why were you digging, what did you bury

      Разбить человека можно многими способами: сознательно или бессознательно, в мгновение ока или со временем. Большинство людей считают, что это довольно жестко, но есть особый вид для победы, и один из них — катарсис.       Андрес делает это с Мартином. Разбирает его на части, кусочек за кусочком, ради того, чтобы собрать вновь. Он использовал его, и Мартин говорит, что это ему нравится и что это ему необходимо. Его нужно трахать до тех пор, пока не превратится в пыхтящее, рыдающее месиво — даже заходя дальше этого.       Андрес делает это, радуясь грубому, грязному и циничному сексу; акту, который позволяет полностью ему доминировать, отдает полный контроль, опьяняя от прилива сил, который исходит от осознания, что Мартин разрешает сделать все, потому что в корень доверяет ему. С каждым разом, когда Андрес ломает его, они оба знают, что будет после — мягкие ласки, любящие слова и изобилие благодарности. Они знают это. И именно поэтому они в силе потворствовать.       — Андрес… пожалуйста!       — Ох, так вот насколько отчаянным ты можешь быть, мм? — Андрес напевает, набирая темп своих толчков. Его бедра двигаются вперед, позволяя ему войти слишком глубоко, чтобы убедиться, что Мартин всецело чувствует это.       Мартин стонет, а его пальцы царапают спину Андреса; Андрес играл с ним в течение последних полутора часов, растягивая прелюдию прежде чем он, наконец-то, начал трахать его.       Это самое любимое занятие. Может заставить Мартина хныкать, просто поцеловав его. Он может напрячь его член, даже не прикоснувшись. Он может вынудить Мартина умолять, чтобы он мог взять член Андреса в рот, как будто это апогей удовольствия. Он нагнетает напряжение, доводит Мартина до грани обморока, а потом…       А потом останавливается в нем, и это кажется чудесным.       — Ты такой обездоленный, — выдыхает он, стиснув зубы, с трудом переводя дыхания и вцепившись руками в бедра Мартина. — Такая жадная тварь, что не может насытиться, да? Как долго ты мечтал о этом?       Андрес знает, что вопросы исключительно риторические, — в этот момент у Мартина уже нет должных сил связно формулировать предложения.       Теперь Андрес ценит то, что отличает людей от животных — искусство и науку. Ублажать Мартина — это для него своего рода искусство. Однако Мартин также обладает удивительной способностью — о которой он сам, вероятно, даже и не подозревает — превращать Андреса в животное, действующее инстинктивно, нуждающееся в доминировании, в заявлении своих прав, подстегиваемое это все звуками всхлипываний и шлепков кожи об кожу, ощущениями пота между телами и их жаром.       — Ты так сильно хотел меня и никогда не осмеливался просить об этом. Нет… ты предпочитал трахаться с незнакомцами в туалетных кабинках. Неужели ты думал, что я никогда этого не замечал? Я замечал, маленькая шлюшка, конечно, я замечал.       Это как раз и задевает его самолюбие самым правильным образом: знать, что Мартин так долго хотел его, жаждал его. И все же, это заставляет его ревновать ревниво и собственнически, потому что Мартин хоть и всегда любил его, к нему прикасались чужие руки.       — Ты думал обо мне, когда они трахали тебя, когда использовали тебя, как дешевую шлюху? Ты думал обо мне, представлял, как я делаю это все с тобой? Ты выкрикивал мое имя там или на заднем сиденье машины, или где бы не происходили такие мерзкие встречи?       Сквозь дымку собственного удовольствия, он слышит скулеж Мартина, когда тот прижимается к нему, обхватывает обеими руками шею Андреса и прижимается к его ключицам. Он держится изо всех сил, в то время как Андрес продолжает двигаться в нем, наклонившись вперед на локтях для лучшей опоры.       — Фу, Мартин, каково это было? Жалко, да? — он издает задыхающийся смех, близкий к оргазму. — Я знаю, что ты мог представить меня, держу пари, ты слышал, как я трахаю своих жен, не так ли? Бьюсь об заклад, что ты слушал, дрочил, дрочил на себя, желая, чтобы ты был той женщиной подо мной, желая быть хрупким, нежным, чтобы я хотел тебя.       Андрес собирается сказать больше. Собирается сказать, как никто до Мартина не подошел к нему и не прижался к нему в объятия так идеально, что никто прежде не мог дать так много, как сам Мартин. Но, когда он тянется к его члену, обнаруживает, что там не особо-то стоит.       Мартин не кончил, но он уже не такой твердый, и, когда Андрес перестал двигаться в нем, он все еще плачет на его шее, все еще трясется. Не от удовольствия, понимает Андрес.       Он чувствует себя так, словно случайно перепрыгнул через ступень, спускаясь по лестнице; желудок пал. Это ведро ледяной воды стекает по его спине, когда мышцы напрягаются от осознания того, что он наговорил. Он должен был заботиться о Мартине, любить его и угождать ему и, судя по всему, он ужасно запутался.       Когда он полностью не перестает двигаться и пытается отстраниться, Мартин издает вздох, больше похожий на всхлип рыдания, и на самом деле крепче прижимается к нему, пряча лицо в изгибе шеи Андреса. Его колени почти болезненно прижимаются к бокам Андреса.       — Нет, ты… продолжай, продолжай, — с трудом выговаривает он.       — Ты плохо себя чувствуешь, — констатирует Андрес. Его голос звучит глухо. Но это потому, что он… он в шоке. Он в шоке, потому что как он мог не заметить этого.       — Это не имеет значения, — хрипит Мартин и начинает лихорадочно целовать кожу Андреса. — Это не… Прости меня, я приму это, хорошо? Я выдержу, а ты просто… продолжай, просто…       Он делает паузу. Его пальцы впиваются в спину Андреса. Он дрожит очень сильно.       — Прости, ничего страшного, — хнычет Мартин; голос слишком высокий, слишком сдавленный, чтобы Андрес смог ему поверить. — Я буду послушным для тебя.       — Мартин, — Андрес не может пошевелиться от того, как Мартин цепляется за него, но ему удается положить одну руку на затылок. — У нас есть стоп-слово для подобного, какого хера ты им не воспользовался?       — Ничего страшного, — тихо повторяет он. Его дыхание поступает маленькими, резкими глотками, и Андрес ненавидит это. Он так сильно ненавидит эту ситуацию, что злится на самого себя за то, что ничего не заметил и на Мартина за то, что он, блять, ничего не сказал.       Мартин все еще бормочет извинения ему в шею, и Андрес уже сыт этим по горло. Честное благородное слово. Он тянется назад, чтобы схватить одну из рук Мартина и прижать ее к кровати. Он делает то же и с другой и, наконец, отстраняется, чтобы воочию посмотреть на него.       Мартин — это беспорядок, а не прекрасный видок. Все его лицо мокрое от слез, раскрасневшееся от сдерживаемых рыданий, губы дрожат, глаза широко раскрыты. Обычно, это зрелище возбуждает Андреса, потому что ему нравится, когда Мартин в его власти. Ему нравится ломать его. Однако это не тот вид ломки; нет, то, что смотрит на него, давно уже сломано, что-то уродливое выходит на поверхность, что-то, что давно было спрятано, что Андрес еще никогда не видел.       Мартин выглядит испуганным.       Андрес отпускает его запястья, кладет одну на бедро и осторожно вытаскивает свой уже мягкий член.       Мартин издает сдавленный, пронзительный звук при этом.       — Шшш, — бормочет Андрес, стараясь взять себя в руки; он знает, что сначала должен позаботиться о Мартине. Он подносит руку к щеке и медленно гладит ее, но с изумлением замечает, что Мартин качает головой и слезы вновь наворачиваются в его глазах.       — Нет, — говорит он. — Пожалуйста, нет.       Теперь Андрес серьезно обеспокоен.       — Нет что, cariño? Que pasa? — шепчет он, наклоняясь чтобы взглянуть ему в глаза. Он берет лицо Мартина в свои ладони. — Эй. Эй. Скажи мне, что стряслось.       — Париж.       Трудно сказать, кто из них больше шокирован, когда это слово — стоп-слово — слетает с губ Мартина. Они просто смотрят на друг друга с широко раскрытыми глазами, пока Андрес не приходит из оцепенения и с большей болью не одергивает руки.       Он садится на корточки, наблюдая, как Мартин приподнимается, садится и обхватывает руками колени, не встречаясь взглядами с Андерсом. Слезы текут по его лицу.       Внезапно между ними возникает дыра, расстояние, пропасть, которой раньше никогда не было. Андрес чувствует себя… беспомощным, чувство, которое совершенно чуждое ему, стало новым и пугающим.       Он обдумывает свои варианты — то, о чем умолял его Мартин, не подлежит никакому обсуждению. Это невозможно. Он не может прикоснуться к нему, не после такого, как услышал стоп-слово в то время, как он пытался успокоить его, что абсолютно не имеет никакого смысла. Он действительно ничего не может с этим поделать.       В конце концов, он определенно не может оставить Мартина одного. Не тогда, когда он в таком состоянии. Не тогда, когда с ним происходит что-то ужасное, заставляющее его выглядеть таким мелким, таким хрупким, таким сломленным.       Андрес встает на ноги и подбирает их одежду, разбросанную по всему полу. Надевает брюки и рубашку, но оставляет ее незастегнутой. Кладет перед собой одежду Мартина.       — Я спущусь вниз, приготовлю чай и что-нибудь съем. Ты пойдешь со мной?       Мартин кивает, выдыхает легкое да, и приступает одеваться. Андрес жаждет прикоснуться к нему, обнять его, сделать все, что они всегда делают после секса, когда все в полном порядке; он всегда держит Мартина рядом, говорит ему, какой он замечательный, прекрасный, совершенный, называет его cariño, tesoro, querido.       Однако ему удается сдержаться, потому что никак не мог понять, в чем дело. Почему Мартин впервые отрицает свою привязанность и в то же время явно нуждается в ней.

***

      На кухне Мартин сидит за стойкой, а Андрес, повернувшись к нему спиной, готовит чай. Он выбирает ромашку и лаванду, смешивает вместе, надеясь успокоить нервы Мартина. Солнце садится, становится все холоднее, и он краем глаза замечает, что Мартину и взаправду холодно. И все же он не может прикоснуться к нему, придется обойтись чаем.       Он роется в шкафчиках, раздумывает над выбором еды — в конце концов выбирает темный шоколад. Мартин не особо любит сладкое, но темный шоколад — это как раз то, что нужно для сладкой горечи, и Андрес знает, что какао помогает освобождать эндорфины и… ну, он достаточно отчаялся, чтобы попробовать такое на данном этапе.       Он ставит это все на стойку и прислоняется к ней. Они жуют шоколад и потягивают чай в кромешной тишине, весь дом молчит, слышен только шум волн, разбивающихся о берег снаружи. Мартин не поднимает глаза, и Андрес пристально с тревогой наблюдает за ним.       По крайней мере, он чувствует, что Мартин успокоился. Он больше расслаблен, даже если выглядит грустным, побежденным, смирившимся. Он рассеянно грызет ногти, но челюсть не напряжена. Так что это хороший знак.       Андрес никогда бы не сравнил ни себя, ни Мартина с собакой, но Марсель как-то сказал ему, что животные прекрасно чувствуют эмоции. Что, видя своих владельцев в беде, они предлагают утешение.       Андрес никогда бы не сравнил ни себя, ни Мартина с собакой, но их эмоции всегда резонируют между ними, они текут и сливаются воедино. То, что случилось, было крайне редко; обычно Андрес может сказать, что происходит с Мартином по малейшему изменению его дыхания и Мартин такой же, когда дело касается Андреса.       Андрес никогда бы не сравнил ни себя, ни Мартина с собакой, но сейчас с радостью положил бы голову на колени Мартина, обнял бы его за талию и просто позволил бы теплу утешить их обоих.       Но он этого не сделает. Потому что чувствует, что, как только он будет готов, Мартин заговорит с ним — в конце концов, он принадлежит Андресу, и не только в самом извращенном, собственническом смысле этого слова. Он — Андрес, но Андрес и его тоже. Соулмейт. Нет лучшего слова, чтобы это описать, по правде говоря.       Теософское общество придумало концепцию ауры, проявления здоровья и эмоций — ну, если бы это было правдой, они были бы одним целым, все перемещалось и изменялось вокруг них, но никогда не разрывалось.       В Восточной Азии люди представляют себе судьбу как красную нить между двумя человеческими существами, соединяющую их навсегда; она часто ассоциируется с браком, и все же Андрес никогда не мог представить нить между собой и любой из своих жен.       С Мартином же это кажется очевидным.       Однажды он попытался разорвать ее, причинив боль обоим. Она нерушима, сильнее любой человеческой воли, будь то воля Андреса или кого-то еще.       Вот почему он так терпелив. И он ждет, и он пытается не обращать внимание на расстояние, даже когда его пальцы покалывает от потребности коснуться; не хотеть, а нуждаться.       Тем не менее, он обхватывает руками чашку с чаем и ждет.

***

      Позже они выходят на улицу и садятся в два кресла из ротанга. Ветер холодный, и Андрес протягивает Мартину одеяло, прежде чем зажечь свечи вокруг них. Музыки нет, но достаточно шума океана или шелеста листьев деревьев. Все спокойно. Безмятежно, даже.       Это довольно мило. Андрес может любить и адреналин, и возбуждение, и насилие, и безумие, но и это он тоже любит. Мягкий свет напоминает ему о ночах, проведенных в монастыре, прежде чем потеряли все, чтобы иметь все это.       Андрес садится и расслабляется в кресле, глядя на воду, хотя рассмотреть ее в темноте не может. Он удивляется своей удаче и тому, как все сложилось. Что же. По-видимому, почти все.       Он тяжело вздыхает и потирает руки вверх и вниз.       — Тебе холодно?       Голос Мартина удивляет его, потому что он не разговаривает уже два часа. Голос мягкий, тихий. Немного скрипучий.       — Мм, да. Я сгоняю за одеялом. Хочешь что-то… ох, ладно, — смеется он, потому что Мартин встал, подошел к нему и скользнул к нему на колени.       Андрес обхватывает его руками, а Мартин накрывает их двоих одеялом, подсовывая голову под подбородок Андреса.       — Прости меня, — бормочет он, и Андрес вздрагивает, запустив пальцы в волосы Мартина. Он на мгновение задумывается, прежде чем ответить.       — За что же?       Мартин прижимается ближе и ничего не говорит. Андрес гладит его по волосам, целует в макушку. Он словно держит в своих объятиях целый мир полный красоты, но в то же время опасный и сбивающий с толку.       — Cariño, — говорит он, и Мартин шмыгает носом, и вдруг Андрес понимает. Понимает, что это ударяет его как волна, и он резко выдыхает. — Ты не доверяешь мне, — шепчет он и чувствует, как Мартин качает головой едва заметно, но все же кивая.       Его слова напомнили Мартину годы одиночества, годы разбитого вдребезги сердца, полной безнадежности. Конечно, все так и было. Для Андреса это все легко забыть; ему потребовалось очень много времени, чтобы уяснить, что он хотел любить мужчину — не какого-то мужчину, а Мартина, — было логично, что он никогда не найдет никакой параллели среди женщин. Ему потребовалось так много времени, чтобы понять, что они созданы друг для друга, что он любит Мартина всеми возможными способами и даже больше; чтобы понять, что он потратил столько времени на поиски любви в другом месте, пока Мартин ждал.       Нет, не ждал. Потому что ожидание означало бы, что надежда есть, а Андрес знал, черт побери, он знал, что у Мартина надежды нет, и все же решил остаться. Его любовь всегда была, несмотря ни на что, чистой и не требовала ничего взамен.       Чего Андрес не осознавал, что понимает только сейчас, так это то, как мало Мартин думает о себе — он думает, что может быть только полезным, а не безоговорочно любимым. Он думает, что не заслуживает всего этого, потому что был верен и убежден в этом годами. Он думает, что…       Он думает, что Андрес уйдет от него также, как когда-то.       Ох, конечно, он знает. Маленькая бедная бедняжка, испуганный, обиженный Мартин. Сломлен не удовольствием, а болью, ощущением себя ненужным, нелюбимым, лишенным любви, никчемным. И все это лишь потому, что Андрес подвел его.       — Послушай меня, — шепчет он на ухо Мартину. — Теперь ты меня выслушаешь?       Такое чувство, что внутри него разгорается лихорадка. Мартин кивает, и Андрес осторожно отодвигает его в сторону, чтобы он мог выскользнуть из-под него и опуститься на колени на землю террасы. Мартин пристально смотрит на него, когда он берет его руки и приступает целовать их. Это извинение. Это тебе благодарность.       — Я никогда не брошу тебя, никогда, ты понимаешь это? Ты должен простить меня, ты должен поверить мне. Ты должен любить меня, Мартин, и я люблю тебя так же сильно.       Андрес — очень гордый человек. Он только пять раз опускался перед кем-то на колени, и каждый раз это было то еще зрелище с хлебом. На этот раз кажется правдой, хоть на этот раз у него и нет кольца.       — Я хочу, чтобы ты был честным, обиженным, сердитым, жестоким, плачущим и сломленным. Я хочу все это потому, что я могу сделать лучше. Я сделаю это лучше, но никогда, никогда не отталкивай меня. Не смей этого делать.       Знает, что это не романтично само по себе и, вероятно, любой здравомыслящий человек счел бы это за предзнаменование нехорошего. Однако Андрес не в своем уме, и Мартин тоже, который падает в его объятия услышав это. Его вес тяжелый и идеальный.       — Итак, если ты еще раз упомянешь о своих бывших женах, мне можно будет дать тебе по морде? — спрашивает он влажным голосом, и Андрес искренне смеется.       — Не забегай слишком далеко вперед. Мы ведь цивилизованные, в конце концов.       Мартин отстраняется ровно настолько, чтобы ухмыльнуться ему, и Андрес вытирает слезы с его щек.       — В следующий раз, когда ты поломаешься, — говорит он, — доверься мне и позволь все исправить.       Мартин долго смотрит на него. Открытый, ранимый, хрупкий. И наконец кивает.       — Я так и сделаю.