реви опять, ладно? — просит Иваизуми над головой Кенмы. Тот пытается шлёпнуть его, но промахивается и заряжает по лицу Кагеяме. Круг расслабляется от смеха. Они отпускают друг друга и снова рассаживаются по местам, но у каждого в мыслях выжжено одно и то же. Дальше – больше.