Мост через канаву

      Чонгук не сказать чтобы отчаянный человек, но страх ему не знаком, — иначе чем ещё объяснить столь отважное путешествие по ночному лесу с камерой наперевес и обогревателем, роль которому, правда, уготована не совсем тому привычная, а скорее осветительная. Всё за охотой на созвездия и Млечный Путь (и ничего, что в этих краях его не видели до этого уже давным-давно, Чонгук старается не унывать — копить на поездки в Калифорнию как-то не сказать что просто). Спину тяжелит огромный походный рюкзак с огромной походной палаткой внутри и огромным запасом почивших припасов еды (Чонгук их скушал ещё на полпути к месту назначения). В такие времена оставалось лишь радоваться отсутствию пропусков на походах в тренажёрный зал и на занятия скалолазанием, которые развили мышцы достаточно, чтобы не скулить от тяжести на плечах и колючках в толстых подошвах его дорогих кроссовок. И чтобы уверенно передвигаться по горной местности — это тоже немаловажно. Вообще, если бы не рюкзак, то Чонгук вполне сошёл бы за какого-то заблудшего вампира — себя такого он пересрался бы точно, — от которого лишь бежать да куда глядят глаза. Чонгук тяжело вздыхает. Судя по карте, идти осталось всего минут десять.       Интернет в этих дебрях не ловит совершенно, а по пути уже встретилось столько грибов и ягод, что разбирайся в них Чонгук хоть чуточку больше — уже набрал бы целую свою панамку (модную и дорогую, как и всё, что носит Чонгук, хоть и продолжает в этом выглядеть, как выходец из секонд-хенда). Бумажная карта — загадка современного человека похлеще Задач тысячелетия (хотя Чонгук не очень-то и математик, так что всё равно бы не решил), но выбора нет, так и делать нечего. Справа от него в чаще леса, представленной в основном соснами и елями, что-то хрустит, отчего Чонгук вскрикивает и хватается за сердце, вместо этого прилетая себе объективом в нос. С дерева на дерево прыгает белка.       От скуки и близости точки назначения (судя по карте) Чонгук запевает что-то из классики Бритни Спирс, повиливая задом и потрясывая звенящим от каждого движения рюкзаком. Чонгук делает кадр пробежавшей к нему задом белки, задорно ей подмигивая. В лесу не так и страшно, если не боишься.       — Виз э тэйст оф ё липс, айм он э ра-айд, — тянет он, замирая на месте, и касается ладонью шершавой поверхности дерева так, словно обращается именно к нему. — Ёр таксик, айс слипин андэ, — резкий разворот, и вот Чонгук уже обращается к сидящей на ветке сове, глядящей на него подмигивая глазами поочерёдно. — Виз э тэйст оф э пойзан парада-а-айс, айм ад-чё-то-там ту ю, донт ю ноу зэт юр токсик? — на этом сова возмущённо ухукает и взмахивает крыльями. Чонгук виляет головой и возобновляет пританцовывающий ход.       Ветви цепляют его одежду, оттягивают его волосы, царапают кожу, но Чонгук сильнее переживает за камеры, обнимая их полами кожаной куртки, чтобы если и царапало, то хоть не дорогую любимую сердцу технику. Судя по карте, купленной в лавочке местного продавца книг, Чонгук почти на месте. И да, он говорит это уже в третий раз. Остаётся пройти лишь непонятное тёмное пятно посреди леса, и Чонгук просто надеется, что это не болото.       Или не кладбище.       А хотя, вообще, кладбище это не так и страшно, он уже одно прошёл и даже там успел вздремнуть. А что? Тихо, спокойно, кузнечики стрекочут, комаров нет — благодать! Ещё и луна романтично освещает надгробия, придавая мёртвой тишине некое очарование.       Чонгук задорно чихает и щёлкает пальцами, дескать, точно говорит. А потом заводит свою песню вновь.       — Ох, дьявол, да заткнись ты уже, — откуда ни возьмись раздаётся усталый низкий голос, и Чонгуку неловко признаться, но прямо сейчас, во тьме ночной и среди хруста лесных веток под подошвами, он едва от него не обсеривается. Ради такого даже дышать перестать можно, лишь бы не трогало.       Но Чонгук просто на всякий проверяет.       — Бабайка?       Судя по звуку, что-то звонко встречается с плоской поверхностью (со смешком Чонгук сравнивает этот звук с фейспалмом, но это ведь странно — если Бабайка фейспалмит, да?).       — Ты что, беженец из России? Какой я тебе, нахрен, Бабайка? Принесло же на мою голову, — едва не воет тот же голос, а после, чуть в отдалении от Чонгука, слева, слышится хруст, и Чонгук, мысленно извинившись перед своей камерой, заводит с ней руку назад, готовый, если что, так сразу — в бой и на защиту своей драгоценной жизни.       Из-за дерева выходит взъерошенный высокий парень в зелёной пижаме с мухоморами и устало почёсывает свои волнистые чёрные волосы, потягиваясь с зевком. Чонгук аж дар речи теряет от того, какие нынче Бабайки пошли милые, и просто расплывается в улыбке, едва не роняя камеру на землю.       Какое уютное создание. И глаза у него добрые, хоть и тёмные от теней, отбрасываемых деревьями от лунного света. Если все Бабайки такие очаровательные, то чего ими вообще пугают?       — Хули вылупился? — спрашивает голос и вскидывает бровь. Что ж, ну, это современный очаровательный Бабайка, куда в нашем мире быть нежными и пушистыми, так? — Алё, парень?       Чонгук встряхивает головой и улыбается ещё шире — скулы уже сводит, но Чонгук не отчаивается.       — Привет, я Чон Чонгук из Пусана, но живу в Сеуле, меня выгнали из дома и отчислили из университета, но я не отчаиваюсь и фотографирую! — отчеканивает он с улыбкой и низко кланяется, едва не заваливаясь вперёд от веса рюкзака, что соскальзывает ему на голову и давит на затылок. Чонгук кряхтит, едва выпрямляясь не без помощи дерева, за которое держится.       — Клёво, а тут-то ты чё забыл? Это частная территория.       Парень устало вздыхает и задирает пижамную рубашку, почёсывая живот, на который взгляд Чонгука падает сам собой — честно! — он даже не может его отвести! Заметив чужое внимание, парень громко цокает языком и закатывает глаза; пижаму, правда, не опускает.       — Эй, землянин?       Чонгук промаргивается и втягивает щёки на манер рыбки, лишь бы не расплыться в улыбке вновь.       — Да, пришелец?       Парень напротив, на удивление, не злится, а даже усмехается и делает шаг ближе.       — Заблудился? — спрашивает он устало, но уже не так недовольно, и встаёт почти вплотную, позволяя Чонгуку разглядеть себя лучше.       «Охренеть», — думает он, распахивая рот, потому что Бабайка просто охренеть какой красивый — с идеальным овалом лица, выраженными скулами, пухлыми губами в слегка капризном изгибе, крупным, но восхитительно подходящим под общую совершенную картинку носом, с большими тёмными в тени глазами с кошачьим разрезом, прямыми густыми бровями, сокрытыми в разлетающихся от лёгкого ветерка чёрных кудрях.       «Чёрт подери, этот парень выглядит, как модель», — внутренний голос Чонгука подлетает до ультразвука, но он этого даже осознать не может, замирая с открытым ртом и хлопая губами, словно рыбка.       «Просто охренеть», — думает он и надеется, что ощущение чего-то влажного на подбородке — это не слюна.       — Ты в норме? — совершенство щёлкает перед его глазами длинными пальцами с парой-тройкой тонких колец на каждом и чуть склоняет голову в вопросе.       Чонгук вместо ответа просто пихает ему в руку карту. Парень опускает глаза и чуть сводит брови к переносице.       — Не хочу тебя расстраивать, но карта у тебя допотопная, а то место, куда ты, видимо, хотел попасть — это мой дом. За кой хрен он тебе кстати? — парень поднимает взгляд спустя мгновения, в течение которых он осматривал взглядом бумагу в руках Чонгука. Это заставляет того очнуться и неверяще посмотреть на карту.       — Как это — дом? В чаще леса? В горах?       Парень пожимает плечами и делает шаг назад.       — Тихо и никто не лезет. Ну, обычно, — он многозначно вскидывает брови при обращении к Чонгуку. А после тяжело вздыхает. — Старикан Ли продал, да? Из книжной лавки.       Чонгук лишь кивает, чувствуя, как уголки губ предательски опускаются вниз.       — Старый пердун, — снова вздыхает парень и отводит взгляд на лес, а после, на секунду задумывавшись, поворачивается обратно. — А что ты искал-то?       — З-звёзды.       Парень заметно удивляется, но не злится — видимо, простил его оры песен Бритни Спирс, — и поворачивается спиной, делая шаг в темень леса. Чонгук, как на привязи, топает следом. Бабайка заговаривает усталым, но не раздражённым тоном, видимо, заметно растеряв всё своё недовольство за ночным покоем окружающего леса и отсутствию злых намерений у Чонгука. По крайней мере, Чонгук вряд ли выглядит как тот, кто может посягаться на чужое доверие. Он надеется.       — Что ж, шёл ты верно, да и не виноват, что Ли опять в своём репертуаре подгадить мне жизнь, — он усмехается и оглядывается на мгновение. — Поразительно, вообще, как прошёл так долго и на болота не наткнулся. Их тут доху… А впрочем, не важно. Пошли, покажу тебе звёзды. Только не пой больше, умоляю. Лес ночью покой любит.       Чонгук семенит пингвинчиком позади и не может остановить себя от вопроса:       — А тебя как зовут?       — Ким Тэхён, но тебе эта информация ни к чему, завтра с утра тебе придётся уйти, и больше мы не увидимся, — отрезает он спокойным голосом, а Чонгук, против воли, чувствует укол горечи от понимания, что тот прав. Когда ещё он встретит настолько восхитительного красотой человека? Тем более в глуши леса?       — А почему ты живешь в лесу? — со вздохом усталости спрашивает Чонгук, влюблёнными глазами глядя в спину идущему впереди.       — Я уже говорил.       — Только тихо и никто не трогает? Разве не бывает одиноко?       Парень усмехается.       — А кто сказал, что я живу один?       Вопрос застревает у Чонгука в горле. Ну да, дурак-Чонгук, конечно он не будет жить один. Такие не бывают одни. Он поникает плечами и едва не спотыкается о корягу. Где-то на периферии он замечает зелёный свет в глубине леса. Наверное, светлячки. Чонгук никогда не видел светлячков до этого.       — С котами, — зачем-то продолжает парень, а Чонгук тут же вскидывает взгляд на его ровную осанку и широкий разворот плеч. Иисусе, как же восхитителен. Чонгук ради таких плеч из тренажёрки не вылезал, а этот кажется от природы... таким.       — Мог бы соврать. Вдруг я маньяк? — бубнит Чонгук, старательно пытаясь не разулыбаться как дурак.       — А ты мне назвал своё имя, город рождения, факт, что тебя выгнали из дома и отчислили, а значит, — парень останавливается и поворачивается к нему полубоком с не предвещающей ничего хорошего улыбочкой, — искать тебя никто не будет, а ты на моей территории в чаще леса, — шепчет он, а после хихикает и движется дальше вприпрыжку. Чонгук сглатывает.       Стыдно признать, что, может, он и не против затеряться с таким в лесах.       Прямо замёрзшие из Майами.       Вскоре чаща расступается, и за ней показывается деревянный красный мостик через что-то, напоминающее ручей или канаву. По обе стороны от него располагаются каменные фигуры, разглядеть которые в освещённой фонариком телефона темноте не представляется возможным, и одинокий потухший свечной фонарь, высотой под два с половиной метра — почти под самые нижние ветви сосен-великанов. Чонгук едва не роняет челюсть — картина напоминает ему мост из Унесённых призраками, и тихий стрекот насекомых и огни светлячков вдали лишь придают атмосфере магичности. Тэхён, ничуть не страшась рухнуть в самые воды этой недо-канавы, спокойно ступает на скрипнувшие под его ногами доски, и Чонгуку ничего не остаётся, как проследовать за ним, — прямо по арке моста к расписному забору, обклеенному сотнями пергаментных бумажек с какими-то закорючками. Как Тэхён вообще так спокойно ориентируется в полной темноте — вопрос открытый. Прямо на сходе моста выделяется дверь почти два метра высотой и продырявленная несколькими замочными скважинами и замками, которые Тэхён принимается ловко отворять неясно откуда взявшейся связкой грохочущих ключей на кольце. Чонгук наблюдает за ним с каким-то трепетом, и ему кажется, словно сейчас происходит какая-то магия — что странно, ведь это всего-то замочные скважины на расписной калитке, и не более, чем прочный забор (ну и что, что на нём почти нет свободного места от стикеров, или как их там?). Меж тем, Тэхён расправляется с последним замком, отворяя дверь, и пропускает готового ко всему Чонгука вперёд себя, открывая взору самый обычный, ничем не примечательный участок с кучей грядок, одним небольшим одноэтажным домиком и ещё двумя примерно в паре десятков метров. Чонгук против воли вскидывает брови. Он, по правде, ожидал не меньше, чем Ходячий замок в стоячем положении — слишком уж волшебно выглядела территория до непосредственного входа на, если так можно сказать, жилую. А так… простой сельский участок.       Домик выглядит достаточно обветшалым, с подвешенными то тут, то там пучками трав и подвязанными за верёвочку на веранде грибами. Забавно, но даже низкий колодец и грядки выглядят более ухоженными, чем домики. Тем, уж точно, не помешал бы ремонт. Даже в блеклом лунном свете и тусклых уличных фонарях на солнечной батарее видны отсутствующие черепицы на крышах и дыры в полу на старой веранде.       Кто бы сказал Чонгуку, что в таком месте может жить такой парень — назвал бы этого человека безумцем, за неимением доказательств в истинности этих сведений.       Парень, меж тем, заворачивает за главный дом, и Чонгук уже даже начинает надеяться, что тот живёт в каком-то другом доме, о чём даже хочет того спросить, но вовремя затыкается, когда видит, как парень всего-то подходит к небольшой лужайке за домом рядом с ещё одними воротами и заваленным ветками старым пикапом и указывает на неё ладонью, повернувшись к Чонгуку лицом. Вдали установлена мишень для стрельбы из лука, но задать вопрос Чонгук, конечно, не успевает.       — Отсюда сможешь их увидеть через, — он вскидывает голову к небу и словно что-то мысленно подсчитывает, — минут десять. Установить свою камеру успеешь.       — А...       — А как закончишь — постучи два раза по стене, я тебе покажу, где будешь спать.       Чонгук захлопывает рот и часто моргает, глядя на абсолютно спокойного парня. Ах точно, его же зовут Тэхён. И как Чонгук сразу не вспомнил?       — Ты так любезен, — бубнит он себе под нос, опуская рюкзак на землю и с облегчением разминая ноющие плечи. От долгожданной лёгкости с губ срывается еле слышный стон наслаждения.       — Не могу иначе. И раз уж у тебя болит спина, так и быть, — он тяжело вздыхает, — заварю тебе отвар.       И прежде чем Чонгук успевает того отблагодарить, Тэхён разворачивается и уходит в дом. Над входной дверью щёлкает автоматический свет и пропадает буквально через пару секунд после того, как та со скрипом закрывается.       Встряхнув головой, Чонгук заметно расстраивается ушедшей от него компании (хотя с чего расстраиваться вообще, если он так и так должен был быть один?) и принимается за планомерную подготовку к съёмке. Он надеется, его недели в библиотеке в изучении астрономии не прошли зря и он не ошибся местом лучшего обзора.       Хотя Тэхён предупредил бы, ведь так?       — Твоё лекарство, — раздаётся через какое-то время из-за спины низкий голос хозяина участка, и Чонгук от неожиданности подпрыгивает, едва не опрокидывая штатив на землю. Он оборачивается, видя широко зевающего Тэхёна в метре от себя и удивляется, как тот мог пройти так незаметно и беззвучно; на плечах парня восседает с гордым видом рыжий кот, смотрящий на Чонгука, ну, как на дерьмо — за неимением лучшего слова.       Горячую чашку Чонгук, разумеется, едва не роняет, и даже не удивляется, когда от вида своей нелепости слышит сверху приглушённый смешок. Вот только фыркал кот, а не, как он думал, Тэхён.       — И типа чай мне поможет?       На самом деле, Чонгук просто выпендривается, потому что ему всё равно, а чай приятно греет замёрзшие за долгую прогулку руки, но лучше спросить хоть что-то, чем видеть, как Тэхён опять скрывается в доме.       — Ну, ты выпей, и посмотрим, — пожимает тот плечами, отчего голова кота забавно подпрыгивает, как у собачки на пружинке, что устанавливают в машине.       — Не отравишь?       — Морока с трупами, Бритни, — вздыхает Тэхён вновь и скрещивает на груди руки. Выглядит, как недовольная матушка, но это уже какое-то извращение, Чонгук не такой. И тогда Тэхён закатывает глаза и двумя пальцами подталкивает чашку ближе к чужим губам. — Не бойся, Чонгук, не отравлю.       Его имя чужим бархатным голосом чарующе запускает по коже волны мурашек.       Так что он просто выпивает залпом половину кружки с приятным послевкусием чего-то мятного и земляничного. Тепло приятно согревает озябшее тело, и на лице сама по себе расплывается улыбка. И буквально секунды спустя Чонгук замечает, как ломота во всём теле отходит куда-то на задний план, словно с горячим травяным чаем ушла не только боль, но и внутреннее напряжение, заметно успокаивая. Чонгук едва сдерживает стон удовольствия. Он чувствует себя плавающими в какао маршмелоу.       — Спасибо, — выдыхает он, закидывая голову назад, и вовремя успевает открыть глаза. Всё небо озаряется, словно рукой художника, крапинами звёзд. Вот, значит, как выглядит жизнь вдали огней городов?       И Чонгуку даже не стыдно, что в уголках глаз скапливается влага. Он делает кадр, щёлкнув кнопку на пульте — отворачиваться от реального видения не хочет совершенно, так что он просто надеется, что техника установлена правильно, а нагреватель не подпалит сваленные в кучу сухие деревья, которые Чонгук поставил его освещать. Но отвернуться всё же приходится, когда на его плечи плюхается что-то тяжелое, мягко щекоча кожу шеи.       — Ты ему понравился, — тихо замечает Тэхён и усмехается. Скосив взгляд вбок, Чонгук замечает, что тот также смотрит в небо с блаженной улыбкой, замершей на губах. За спиной раздаётся тихое урчание в согласии с хозяином.       — Как его зовут? — спрашивает Чонгук не отрывая взгляда от Тэхёна.       — Порше, не понятно разве? — со смешком отвечает он и смотрит на Чонгука с задорным прищуром. Чонгук заливается смехом. И правда, как он мог не понять, что так может смотреть и урчать лишь Порше.       Ног касается что-то мягкое, и Тэхён ахает.       — Ты что, влез в кусты с кошачьей мятой?!       Чонгук смеётся, глядя, как короткошёрстный белоснежный кот устраивается у его ног, кажется, собираясь спать.       — А этого как зовут?       Тэхён смотрит недобрым взглядом.       — Ауди, это девочка.       Чонгук не может удержаться и смеётся громче, игнорируя фырканье Тэхёна. Ну да, ауди они поприземлённее.       Откуда-то из дома играет едва слышно Чет Бейкер, и Чонгук предполагает, что это музыкальный телеканал.       У другой ноги встаёт ещё один кот, на этот раз чёрный с золотым ошейником на тонкой шее. Тэхён распахивает рот.       — Да что ты с ними сделал?!       Чонгук уже не скрывает победной улыбочки, окружённый котами и едва не забывающий время от времени щёлкать на пульт, слыша, как затвор отбивает несколько секунд, прежде чем закрыться. В ночной съёмке есть своя магия.       — Его зовут Ламборгини, и вообще-то ему не нравится никто, кроме меня. Не понимаю, что ты с ними сделал, — бухтит Тэхён. Сейчас он совершенно не похож на того Бабайку, что вылез из кустов и едва не покрыл Чонгука трёхэтажным матом. Он отводит обиженный взгляд от котов и вскидывает взгляд обратно на небо. — Млечный Путь, снимай.       И Чонгук послушно нажимает на пульт, хоть и не имеет возможности из-за котов, один из которых, кажется, уснул на его плечах, вскинуть голову. Будет повод упросить задержаться? Он ведь не виноват, что чужие коты решили сделать из него лежанку? Обе ноги отдавили кошачьи урчащие тушки. Прямо инь-янь — не иначе.       Так он не замечает, что Тэхён встаёт к нему вплотную, пока не чувствует на своей шее, в области сонной артерии, чужой прохладный нос.       — Мятой и валерьяной не пахнет, что же такое? Оливки? — бубнит тот себе под нос, но вообще, по итогу, Чонгуку прямо в ухо, отчего по спине последнего пробегают, танцуя джига-дрыгу, мурашки. И не судите его за это, просто представьте низкий бархатный голос, точно выдыхающий вам прямо в ухо «мята» и «что», и его восхитительно привлекательного владельца, что касается кончиком носа вашей сонной артерии. Представили? Этот асмр-контент в 5D? Понимаете теперь? Чонгука нельзя винить, что его размазало.       Но спрашивает он фальцетом другое:       — У тебя только три кота?       Тэхён тут же отстраняется, но не отходит, продолжая стоять с Чонгуком плечом к плечу. Он фыркает.       — Конечно, нет. Есть ещё Феррари, но она уже старая, так что спит сейчас в доме. Твои чары на неё не...       И в тот же момент из-за поворота выходит, ковыляя, пушистая трёхцветная кошка, с громким «мяу» плюхаясь прямо на хвосты Ламборгини и Ауди, которые абсолютно это игнорируют.       — Ты колдун? Скажи честно, ты пришёл по мою душу и чтобы увести моих котов, а не за какими-то там звёздами, да? — с ужасом спрашивает Тэхён и смотрит на него глазами размером с блюдца. Ха. Он будто серьёзно.       Чонгук заливается смехом, едва не скидывая с шеи Порше, который недовольно мяукает, а после обиженно перепрыгивает на плечи Тэхёну. Тот взволнованно цепляется ему в шёрстку, принимаясь активно её наглаживать. Очень некстати Чонгук чувствует нотки ревности.       Больно надо. Он опускает уголки губ вниз, чувствуя, что один из котов начинать вновь мурчать, растворяя всё его недовольство.       — Завидуй молча, — бубнит он и присаживается на корточки, после плюхаясь на холодную землю; на ноги тут же забирается кошачье трио. Чонгук смотрит вверх, видя, что звёзд уже почти не видно, а Тэхён, оказывается, когда-то успел переодеться в более тёплую уличную одежду, сняв очаровательную пижамку с мухоморами; он смотрит на него с прищуром и надув губы.       — Точно колдун. Или ведьмак.       Чонгук хихикает.       — Я тебе что, Геральд?       Тэхён закатывает глаза.       — Ты не так горяч, так что точно нет. Разве что Гарри Поттер на минималках.       — А, — Чонгук щёлкает пальцами, — так значит я — избранный?       Тэхён старается быть серьёзным, но потом лёгкая тень улыбки всё же касается его губ.       — Мечтай, минималка.       Чонгук притворно оскорбляется, а потом Тэхён садится, и их плечи вновь соприкасаются. В лесу что-то хрустит и кашляет, но тепло чая и тихое дыхание сбоку, ну, не располагают к напряжению, так что Чонгук отпускает ситуацию и просто с наслаждением выдыхает. Прекрасная ночь.

***

      Примерно так проходит не более двадцати минут — к сожалению, память на карте не бесконечна, а небосвод представляет возможностям зрения времени для лицезрения недостаточно. Чонгук искренне надеется, что на камере вышло хоть что-то, — его, если честно, разморило от приятного тепла травяного чая, горячих пушистиков у ног и одной (слишком) горячей фигуры рядом.       Хрена с два он так просто уедет, не заполучив хотя бы его номер телефона. И нет, это не домогательство, Чонгук просто отчаянно влюбился.       — Ну а теперь, если ты получил, что хотел, — говорит Тэхён, хлопая по коленкам, и встаёт; Чонгук надеется, что тот сейчас не скажет ему проваливать. Он тут, вообще-то, только настроился очаровывать. Никаких «домой», нет-нет, он пока не готов. — Я покажу тебе, где ты будешь ночевать.       Ну, формально, «ночевать» осталось всего три часа до рассвета, но если Тэхён поведёт его в дом, где спит сам, то Чонгук не против.       — Если что, я могу переночевать в палатке, — нехотя признаёт Чонгук, как настоящий воспитанный человек. Он не будет смущать хозяина дома своим присутствием, так что не мог не предложить альтернативу.       Тэхён фыркает.       — Это, конечно, отлично, но вот только в лесах этих спать на улице — себе дороже. А выстраивать защиту займёт ещё несколько часов, а там и спать будет уже не нужно.       — Дикие звери, что ли? — шепчет Чонгук, игнорируя тихое фырканье с колен. Тэхён растягивает губы в улыбке и хлопает глазами.       — Да-а, зве-ери.       И Чонгук, честно, даже уточнять не хочет. Он аккуратно перекладывает котов на траву и встаёт на ноги. От долгого нахождения на земле конечности чуть затекли.       — А экскурсию по дому не устроишь? — пытает надежду Чонгук, распахивая пошире глаза и строя самое умилительное выражение лица, на которое только способен.       Тэхён вскидывает бровь, прищуривает глаза, но пожимает плечами, указывая рукой двигаться за ним.       — Лес каким-то чудом тебя ещё не тронул, так что испытаем удачу. Сегодня ясная ночь.       Чонгук старается не выглядеть слишком уж довольным. И не слишком удивлённым.       Небо заволокло предрассветным мраком, и теперь всё, что освещает перед ними дорогу — редкие фонари, сверкающие на земле разными цветами; на одной из стен снаружи дома виднеется золотая сетка гирлянд, вплетённых в густые изумрудные заросли. Веранда откровенно разваливается на глазах, доски трещат и скрипят, а оконные рамы, кажется, упадут по одному лёгкому дуновению; над перилами развешаны пучки трав и связки ягод и грибов. Прямо ведьминское убежище. Над входной дверью Чонгук замечает венок из чеснока, какие-то символы (вроде лет десять назад такие пластмассовые «а-ля руны» в подарок шли к пачке хлопьев, и да, Чонгук обожает медовые хлопушки) и, кажется, иероглифы, выписанные каллиграфическим почерком на пергаментной бумаге. Насколько он помнит, такие используют для защиты от тёмных сил, — если Магистр дьявольского культа не врёт, конечно. Над головой щёлкает автоматический свет.       Чонгуку всегда было интересно: живи он в таком доме один, и будучи все животные в доме, до какой степени он бы наложил кирпичей, если бы на улице щёлкнул автоматический свет, когда по факту... на улице никого бы не было? Наверное, сильно. И наверное, он бы ещё полжизни потратил на психотерапевтов.       — Ты только не сильно пугайся, городской, — хмыкает Тэхён, и Чонгук даже не успевает как-то отреагировать, как тот уже щёлкает ключом в замке и запускает внутрь квартет котов.       Доски под ними скрипят дуэтом с щелчком открытия входной двери, и Чонгук погружается в избушку Бабы Яги. Только черепушек и огромной печи не хватает, а так прямо картина маслом. Сразу же слева от входа расположена дверь с прибитой к ней запиской на кнопке с шляпкой в форме алых губ со словами «Не забыть вызвать мастера. Из душевой идёт только холодная вода, вместо горячей — ржавая». Это вызывает улыбку. Ну, хоть туалет у этого чудика деревенского в доме, а не на улице, и на том хорошо. В доме приятно пахнет корицей, сандалом и совсем немного сухими травами, которые также развешаны под потолком. Главная комната формально разделена на две белым тюлем, разделяющим помещение: одна из них представлена прихожей, а другая — чем-то вроде гостиной с видными книжными полками, небольшим диванчиком, креслом-качалкой и проигрывающим музыкальные клипы открытым ноутбуком. В той комнате также полным-полно растений, но если во всём остальном доме (Чонгук может видеть это уже сейчас) они выглядят несколько аляписто и по истинно баба-яжному, то в той части дома растения расставлены со вкусом и даже как-то уютно. Чонгук всегда любил такие комнаты, словно утопающие в самой природе, так что он не мог не влюбиться. Чуть дальше от входа, по правую руку, расположена приоткрытая дверь, ведущая, как сразу становится видно, на кухню. Не самый плохой холодильник без единого магнитика (а Чонгук вообще-то любит, когда на таких холодильниках много магнитиков), чистая электрическая плита, висящие над ней пара-тройка сковородок, огромная кастрюля рядом на разделочном столе, заваленном очередными пучками трав, корней и грибов. И если прихожая в большинстве своём кажется полупустой за тяжелыми шкафами, как Чонгук предполагает, забитыми или одеждой, или необходимыми инструментами для дома, то кухня вся пестрит какими-то полотенчиками, какими-то баночками, скляночками, вазами, забитыми цветами, грибами, ягодами, кореньями; на полу виднеется дверь в подвал или, вернее, погреб; весь потолок рябит от расписанных пергаментных бумажек вроде той, что висит на входной двери (внутри, кстати, над входом висит подкова), а по углам, там, где не установлены полки под самый потолок, очередные ветки растений. Чонгук ахает. На окнах установлены изнутри тяжёлые ставни, но по его скромному мнению, вряд ли кто-то решит грабить такое место. Как бы не за чем, но, может, он просто не разбирается. В воздухе витает аромат того самого травяного чая, который Чонгук минутами ранее пил.       — Потрясающе, — вздыхает он, когда видит на одной из полок банку, набитую чем-то жёлтым, но приблизившись, понимает, что это... — Пчёлы?! — восклицает он.       Тэхён позади цокает.       — Нет, конечно. Пчёл собирают только ради злых целей, поскольку их убийство по законам леса — нарушение кодекса добра и зла. Нельзя убивать добро, если хочешь творить добро. А зло я не творю. Точно не отварами.       — Тогда это?..       — Осы, — выплёвывает Тэхён. — Те ещё мерзавцы.       Чонгук а-кает так, словно нет ничего вообще странного в том, чтобы собирать в баночке засушенных ос и каких-то гадюк прибивать за зубы к полкам. В остальных склянках также до жути много жути, но хорошо хоть та вся неживая.       — А ты, — подаёт он снова голос, заламывая за спиной руки в смущении, и не смотрит Тэхёну в глаза, — это всё ешь?       Тишина, что воцаряется после, кажется, едва не искрит от напряжения, пока Тэхён не принимается безудержно хохотать. Чонгук смотрит на него и видит, что Тэхён аж присел, а в глазах от смеха у него выступили слезы.       — Я, по-твоему, кто? Реально Бабайка? — еле выдавливает он из себя между приступами смеха.       Потупив взгляд, Чонгук бубнит себе под нос, что не знает, и вообще, что ещё он мог подумать от такой кухни.       Меж тем открывается вторая дверь из кухни, представляя небольшую спальню с кроватью-полторашкой в левом углу, широким окном на правой стене, небольшим шкафом для одежды из осины и пушистым ковром на полу. Потолок в этой комнате едва доходит до высоты двух метров, но обернувшись, Чонгук понимает, что такие потолки во всём доме. На окнах также ставни, а стены, как и в других комнатах, окрашены в светло-бежевый. Напротив кровати в спальне установлен высокий кошачий домик и стоящая в углу крохотная печка. Кажется, в холода эта комната самая тёплая, если в доме не установлено, конечно, отопление.       — Ну как, утолил своё любопытство? — спрашивает Тэхён с зевком. Чонгук замечает чуть разворошенное постельное место, и смущённо опускает взгляд, а после со вздохом оборачивается.       — Прости, что разбудил.       Тэхён лишь отмахивается.       — Не ты первый, не ты последний. Это коты меня вообще разбудили, чтобы я пошёл проверил, кто там в лесу завывает.       Чонгук игнорирует укол от этого «не ты первый, не ты последний». Чонгук любит быть единственным.       — А теперь пойдём, покажу тебе, где ты будешь спать, — и Тэхён хлопает в ладоши, прокручиваясь на каблуках, и двигается из дома. Чонгук удивлённо семенит следом. Прямо перед выходом Тэхён выглядывает из окна у входной двери и только после этого щёлкает замком, открывая дверь. Его тут же освещает автоматический свет.       Если честно, Чонгук надеялся, что останется ночевать в этом тёплом доме (хоть и не без волнения, что какие-то из этих трав очень ядовиты), но то, как бодро Тэхён спрыгивает с веранды и шлёпает тапочками по каменной кладке дальше, как-то подсказывает, что Чонгука хоромы (если тот крошечный дом вообще можно назвать хоромами) точно не ожидают. В полнейшей тьме, мимо светлых маячков под ногами, они подходят к одному из тех маленьких домиков на краю участка. Тэхён открывает ключом самый маленький домик, подозрительно смахивающий на уличный туалет, и щёлкает выключателем, зажигая внутри коморки свет. Два на полтора, одна койка от стены до стены и... всё. Ну, ещё крохотное мутное окошко под крышей и несколько бумажек с уже знакомыми китайскими иероглифами и чем-то смахивающим на руны. И четыре щеколды на двери изнутри. И точно всё. Ни развернуться, ни устроиться уютнее.       Под потолком выделяется тонкими нитями серебряная паутина.       На входе Чонгук бьётся лбом о косяк, со стоном падая прямо на кровать. Та жалостно скрипит.       — Постель чистая, комната тёплая и безопасная. Без излишеств, но тебе только переночевать, так что потерпишь, Бритни, — перечисляет Тэхён с невозмутимым видом и тянет губы в улыбке, увидев недовольное лицо Чонгука от данного ему прозвища. — Туалет в ведро, которое под кроватью, на рассвете сможешь скинуть в канаву, ведро вернёшь. В темноте из дома не выходить — это самое главное правило. В предрассветные часы ни шагу за порог и не открывать двери, кто бы тебя не звал, понятно? — он смотрит Чонгуку прямо в глаза и не продолжает, пока тот взволнованно не кивает. — Если потерпишь с туалетом до утра, то сможешь сходить в доме. Там же и душ. Всё понятно?       Чонгук снова кивает.       — Тогда спокойной ночи. И помни, дверь должна быть заперта, а ты из дома ни ногой. Ясно?       Чонгук снова кивает и едва успевает проблеять ответное «доброй ночи», прежде чем Тэхён, пригнувшись, выскальзывает за дверь, закрывает её и скорым шагом возвращается обратно в дом. Как на автомате, Чонгук щёлкает всеми задвижками (на всякий случай, честно), и плюхается обратно на кровать. Выпрямленные ноги упираются в противоположную стенку, и Чонгук мысленно радуется, что не страдает клаустрофобией — в настолько маленьком замкнутом пространстве без окон даже страшнее, наверное, чем в лифте. Краем глаза он замечает в углу каморки свой походный рюкзак и аккуратно лежащие на нём камеры, но что странно — он совершенно не помнит, как нёс их сюда. По крыше тихим скрежетом стучат ветви дерева, задевая мутные стёкла окошка, но Чонгук так устал, что даже не придаёт этому значения. Под подушкой он обнаруживает аккуратно сложенную домашнюю одежду и с удовольствием вздыхает. Запах чистого белья приятно щекочет ноздри, вызывая лёгкую улыбку. Завтра будет новый день и ещё одна попытка заставить Тэхёна по отношению к нему растаять.       А теперь доброй ночи.

***

      Чонгук просыпается от того, что ему безумно жарко и дико ноет шея. В глаз бьёт острым уколом полоска света из окна под крышей, но сдвинуться, на удивление, не представляется возможным. На секунду Чонгук даже думает, а не отравили ли его, или «а не отморозил ли он себе позвоночник, что тот отказал, и он теперь до конца жизни останется инвалидом». Но потом что-то мягкое очень уютно шевелится у самого его уха, тихо урча, и Чонгук выдыхает. Змеи, насколько он знает, не урчат, а остальное уже не так и страшно.       Ну и вот.       Утро встречает его пушистой попой на шее, и скосив взгляд, Чонгук замечает Ламборгини, уютно устроившегося у него на плече. Кот довольно вздыхает и сладко потягивается, полностью игнорируя чужие попытки выбраться из-под его тушки, и Чонгуку не остаётся ничего, кроме как жалобно проныть…       — Тэхё-ё-ён.       ...надеясь, что тот его услышит (за десять-двадцать метров-то) и не сильно наругается. Одной рукой Чонгук щёлкает замками, а другой на автомате поглаживает мягкую шёрстку. Как кот вообще пробрался в эту комнату — тайна покруче формы черепа Арнольда.       И только секунды спустя он понимает, что за окном шумит так, словно в километре от них проходит торнадо, а может, это Чонгук уже, подобно Дороти, летит в нём в края зелёные и скоро раздавит собой какую-то ведьму. А Ламбо кто? Тотошка? На мысли о ведьме и красных туфельках Чонгук тихо хихикает, но после, осознав, резко подрывается на ноги, перехватывая Ламбо под пузико.       Ведьма, домик, Тэхён.       Вылетает он в шумящую ветром улицу с криками и орами, осматривает домик внизу на наличие парочки пушистых тапочек Тэхёна, которые как раз-таки красные, а потом, как есть — в пижаме и босиком, — бросается на звуки со стороны его вчерашней площадки по наблюдению за звёздами. В воздухе висит протяжный грохочущий звук автомобильного гудка, и залетев, подпрыгивая, за угол дома, Чонгук наконец останавливается, опуская руки и выпуская кота.       Тэхён пиздится с воротами.       Это если кратко и попонятнее, потому что иначе объяснить, почему тот таранит заваленные деревьями и ветками двустворчатые ворота, не выдаётся возможным. И Чонгук не придумывает ничего лучше, чем:       — Помочь?       И Тэхён, сидя за рулём в растрёпанном виде и всё в той же пижамке, резко поворачивается в его сторону и бьёт по сигналу. Красный пикап протяжно воет, эмоционально окрашиваемый гулом ветра и криками петухов (петухи же? разве они не иначе голосят?) где-то в отдалении. Чонгук воспринимает это за «да» и подлетает с широкой улыбкой (он не специально, оно само) к ветвям и дожидается, пока Тэхён на машине отъедет, чтобы он мог начать отодвигать те в сторону.       Кстати с утра это место становится намного объяснимей и виднее, озарённое лучами солнца. Как-то так вышло, что участок расположен подобно единственному проходу из леса по длинной подъездной дороге дальше (вероятно в город или хоть ближайшую деревню), поскольку по обе стороны от него — своеобразная рогатка широкой канавы, что по периметру обводит участок, спускаясь вниз по гористой местности и ровно по обе стороны от той дороги, путь к которой завален деревьями. А дальше неё от домика лишь деревья, деревья, кусты, опять деревья. И скалы. И набирающая воды в отдалении речушка, что близ участка Тэхёна кажется практически высохшей канавой. Может, раньше здесь был ручей, а может, тут всегда оно так было, но этот большой участок земли с тремя домиками — единственная возможность выбраться из леса. Интересно, много тут ходит искателей приключений? Чонгук надеется, что нет.       Ведь так-то до него лишь сейчас начинает доходить, что он просто охренеть, какой везунчик, ведь место, чтобы добраться, отнюдь не лёгкое в качестве конечного пункта назначения. И как он вообще не увидел нормальной дороги, пробираясь через леса по горе?       За спиной недовольно шумит лес, качаясь верхушками, но Чонгук старается это игнорировать, как и хлопок дверцей, когда разъярённый Тэхён вылетает из пикапа и подбегает к нему, подхватывая то же бревно, что и Чонгук, пытаясь оттащить. Оно не шевелится. И это было бы даже забавно — словно фокус такой, когда ты вроде как не можешь кого-то сдвинуть, а на самом деле и не пытаешься, — вот только клоунада в том, что Чонгук реально пытается, как и Тэхён, у которого от напряжения даже капельки пота на шее выступили, а те, даже самые маленькие веточки, не сдвигаются ни на дюйм.       Что ж, это дело принципа. Чонгук пытается отломить ветки, чтобы хоть как-то, может, уменьшить вес, на вид, совершенно не тяжелых веток, но те, стоит ли удивляться, не сдвигаются. Словно каменное изваяние или мраморное — мрамор, наверное, попрочнее камня. Впустую. На коже выступает пот от натуги, а руки напрягаются равно внутренней растущей тревоге. Что за чёрт?       — Я какой-то долбоёб или их реально невозможно сдвинуть? — сипит он, обхватив тонкий прутик двумя руками и пытаясь приподнять его всеми силами.       Тэхён невесело усмехается, а после отбегает к огромному крюку на воротах, подцепляет им небольшую ветку и всем весом налягает на лебёдку, в попытке прокрутить ту и поднять, чтоб его, маленькую веточку. Но та не сдвигается. Тэхён обречённо падает попой на землю и громко взывает в воздух. Едва отдышавшись, Чонгук на негнущихся ногах садится прямо там, где стоял. Может, это какая-то иллюзия? Или он всё ещё спит? Или его загаллюнило?       — Может, ты и долбоёб, но завал не расчистить, — наконец выдавливает Тэхён из себя, тяжело дыша. Его голос потрясающе похрипывает с утра, но Чонгук старается себя отрезвлять.       — И что это значит?       — Это значит, — Тэхён издаёт истеричный смешок и смотрит на него блестящими безрадостно (безумно) глазами, — что Лес не хочет тебя выпускать, и отсюда никто не выйдет, пока Лес не будет уверен, что даже покинув это место, ты вернёшься. Поздравляю, Бритни, Лесу ты приглянулся. На кой-то хер, — но это он уже произносит так тихо, что Чонгуку могло и показаться.       А после смотрит так зло, что у Чонгука аж пот холодный по спине скатывается. Он и не замечал, что у того глаза не типично-карие, а светлые, словно янтарные, и вообще-то — не вините Чонгука! — это сексуально, но если это не линзы, то?..

***

      Часы в форме совушки с кукушкой тикают уже пятую минуту, разрывая тишину, в которой Чонгук, уже полностью переодевшись в какую-то одежду, которую ему выдал «для дома» Тэхён, тихо, стараясь сильно не шуметь и не раздражать разгневанно шагающего из угла в угол Тэхёна, пьёт растворимый кофе с молоком, разжёвывая мятную шоколадку с едва слышным хрустом. Тэхён матерится примерно через слово и через парочку предлогов, и, честно, Чонгук ни в жизни бы не подумал, что в их языке есть столько ругательств — словно отдельный язык. Время от времени тот воет и что-то бьёт (подушку или пушистое одеялко), отчего становится похож на обиженного ребёнка, но Чонгук ему этого, конечно же, не скажет.       Он переводит взгляд с тикающей стрелки часов на баночки с глазами, чешуёй, змеиной кожей и прочим, и прочим, и даже уже не сглатывает — как-то застывшие в завале ветки на месте забора забрали всё желание удивляться, — а после тихо вздыхает и делает ещё один маленький глоток. Утро прохладой касается его кожи, вызывая мурашки, но Чонгук не жалуется — у него на ногах устроилась Ауди, отогревая бёдра.       В комнате что-то бьётся, а после из неё вылетает, разгневанный и растрёпанный, Тэхён, сияя янтарными глазами и чёрными раздутыми ноздрями и переводя взгляд с лица застывшего с чашкой кофе у губ Чонгука на кошку, и обратно.       Не говоря ни слова, Тэхён вылетает из дома, который даже не запер до этого. И только взглянув тому в спину, Чонгук заходится кашлем. У Тэхёна за спиной топор.       Ауди тяжело вздыхает, привлекая внимание, а после, спустя мгновение, Чонгук слышит громкий стук топора, вынуждающий вздрогнуть. Надо запомнить, что в гневе Тэхён страшен — записать.       Мятная столетняя (судя по твёрдости) шоколадка заканчивается аккурат по возвращению Тэхёна со стопкой поленьев, а кофе до последней капли стекает по горлу прямо в момент пробуждения кошки и её поспешного ухода. Что ж, заняться теперь нечем.       И никакой защиты.       По полу мягкими волнами проходится тепло, и Чонгук блаженно жмурится — значит, отопление всё же есть, а печка работает лучше некуда. С хлопком распахивается дверь, заставляя Чонгука, подобно ей, распахнуть и свои глаза. Тэхён выглядит всё так же недовольно, но хоть не так, словно проломит Чонгуку череп топором. Он вдыхает через нос и выдыхает через рот и, Иисусе, смотрит прямо Чонгуку в глаза.       — Почему ты? — наконец спрашивает Тэхён, чем не упрощает задачу ни на миг, если честно, потому что Чонгук тут, вообще, самая уязвлённая сторона — без сменной одежды, без гелей для душа, без любимого бананового молока (упустим этот пункт), — а злится почему-то больше всего Тэхён. Хотя его тоже, конечно, можно понять — не каждый день в его доме застревают первые встречные охотники за звездопадами да млечными путями, а потом влюбляют в себя чужих котов и съедают сухую мятную шоколадку из холодильника (справедливости ради, Тэхён сам её впихнул ему в руки).       Чонгук моргает.       — Я не понимаю, — выходит чуть выше желаемого, но он случайно, честно, это трудно контролировать, когда на тебя смотрят так, словно ты — тот самый главный школьный ботан, который наступил на ногу или стукнул плечом в столовой главного школьного задиру, и сейчас тебя, ни много ни мало, потащат всей хулиганской бандой топить в толчке. У Чонгука опыта такого, к счастью, не было, но фильмов он посмотрел достаточно, а фанфиков школьных с лав-хейтом прочитал — на сто жизней вперёд. Благодаря им, кстати, Чонгук считал себя достаточно подкованным морально и умственно к разного рода трудностям в жизни, и вполне способен был (бы) справиться (в теории) со многими неизвестными с точки зрения практики событиями в жизни. Потому его и глаза в баночках не очень-то и пугали, и Леса, к которым обращались, как к живым, и топоры в руках, и кошки, и многое-многое — Чонгук не малое переживал на своей (мысленной) шкуре через чужие истории! Он просто впервые сталкивается с физическим проявлением половины типичных сюжетов ау, честно, правда.       А может, он просто так оправдывается, чтобы не стыдиться своих дрожащих коленок.

***

      — Значит, я здесь застрял? — уточняет Чонгук по десятому разу и совершенно игнорирует пышущий гневом взгляд в его сторону. Ну а что он может с этим сделать? Игнорирование проблемы — почти то же, что её отсутствие.       Тэхён раздувает ноздри и кивает, поджимая губы.       — А ты — ведьма?       — Самоучка, — шипит он, и Чонгук не уверен, но ему кажется, что у того начал дёргаться глаз.       — Это как?       — Это без сил и только по элементарной магии.       Чонгук восхищённо округляет глаза и распахивает рот, опуская подбородок в лодочку из ладоней. Он надеется, что не выглядит излишне уж вкрашнуто, но вообще, ему как-то плевать.       — Типа Филча?       Тэхён громко ударяет себя ладонью по лбу.       — Филч был сквибом, а я — ведьма, ведьмак, ведун, ве...       — Ведро? — подсказывает Чонгук, часто возбуждённо кивая, но встречает лишь глухой удар чужого лба о деревянную поверхность столешницы.       — Господь, за что?! — приглушённо стонет низкий голос Тэхёна в стол и ещё трижды стучит головой. Чонгук предполагает, это какой-то своего рода ритуал. Ведьма же, так?       — А как ты тогда можешь быть ведьмой без сил? — не успокаивается он.       — А как ты можешь функционировать без мозгов? — отбивает Тэхён, поднимая голову и вскидывая брови, искривив губы в подобии безумной улыбки.       — Вообще-то, я был третьим в рейтинге по школе на выпуске, — не без гордости сообщает Чонгук, выпячивая грудь.       — И где ты сейчас, «номер три в рейтинге по школе»? В чаще леса. На неопределённый срок.       Видимо, Тэхён думал, что Чонгука это как-то смутит, вот только Чонгук не был бы Чонгуком, если бы не разулыбался во все двадцать восемь (Чонгук взрослый мальчик, но ему пришлось удалить все зубы мудрости во славу отсутствия ретейнеров). Пока проблем он не видит никаких. Ну, лес и лес. Ну, не пойми с кем и не пойми с кем. Ну, без возможности выйти, ну и что? Ну, с ведьмой, и? С потрясающей ведьмой с янтарными глазами, пухлыми губами, серебряным кольцом в мочке уха, как у какого-то пирата (у Чонгука слабость на пиратов), с сексуальной пассивной агрессией во взгляде и просто восхитительным низким голосом, да ещё и в вынужденной изоляции на пару? Вы шутите? Да это похоже на подарок к Рождеству!       — Ты чё лыбишься? — прерывает его влюблённые вздохи тихое шипение черноволосой кучеряшки напротив. У Тэхёна в речи слышится какой-то лёгкий диалект, чем-то схожий с диалектом его родного Пусана, но Чонгук пока не может понять.       Он улыбается шире. «Пока» — очень хорошее слово.       — Да вот, ремонт планирую в твоём сарае.       Что ж, на этом пассивная агрессия переходит в активную фазу, и в Чонгука летят молнии, искрящиеся из чужих глаз. Но он не против. Правда. Пока ворота не откроются, пока грозы не обратятся в ясную звёздную ночь, пока его не захотят видеть рядом, — он, подобно Мэри Поппинс, даже и не подумает размышлять об уходе. Потому что то чувство в груди и то покалывание на кончиках пальцев, не покидающие его с самого его знакомства вчерашним вечером в лесу с Тэхёном, точно не могут быть просто так.       И Чонгук точно не чувствовал подобного раньше. Словно всё... теперь на своём месте? Сознательно он чувствует это так.       Чонгук вновь расплывается в улыбке и совершенно игнорирует чужие хныканья.       А Тэхён, кстати, единственный в своём роду, оставшийся в зрелые двадцать пять до сих пор без сил. Говорят, чего-то не хватает. Чего-то, способного пробудить его внутреннюю магию из самых глубин.       Но Чонгук всё равно про себя именует его Филчем, а его кошачье семейство — трансформером Миссис Норрис. Интересно, а велика ли вероятность, что один из тэхёновых котов — жмыр? Скажем, Феррари? Надо будет спросить, когда у Тэхёна будет не такое плохое настроение.       Интересно, а у Тэхёна есть фамильяр?       — Нету.       Чонгук в удивлении вскидывает взгляд на чужую бухтящую макушку.       — И да, ты спросил это вслух.       — А почему?       — Почему спросил вслух или почему нету? Первое — ты в принципе не кажешься особо адекватным человеком. А второе — потому что моя магия неактивна. Она не работает в полную силу, а значит и фамильяру взяться незачем и неоткуда. У моих братьев это сокол и летяга.       Пункт к информации про Тэхёна — у него есть два брата.       — Старшие?       — На счастье. Будь у младшего уже фамильяр, позор был бы даже больший. И опережая твой следующий вопрос — младших нет. Я — младший. Но есть сестра. Но у неё природной силы вообще никакой нет. Она у нас в роду по мужской линии только передаётся.       И так Чонгук узнаёт, что сила бывает разной. Ведьмовская сила — природная сила. Магия стихий, магия дома и так далее — их несметное количество, но основа всё же в природе. Металл глазами гнуть они не смогут — сила исходит изнутри. Есть редкие виды родовой магии — такие как ритуальная или магия времени (типа ясновидения). У братьев Тэхёна — Намджуна и Сокджина — магия света (хотя бродили слухи о её тесном переплетении с силой магии хаоса) и магия воды. Намджун работает среди людей, как Тэхён уточняет, в сфере психиатрии, используя свою силу не по прямому назначению (ну, обычно), а по несколько теневому — просветляя сознание и даруя свободу от мрака возможностей разума. Проще говоря, Намджун — врач. И профессор в университете на кафедре клинической психологии. А вот Сокджин — он исключительно по магии и защите водных обитателей от вреда, что им могут приносить люди. Сокджин, как говорит Тэхён, в принципе людей не очень жалует, так что у них с ним отношения, подобно русской рулетке — Тэхён же дефектный.       О семье Тэхён говорить не любит — это Чонгук понимает сразу, когда тот на рассказе о братьях и сестре хмурится и уходит собираться в лес, чтобы собрать какой-то важный ингредиент, который растёт только пока солнце в зените. Правда, Чонгук предполагает, что это лишь отмазка дабы не видеть Чонгука и сбежать от него подальше, но...       Но пока Чонгук лишь думает, размышляет о том, что ему стоило бы изменить в их новом доме (тэхёново «какой он, нахрен, твой дом?!» Чонгук умело игнорирует). Там вот не помешало бы сменить занавески, там подкрасить дерево, там побелить потолок, а вот тут не помешало бы нанять рабочих, чтобы починить крышу, или хоть погуглить, как сделать это самостоятельно. Тэхён как-то ещё заикнулся, после же ударив себя по губам, будто сказал лишнее, о небольшом домике на Горном озере — каком-то супер секретном, построенном на невысокой скале, окружённой горами и глубоким озером, и до которого добраться можно лишь во время отлива (откуда отливы в горах?!) — тогда появляется ветвистая дорога, по которой можно доехать (Чонгук думает, что жаль, на метле нельзя, но Тэхён и не спорит). Тот домик, правда, лишь на экстренный случай, если нагрянет реальная необходимость скрываться, а уж от кого и зачем — Тэхён пока не раскрывает. Иначе Чонгук точно не захочет возвращаться, и тогда Лес его не выпустит.       К сожалению, на этом откровения заканчиваются, и на приоткрытый, готовый к очередному вопросу, рот Чонгука Тэхён просто сваливает отпирать замки на ограде. А потом и вовсе уходит — в лес, на болота, — Чонгук, если честно, не знает, но хотел бы с ним. Только Лес не пускает — прямо перед ним, едва не прибив, упало дерево, когда он, было, попытался последовать за ведьмой (хочется называть его ведьмой, а не ведьмаком, потому что на Геральда Тэхён как-то похож не очень, а Тэхёну и всё равно, как там Чонгук хочет его обзывать — пусть только под ногами не крутится, да и лучше, если и вовсе будет делать вид, что его здесь нет). Тэхён опять активизировал режим колючки, и это как-то даже расстраивает. Так что приходится рыться, пока хозяина нет дома, в его домашней библиотеке, пытаясь прочитать хоть что-то (а ещё желательнее — понять, ведь ни руны, ни китайский, ни японский Чонгук не знает, и вообще поражается, что их понимает Тэхён), параллельно с этим играя зеркальцем с отражением солнца с квартетом котов. Правда, хватает Чонгука ненадолго, поскольку реально ничего не понятно, а коты убежали куда-то на улицу ловить солнечных зайчиков покрупнее (на дереве оказался диско-шар, видимо, как раз на случай солнечного дня). И Чонгук устраивается за чужим компьютером, радостно принимаясь разбирать фотографии. К сожалению, ни одного удачного кадра у Чонгука так и не вышло, а вышло случайно вслух поблагодарить Лес за выданный ему второй шанс.       Чонгуку кажется в этот момент, что за стенкой тот зашумел в довольном урчании, и это вроде и стрёмно, но так-то и любопытно.       Ящички в шкафу на всю стену (с единственным проёмом под дверь), растянувшегося по одной стене на кухне, подписаны китайскими иероглифами, так что понять, что внутри, не открывая, — задача оказывается невыполнимая. Но Чонгук же отчаянный, он же любопытный.       На него же из одного ящичка так соблазнительно выглядывают сушёные тараканы, а из другого — какие-то белые кубики; а следом ещё с десяток разных непонятностей: чешуя, коренья, ягоды, кусочки высушенной рыбы, кожа змей, зубы, веточки, кости, и многое другое. Глаза, если честно, разбегаются подстать десяткам глаз в одной из банок с полки на другой стене. Один из ящичков закрыт на замок и подписан на корейском: щитомордник. Гугл подсказывает, что не зря там замок, а ещё не зря единственная подпись на ясном не только Тэхёну языке. Чонгук предполагает, что подобные «ингредиенты» из ящичков с подписями на китайском, это что-то из китайской народной медицины. И он очень надеется, что относительно безвредной для окружающей природы (убийства Чонгук не признаёт, и ему очень не хочется думать, что для Тэхёна и его колдунства, отрезание плавников с живых акул и прочие убивающие живых существ манипуляции — норма; он просто не сможет больше с ним общаться, но его слова про пчёл оставляют надежду на лучшее).       — Ты чего тут? — раздаётся из-за спины голос хозяина дома, и повернувшись, Чонгук видит его с корзинкой в руке, полной каких-то трав в глиняной мисочке, нескольких грибов, водорослей и кусочков коры дерева и с приподнятой бровью на лице. Это заставляет неловко улыбнуться и приняться переминаться с ноги на ногу.       — Да вот, исследую.       Тэхён не выглядит убежденным, когда ставит на стол корзину и засовывает руки в карманы своего плаща.       — Знаешь китайский?       Чонгук тянет губы в улыбке.       — Скорее знаю, кто такие щитомордники и что значит «опасно!».       Он надеется, что Тэхён хоть улыбнётся, но он лишь продолжает смотреть на него с нескрываемым скепсисом и так, словно Чонгук здесь — чужак, и ему не стоит об этом забывать. А Чонгук и забывает. Он вообще частенько забывает о том, что люди могут быть не такими открытыми всему и вся, как он. И что вообще он здесь, и правда, на птичьих правах. Он не помогает по дому (пока не знает как, но он обязательно научится), он не имеет понятия о нормах существования в лесах или тем более — в этом особенном Лесу. Он чужак. И он на самом деле в душе не знает, почему он не может отсюда выбраться, хоть и старается не отчаиваться. Такой он человек. Может, от реализма его несёт к оптимизму, но что поделать? Может, оно и не плохо.       Наконец, Тэхён отмирает из своей позы разочарованного всей жизнью и опускает голову, прикусывая щёки изнутри. Он выглядит несколько устало и так, словно весь день только и делал, что без устали рубил дрова, а не топтался полдня из угла в угол с психами по Чонгуку и выкидонам какого-то Леса. Чонгуку его становится даже жаль.       — Тэхён...       — Ты хочешь научиться? — перебивает его он, даже не слушая, и вскидывает тяжёлый взгляд из-под густой смольной челки.       Чонгук замирает всего на мгновение, но после, осознав до конца, что именно тот предлагает, в шоке распахивает рот.       — Но как?..       Тэхён лишь пожимает плечами и устало падает на пошатнувшийся под его весом табурет, прижимая к вискам пальцы.       — В каждом человеке есть то, что можно развивать, — чаще всего внутреннюю магию называют интуицией, хотя по сути это неразвитая внутренняя сила без должного раскрытия. Я могу помочь тебе попробовать это раскрыть, ну и научить готовить какие-то несложные, если хочешь, лекарства, отвары, — Тэхён делает паузу, вздыхая, — зелья, — выделяет он тоном и вновь смотрит прямо Чонгуку в глаза.       А тот и рад. А тот и в шоке. И не может выдать ничего, кроме:       — Мне же никого не придётся убивать, правда? — и искрится счастьем, смешанным с волнением, так явно, что Тэхён не сдерживается, и...       И заливается смехом, качая головой. И тогда Чонгук выдыхает окончательно. Но чуть сбившись со спокойствия и концентрации на полочках с китайскими иероглифами бросает взгляд на Тэхёна, который ярко улыбается и восхитительно щурит глаза. Чонгук едва не падает в обморок от невозможности сделать после выдоха вдох.

***

      Учить Тэхён почему-то начинает с перевешивания на Чонгука всей грязной работы: от изящного жеста пальцем в сторону дров и до наставлений, как правильно пропалывать сорники. Правда, когда Чонгук чуть не срезает какой-то «безумно важный росточек, ты что, Бритни, слепой?!», на Чонгуке остаётся лишь грубая работа, где особо не нужны мозги — он старательно игнорирует укол обиды на этом осознании. И вот, спустя каких-то четыре часа, когда солнце уже опускается за верхушки деревьев вдали дороги, а у Чонгука едва не дрожат руки, Тэхён, наконец, сообщает, что пора идти в дом, дескать, поговорить. Чонгуку вообще плевать зачем в дом, но так быстро он давно не пролетал десяток метров до входной двери, изрезанной по дереву непонятными иероглифами.       — Итак, — начинает Тэхён, когда ставит перед Чонгуком приятно пахнущую жареным мясом тарелку с блюдом, отдалённо напоминающим смесь бульгоги и чачжанмёна.       — Итак? — повторяет он с набитым ртом и блаженно стонет, когда еда начинает буквально таять на языке. Первый приём пищи за день, полной нервов и тяжелой работы — это всегда счастье. До этого Тэхён лишь пытался подсунуть ему какую-то похлёбку на травах в обед, да с таким кровожадным видом, что Чонгук ради собственной же безопасности отказался.       Но вот мясо и лапша — это просто невероятно. Если Тэхён умеет так готовить, то Чонгук точно отсюда никуда не уйдёт.       — Ты не умеешь читать, — рубит Тэхён, отчего Чонгук едва не давится, когда возмущённо фыркает.       — Вообще-то, я умею читать!       — Ты не умеешь читать то, что написано в книгах, которые стоят на полках, и те надписи, которыми исписаны ящики и защитные амулеты.       — Амулеты?       — Те каракули на туалетной бумаге, которыми обклеены двери и окна. Я называю их амулетами.       Чонгук тут же а-кает и опускает тяжёлый взгляд на тарелку. Тэхён за столом напротив стучит металлическими палочками, выпрямляя, и возвращается к еде (он до этого начинал, но за психами по необходимому разговору с Чонгуком решил взять паузу). Кусок в горло не лезет, и это даже обидно — есть-то и правда хотелось.       — И что мне делать? — тихо спрашивает Чонгук, глядя на Тэхёна исподлобья. У того убраны кепкой козырьком назад волосы и выглядывают из-за широкого ворота футболки ключицы, побуждая Чонгука крупно сглотнуть, что замечает и Тэхён. Он перестаёт жевать и выпрямляется, скрещивая на груди руки.       — Во-первых, не тебе, а мне, — учить тебя придётся самостоятельно, потому что даже словари тут тебе не помогут. Я надеялся, ты хоть что-то понимаешь, но ты даже корень мандрагоры от фикуса не отличишь. А во-вторых, давай-ка сразу разъясним, — и хватает Чонгука за ворот, притягивая к себе и заглядывая прямо в глаза. — Ты здесь — не по моей прихоти. Мне проще и вовсе тебя выкинуть за порог в предрассветный час, чтобы Лес сам решил, что с тобой делать, но я так не сделаю. А знаешь почему? — он переходит на шёпот. — А потому что кодекс не позволяет, но если будешь доставлять мне хлопот, — а ты, я уверен, будешь, — даже не думай, что я им не пренебрегу. Мне от твоего здесь присутствия пользы мало, лишь проблема на голову. Так давай без закидонов, по рукам? Наше сожительство вынужденное, — заканчивает Тэхён и, убедившись, что тот его услышал, отпускает ворот его футболки и берётся вновь за палочки.       Чонгук, понурив взгляд, замолкает и следует его примеру. Есть никакого желания нет ещё больше, но занять чем-то руки надо.       Как-то даже обидно.       — Прости, — подаёт Тэхён голос снова и опускает тяжёлую ладонь ему на плечо. Чонгук забавно сравнивает возможную последующую фразу с типичной отмазкой при расставании. — Я не особо лажу с людьми, поэтому и живу так, чтобы контактировать с ними поменьше. Ты не какой-то особенный.       Класс, спасибо, ещё лучше. Чонгук хмурит брови и стряхивает его руку с себя, а после и вовсе отодвигает от себя тарелку и выходит из-за стола, игнорируя чужой следующий за ним серьёзный взгляд.       Улица встречает его вечерней прохладой и налетевшим комариным гудением, перекрывающим шорох леса за высоким забором. Успевший утром обрадоваться и быть довольным ещё получасом ранее подобному соседству и окружающему миру Чонгук уже не чувствует себя таким счастливым от осознания, что отсюда у него нет возможности выбраться даже за ограду. Восемь соток на неограниченное количество времени кажутся теперь для двух людей отвратительно недостаточными. Над головой переливом звучит Музыка ветра, и на Чонгука накатывает такое неприятное чувство, как ощущение своего нахождения не на своём месте. Словно где-то глубоко, откуда-то изнутри.       Как-то тошно.       Земля радует прогретой на дневном солнце травой и прохладой вечера. Дорога за тонкими досками забора кажется чем-то фантомным. Слишком близко, но...       Чем он вообще думал, когда в одиночку пёрся в горы за какими-то звёздами? Когда решил следовать зову сердца и начал работать над тем, что отнимало всё свободное время и не позволяло вкладывать в учёбу достаточно? Когда разом за своей честностью лишился не только родительской поддержки, но и возможности хотя бы восстановиться в университете? Плевать, что в этой профессии он себя не видел, плевать, что это было требованием родителей, которым всегда важнее было собственное удобство, плевать, что под их желания желания самого Чонгука не подходили. Он бы, может, и сумел со всем смириться. Перерос бы хотелки, перетерпел — не он первый и не он последний.       Кожу пробирает холодом от набежавшего ветра, и тело пробивает мурашками. Солнце уже давно ушло за горизонт, и из-за спины ночь по секунде отнимала у дня своё законное место на небе.       Из леса за низким забором по левое плечо хрустят ветки и раздаётся тихий гул, как от готового ко взлёту самолёта. На улицу опускается покрывало чего-то тяжёлого — Чонгук чувствует это даже не зная нюансов жизни в лесу. Или как вернее? Этом лесу? Губ касается кривая усмешка.       Всё лучше, чем сидеть рядом с Тэхёном и чувствовать себя настолько лишним. Такого не было даже в родительском доме. Пока, разумеется, Чонгук не перечеркнул их ожидания на устройство его жизни в их угоду.       — За твоей негативной аурой скоро все растения в округе завянут, — раздаётся из-за спины низкий голос Тэхёна, а в следующую же секунду на плечи опускается что-то мягкое. Чонгук скашивает взгляд с горизонта, окрашенного персиковым цветом, чуть вбок и замечает пёстрый плед, немедленно окутавший его заметно озябшее тело приятным теплом.       — Прости.       Тэхён присаживается рядом и чуть подталкивает Чонгука в плечо локтем. Тяжесть внутри от этого жеста чуть спадает, словно рассасывается, и это очень любопытное чувство.       — Я не должен был грубить тебе. Поступил эгоистично, извини, — невесело усмехается Тэхён, и от его слов Чонгук заметно удивляется, поворачиваясь к нему лицом и вглядываясь в подсвеченный закатом профиль.       Тэхён правильно понял его извинение. И извинился сам.       — Уау, — выдыхает Чонгук с широкой улыбкой и заваливается назад, опираясь о локти и прикрыв довольно глаза.       Тэхён не отвечает ничего. Лишь тихо фыркает, и между ними зарождается уютная тишина, наполненная чем-то очень ценным, практически интимным в столь безмолвной тишине природы.       Наверное, всё и правда может быть хорошо, если они постараются не доводить друг друга. По крайней мере, есть смысл постараться.       Но вдруг из кустов раздаётся раскатистое рычание, а в ещё не опустившемся на землю до конца мраке ночи показывается по ту сторону канавы клыкастая распахнутая пасть в тени напоминающая помесь тигра и волка, и Чонгук, ну, орёт так громко, что с верхушек деревьев взлетает стая птиц, а неясный природе зверь жалобно скулит, скрываясь с хрустом веток под лапами в чаще.       И слушая хохот Тэхёна за глухими ударами собственного сердца в ушах, Чонгук на этом моменте понимает, что просто не будет точно.       Лес затеял собственную игру.