why were you digging, what did you bury

      — Я тоже должен выбрать стоп-слово, — сказал Андрес и самодовольно улыбнулся с веселым блеском в глазах, а Мартин рассмеялся, будто это правда.       Если быть честным, то Мартин чуть было не сказал «к черту все это», когда Андрес настоял на том, чтобы он выбрал стоп-слово. Он знает, что может принять от Андреса что угодно, как удовольствие, так и боль. Тот факт, что он сделал бы для него все, так же очевиден, как дыхание, как что-то жизненно важное, и все же проходит незамеченным большую часть времени. Это в его существе — подчиняться, повиноваться, исполнять все желания Андреса.       Даже когда они дерутся, ссорятся или спорят, это всегда происходит с молчаливого одобрения Андреса. Мартин чувствует это и никогда не злоупотребляет им; в конце концов, если в тоне или взгляде Андреса есть хоть капля истинного гнева или разочарования, Мартин на все сто процентов опуститься на колени и будет угождать, успокаивать и умолять. Ему это нравится. Ему нравится власть, которую Андрес имеет над ним, и он не борется с ним; большую часть времени он чувствует себя защищенным.       Теперь, это почти все время, благодаря тому единственному случаю, когда он запаниковал.       Ну, а кто бы не стал?       Мартин может принять боль или удовольствие, но не может иметь никаких дел с близостью. Сама мысль о том, что Андрес по правде любит его и только его, что он так сильно заботится о нем, что он хочет его, не только сейчас, но и всегда — Да, это… ага, это много, благодарю.       Мартин не привык к привязанности, а Андрес — всегда был — очень ласковый. Он всегда прикасается к Мартину, обнимает его, называет ласковыми именами, и иногда Мартин изо всех сил пытается сполна ответить на его жесты.       Но что он может сделать, так это отдаться, заняться сексом. Вывести Андреса из себя — непростая задача. Он всегда очень сдержан, но его можно заставить… ну, не потерять самоконтроль, а заставить… возбудиться.       — Мартин, — рычит Андрес; это предупреждение, это его способ сказать, что, если Мартин будет продолжать тереться об него, как сейчас, он кончит тем, что приложит его лицом на кровать и Андрес будет срывать с него одежду. Честно говоря, Мартин не может ждать — он любит, когда Андрес делает это, когда он настойчив и да, даже жесток. Это напоминание о том, что Андрес хочет его, что он желает его.       Но сейчас Мартин слишком наслаждается жизнью. Андрес сидит на кровати, откинувшись на руки, а Мартин оседлал его, двигая бедрами круги, улыбаясь с едва обузданной радостью, наблюдая, как раздуваются ноздри Андреса, когда он делает глубокий вдох.       — Я мог бы кончить просто так, — говорит Мартин, потому что это правда, хотя он только снял рубашку, его член болезненно твердеет в джинсах. Андрес все еще полностью одет, что делает его более горячим.       Смотрит на Мартина, глаза сузились, взгляд горит под длинными, красивыми, темными ресницами. Все в Андресе темное, красивое, опасное и острое. Это выводит Мартина из ума ежедневно.       — Андрес, чееерт, — он отбрасывает свою голову назад и стонет, немного преувеличивает или, скорее, не сдерживается, чтобы говорить обо всем, что чувствует. Он хватается за колено Андреса для опоры, когда тот выгибает спину, показывая грудь, шею, все.       Он чувствует себя хорошо, все настолько просто. Он чувствует себя хорошо, уверенно и желанно. Андрес стонет; это тихий звук, но глубокий и вибрирует прямо сквозь Мартина.       — Я люблю тебя так сильно, что ты себе и представить не можешь, — говорит Мартин. Он снова наклоняется вперед, не переставая двигать бедрами, когда начинает целовать Андреса; прижимает губы к уголку, к верхней губе, к нижней, к другому углу, к луку купидона, двигается вверх к боку носа; затем он открывает рот и проводит губами от челюсти до виска.       Это ничто иное, как поклонение. Мартин отстраняется, чтобы посмотреть на него, и Андрес смотрит на него горящими глазами. Мартин смеется; он счастлив, Господи, как же он счастлив. Он кладет руки на воротник Андреса, прижимается губами к его шее и опускается вниз, когда начинает расстегивать рубашку Андреса, целуя каждый кусочек недавно обнаженной кожи.       Он возвращается к подбородку Андреса, когда его губы не могут дотянуться до нижней части его груди; он расстегивает рубашку и отбрасывает ее, и целует плечи Андреса тоже, прежде чем уткнуться носом в его шею, положив одну руку на другую, гладя большим пальцем.       Он не так хорош в общении, как Андрес, но Мартину не нужно много слов, чтобы выразить свою преданность.       — Андрес, — выдыхает в кожу. Это его исповедь, его мантра, его молитва. — Андрес, Андрес…       — Мартин.       Еще одно предупреждение: теперь и он в его руках. Андрес крепко обхватил за бедра, наклонился ближе; Мартину приходится держаться за шею, когда они двигаются, иначе он упадет. Ему нравится.       Они находят свой баланс и Мартин проводит пальцами по волосам Андреса, гладит его затылок большими пальцами; он наклоняется, чтобы еще раз поцеловать его, пытаясь вложить в него свое обожание; это кажется божеством. Это то, что небо подарило Икару.       Руки Андреса обвиваются вокруг талии Мартина. Мартин прерывает поцелуй, выпрямляется и смотрит на Андреса сверху-вниз.       В его взгляде есть что-то такое, чего Мартин не в силе понять, не может уловить, но сейчас его глаза широко раскрыты, совсем не так, как раньше. Он смотрит и смотрит, но ничего не говорит, и Мартин берет его лицо в ладони. Он улыбается; улыбается так сильно, что у него сводит щеки, потому что это, все это, просто идеально, потому что чувствует себя слишком хорошо.       — Барселона.       Мартин где-то вычитал, что при обезглавливании, например, гильотиной, глаза в голове человека все еще моргают на мгновение, словно голова еще не смогла понять, что она отделена от сердца, дающего жизнь. Вот каково это — слышать стоп-слово Андреса; Мартин так шокирован, что первые пять секунд улыбка не покидает лица, даже когда глаза расширяются.       — Что… — он справляется, когда Андрес отпускает его и плюхается на кровать, закрывая рукой глаза.       Факт, что он не видит его лица, заставляет Мартина нервничать еще больше. Он никогда не представлял такой сценарий, считал, что это невозможно, и теперь…       Понятия не имеет, что делать. Не знает, следует ли ему бежать и прятаться, или просить прощения, если он должен предложить утешение. Но опять же — какое утешение, утешение от чего? Еще минуту назад все было лучше некуда.       Он каким-то образом облажался. Должно быть, облажался. Он должен знать, что он сделал, но не знает, и чувствует, как его горло сжимается от страха, его сердце колотится, потому что, конечно же, Андрес либо злится, либо… ранен? Ох черт, он ранен? Ни один человек не способен причинить вред Андресу, и уж тем более Мартину.       Он чертовски испуганный, когда соскальзывает с колен Андреса и стоит в полный рост на дрожащих ногах рядом с кроватью, совершенно потерянный. Теперь ему нужно его сраное стоп-слово, но не уверен, что сработает должным образом.       — Андрес…?       Андрес ничего не говорит, его губы сжаты в тонкую линию, но похлопывает себя по груди. Мартин понимает; он вздыхает с облегчением, прыгает на кровать и ложится рядом с ним и кладет голову ему на грудь.       Теплая и спокойная рука Андреса находит его затылок.       — Все в порядке. — бормочет он. — Все в порядке.       Мартин не осмеливается заговорить; он просто рад, что Андрес не велел ему уйти, хотя до сих пор не понимает, что стряслось.       Они остаются в такой позе так долго, что Мартин, несмотря на свою тревогу, в какой-то момент засыпает.

***

      Когда он просыпается, то один на кровати. Ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, что произошло. Но когда он это делает, он немедленно садится и оглядывается. Андреса нет нигде.       Черт.       Мартин вскакивает на ноги, снова надевает рубашку и застегивает, выходя из их — их, это все еще поражает его, он надеется, что это будет удивлять его всю оставшуюся жизнь — спальни.       Спускается вниз по лестнице, делает две ступеньки за раз; останавливается внизу, потому что слышит музыку.       Узнает La vie en rose и считает, что это странный романтический выбор, учитывая недавние события вчерашнего вечера.       — Андрес? — он зовет.       — Сюда! — отвечает голос из кухни, и когда Мартин входит, он видит одну из самых любимых достопримечательностей в мире — Андреса, конечно, с закатанными рукавами рубашки, в фартуке, стоящего у плиты с бутылкой безумно дорогого вина в руках.       — Что… ты решился поухаживать за мной? — Мартин хмурится, уперев руки в бока. — Ты был тем, кто воспользовался стоп-словом. С тобой все в порядке?       — Отлично, querido. Присаживайся.       Мартин садится. Что еще он может сделать? Он ошарашен. Все это не имеет никакого смысла. Стол прекрасно накрыт. Здесь и цветы, и свечи, и льняные салфетки. Эдит Пиаф выкрикивает очередную песню, и он смотрит, как Андрес наливает ему красное вино.       — Что… — он снова пытается, но Андрес ставит бутылку на стол и наклоняется, завлекая его губы в нежный поцелуй. Это довольно невинно для их стандартов, очень любвеобильно. Но Мартин чувствует нытье в затылке, несмотря на это, или может быть из-за этого. Он закрывает глаза.       Когда открывает их, Андрес уже отстраняется и поворачивается обратно к духовке.       Через минуту Мартину подают прекрасный кусок говядины по-веллингтонски, с тушеной морковью и кукурузным салатом.       Он все еще… не запутался, но за гранью путаницы. Есть даже часть его, которая боится, что это ужин по случаю расставания, что-то, что Андрес уже сделал с двумя из пяти бывших жен. Еда великолепная, но она едва проходит через комок в горле Мартина.       Он знает, что сильно облажался, иначе зачем Андресу использовать стоп-слово? Может быть, это все какое-то великое прощание, и к концу этого, когда последняя капля вина иссякнет из бокала, Андрес скажет: ну, это было мило, Мартин, но мне нечего тебе больше дать. Ты слишком много раз разочаровывал меня, и, следовательно, это в наших интересах разойтись прямо сейчас. Не забудь зубную щетку.       — Мартин?       Он резко вздрагивает и поднимает глаза; по тому, как расплывается образ Андреса, понял, что навернулись слезы. Отлично. Ахуенно.       — Ты бросаешь меня?       Вопрос больше похож на хныканье. Потрясающая работа, Мартин. Одиннадцать из десяти по шкале того, каким жалким может быть человек.       — Ох, cariño, — Андрес встает со стула и берет Мартина за руки, чтобы поднять его с места. — Ты опять сомневаешься во мне?       Мартин проглатывает слезы и глубоко вздыхает, прежде чем ответить.       — Ты воспользовался своим стоп-словом. Наверное, я сделал что-то не так.       — Это не так. Ты был само очарование.       Мартин несколько раз моргает. Всматривается, изучает лицо Андреса, — и не видит ничего, кроме любви.       — Тогда почему…?       — Потому что я чуть не разрыдался.       Он совершенно спокоен. Мартину же, со своей стороны, хочется кричать.       — Почему бы разрыдался? Я знал, что сделал что-то, черт, но чтобы заставить тебя… Андрес!       Он становится нетерпеливым, отчаявшимся, и Андрес, конечно, смеется, притягивая его к себе и складывая руки на спине Мартина.       — Ты выглядел таким красивым, таким счастливым, ты был таким замечательным. И на мгновение я подумал о том, как почти потерял тебя, как близок я был к тому, чтобы не иметь всего этого. Я думал о том, как ты остался со мной, и потом вернулся ко мне после всего, несмотря ни на что.       Мартин вытаращил глаза. Ты что, блять, издеваешься надо мной? — хочет спросить он, но тут же вспоминает о хороших манерах.       — Прошу простить?!       Андрес поднимает на него брови. Мартин отходит, внезапно кипя от гнева.       — Ты… использовал свое стоп-слово, заставил меня думать, что я облажался только потому, что хотел остановить себя от слез?! И даже не от боли, ты просто отдался эмоциям и не…       Отлично, теперь он орет. Неважно. Он имеет на это право.       — Это бы испортило настрой, — невозмутимо заявляет Андрес.       — У меня чуть сердечный приступ не случился! Несколько сердечных приступов!       — Твои проблемы с доверием…       — Мои проблемы с доверием?! — Мартин действительно на грани истерики. Просто магия, что он еще ничего не сломал.       Андрес, явно оскорбленный, скрещивает руки на груди.       — Я приготовил для тебя этот потрясающий ужин, чтобы ты знал, что все хорошо и даже лучше, чем хорошо. И я сказал, прямо заявил, что все в порядке. Я хотел показать тебе, как сильно я люблю и берегу тебя, и вот ты здесь, думаешь, что я сделал это, чтобы кинуть тебя. Разве ты забыл, что именно я сказал? Я никогда тебя не отпущу. Правда, Мартин, какой ненужный всплеск.       Мартин не может поверить своим ушам. Вновь собирается закричать, но вместо этого находит себя смеющимся, немного отчаянно, конечно, но все же. Этот человек. Этот удивительный, поразительный полный безумец. Этот идиот. Мартин любит его слишком сильно.       Андрес пожимает плечами, и разводит руками.       — Я использовал стоп-слово как кнопку паузы, потому что ошалел. Не в негативном смысле, но мы никогда не заявляли, что эмоции, подавляющие нас, не должны быть негативными, не так ли?       Мартин подходит ближе и качает головой. Обхватывает руки вокруг его шеи и целует его, все еще трясясь от едва подавленного смеха. Андрес улыбается в поцелуе в ответ.       — Ты слишком остро отреагировал, cariño. Не волнуйся, я прощаю тебя.       — Засранец, — бормочет Мартин ему в губы. Он целует его снова, а потом трет носы. Он так рад, что забыл о каких-либо оговорках, которые могли быть у него по поводу любви.       Он снова громко смеется, когда Андрес хватает край скатерти и тянет ее вниз, со всем, что было на ней; все падает на пол, а Андрес тащит Мартина вверх на стол, устраиваясь между его ног. Он берет его лицо в руки и целует, затаив дыхание.       — Мне кажется, — мычит ему в губы, — что я тебе кое-что задолжал. Ты случайно не напомнишь, где мы были, querido?       Он сумасшедший. Андрес абсолютно сумасшедший.       — При условии что ты не остановишься, если даже захочешь рыдать, — Мартин дразнит и зарабатывает укус в свои нижние губы. Он шипит прямо перед тем, как нырнуть в поиск другого поцелуя.       Это грязно, идеально и почти слишком и никогда недостаточно. Так же, как и они.