Мост через канаву

Впервые после того случая в свой первый день жизни у Тэхёна Чонгук сталкивается с жителями леса в полночь, в канун Чусока. На него с ветки дерева сваливается непонятного вида то ли жаба, то ли маленький человечек, и громко клацает зубами, прыгая с ноги на ногу и сверкая чёрными глазками, в которые с дури от испуга Чонгук заряжает метлой, которой подметал веранду, — да так, что бедный лягух улетает с рёвом в кусты львиного зева и начинает дрыгать ножками, истошно плача. Цветки немедленно обвивают его туловище, тихо шепчутся и приближаются, уже готовые покусать, но здесь на зов Чонгука с метлой прибегает уже Тэхён с топором и, завидев такую картину, громко чертыхается, откидывая топор на лавочку, и грозно приближается к немедленно замолкнувшему жабу и пригнувшим в испуге головы цветкам.       Его: «И какого, нахрен, вы тут устроили, если я вас кормил час назад?!» — ещё долго будут отдаваться Чонгуку приятными мурашками. Грозный Тэхён — сексуальный Тэхён. Интересно, сам Тэхён это понимает?       Правда, грозный Тэхён всё равно уступает улыбающемуся Тэхёну, так что когда жаб жалуется на то, что Чонгук зарядил ему в нос метлой, Чонгук совершенно не против видеть слетевшую грозную маску, уступившую место заливистому смеху хозяина дома. Тэхён отпускает, как выяснилось, танако в обличии лягушки, всучив ему на дорожку пучок каких-то особенных красных корешков и заряжает тому оплеуху с наставлением не лезть к его ученику.       — ...а то он у меня дикий.

Танако — оборотень в личине енотовидной собаки. Может перевоплощаться в разные существа, нередко — тех, которых собственноручно и прикончил.

      И для Чонгука это лучшая награда — знать, что теперь он хотя бы не «обуза», а целый «ученик», — и пусть, что дикий, — которого Тэхён учит читать иероглифы, иногда даже переписывает какие-то заметки на корейский, помогает различать травы, начав со всех, что растут у него на участке, учит элементарным защитным заклинаниям, которые можно на скорую руку написать на себе хоть углём, хоть ягодами, хоть собственной кровью, на крайняк, если нападёт какая-то нечисть из леса (и ничего, что первую же «нечисть из леса» Чонгук отправляет с разворота в нокаут на автомате), а также учит заплетать симэнава.

Симэнава — букв. «отмечающая/ограждающая веревка», плетётся из рисовой соломы и предназначена для пометки свящённых мест, где являлись ками (духовная сущность, божество), на вратах-тории (у входа на территорию храмов), на входах в святилища, на деревьях, населенных духами кодама (сруб населенного кодама дерева сулит несчастья).

      Тэхён приступает к его обучению на удивление с энтузиазмом. Хоть и не сходу. По первую неделю его несколько подбешивает чужое невежество, так что учёба идёт не сказать чтобы хорошо для них обоих, но потом в Тэхёне просыпается настоящий педагог, а в Чонгуке — аля кот-из-Шрэка попрошайка с даром от самого Всевышнего. Так что да. С грехом пополам (к сожалению для Чонгука, только образно выражаясь) обучение начинает продвигаться, и с течением времени даже сидя в своём сарае с завывающим то ли ветром, то ли волками, то ли какими-то призраками леса, становится не так и страшно. Как минимум — он теперь хотя бы знает, что кинуть себе под ноги, чтобы при нападении, подобно ассасину из небезызвестной компьютерной игры, скрыться от глаз кого бы то ни было.       Учеба с Тэхёном вдохновляет, но и выматывает, ведь каждое утро начинается теперь не с завтрака или хотя бы кофе (который растёт у Тэхёна свой), а с тестирования всего изученного днём ранее и приготовления любого снадобья из списка Тэхёна «на сегодня».       Возможно, так он планировал уменьшить себе ежедневной работы, но пока усилиями Чонгука только её прибавил.       — Что нужно сделать с водорослями, чтобы они не испортились? Вариант «а» — заморозить; вариант «б» — засушить; вариант «ц» — поставить в воду.       Чонгук, недолго думая, выпаливает с хлопком ладонью по столу:       — Поставить в воду! — И немедленно получает томиком пособия по хранению ингредиентов для «простейших» зелий по макушке.       — Заморозить, Бритни! За-мо-ро-зить!       Потому что если водоросли поставить в воду, те могут прорасти, могут испортиться от не той воды, могут потерять лечебные свойства от энергетики воды и её заряженности, и бла, и бла, и бла. Когда Чонгук соглашался на обучение, он не думал, что это будет так сложно. Каждый раз так и подмывает спросить: выдадут ли ему хотя бы сертификат об окончании курсов по зельеварению? А то как это — учишься, учишься, а никаких бумажных подтверждений полученным знаниям нет. В современном мире так не делается!       Но за этот бубнёж Тэхён шипит ему угрозы отвести Чонгука к его знакомому на север, который живет (поразительно, но) в европейского образа замке, окружённом густыми лесами и таким количеством защитной магии, за которой его не то что со спутника не видно — напрямую если подойти можешь не заметить, отводимый чарами. Чонгук только неверяще фыркает, но Тэхён вскидывает бровь и злорадно улыбается, и как-то смешочки уже сбиваются.       — Не веришь? — спрашивает Тэхён.       — Не верю.       А потом жалеет, потому что не показывающий реальную магию Тэхён вдруг решает её показать. А если брать в расчёт, что, по его словам, его магия — нераскрыта и вообще нулевая, — то, ну... Чонгуку стремновато представить, как тогда может выглядеть настоящая. Земля под ногами трещинами пойдёт? Планета поменяет ход вокруг Солнца?       Тэхён шутит, что в теории, соберись все ведьмы, ведьмаки и так далее вместе и реши они дружно сдвинуть Землю с хода — может, оно бы и получилось.       Смехуечки кончились.       — Это что?       — Чайник.       — А почему он булькает сам по себе?       — А почему ты задаёшь такие глупые вопросы?       Чонгук вспыхивает.       — Они не глупые.       Тэхён на это лишь закатывает глаза и прикладывает ладонь к чашке Чонгука, и буквально спустя мгновение вода в ней начинает испаряться, вынуждая Тэхёна поспешно одёрнуть руку.       — Переборщил, извиняй.       Чонгук смотрит откровенно непонимающе, но только пригубив чай понимает. Холодная минеральная вода сейчас едва не расплавляет Чонгуку язык.       Магия — это так здорово! (Но не когда ты ей не владеешь.)       А Тэхён ведь даже не маг, как тот же его «знакомый с севера», а ведьма (как же Чонгук кайфует называть его именно так, и всё равно на «Я тебе девушка, что ли? В глаза долбишься?» недовольным донельзя голосом Тэхёна), что по природе, а не по физической магии (или как там, боги, называется этот тип данного искусства). Фаерболы не бросает, землю трещинами не пробивает, зато офигительно прогревает дом, сушит травы и кипятит чайник. Чонгук вот искренне не понимает, почему тот из-за этого, якобы «ничего», комплексует, потому что сам Чонгук вообще-то и этого не может, а потому не устаёт ставить подбородок в лодочку из ладоней и с тупейшей восхищённой улыбкой пялиться за всеми трудами Тэхёна, с придыханием говоря, как это круто и как же быть ведьмой, наверное, классно.       Поэтому Чонгука это вдохновляет так, что он на деньги Тэхёна записывается на дистанционные курсы по китайскому и по японскому (да разорвётся его мозг), а Тэхён в свою очередь дёргается глазом на пришедшее ему на телефон уведомление о потраченных нулях тысяч вон на школу иностранных языков «Всезнайки». Но потом выдыхает и даже признаёт, что так в долгосрочной перспективе будет проще. Чонгук ему не мешает, занимаясь своими уроками, а Тэхён спокойно работает, а не тратит кучу времени на обучение языкам, в котором он, признаться честно, не силён.       Вот только чонгуковы «ты теперь мой шуга дэдди» едва не доводят Тэхёна каждый раз до нервного срыва.       Им вообще выходит забавно вместе жить — по наступлению ночи уже знакомый с «лесными» Чонгук, как уже упоминалось, запирается с переведёнными кривовато и нифига не литературно Тэхёном страницами из книг в своём сарае с паутиной, а Тэхён себе долгожданно выдыхает и может, наконец, заняться в тишине уже привычными делами — порисовать без вечного «ой, а чё это? член?», когда Тэхён аккуратно вырисовывает стебли плюща вокруг сиамских кабачков. Или позаниматься йогой, когда на твой зад наконец-то не пялятся два широко распахнутых чёрных глаза, пока ты делаешь плуг. Или попрактиковаться в магии и без лишних ушей дать себе волю немного взгрустнуть из-за того, какая она слабая — почти человеческая, и точно не такая, какая должна быть у потомственного ведьмака. Всё было настолько плохо, что даже зелья, должные усиливать магию, не работали на Тэхёне по-нормальному: максимум — вместо бурления одного только чайника спустя минуты потуги силы могли на недолгие пару минут прогреть без печи дом. Тэхён никогда не показывает, насколько от осознания этого ему обидно, но в одиночестве, ночами, позволяет себе немного слабости в окружении своих котов и кошек, что крутятся у его ног и выражают свою безмолвную поддержку.       Тэхён со всем справится. Даже с пожарившим ему на утро яичницу с поганками Чонгуком, после завтрака от которого приходится в скором порядке выпивать отвар из низкой концентрации чистотела, чтобы вывести из организма отраву, и самому ещё больше себе не навредить.       Хотя то, как Чонгук потом в извинении крутится вокруг него по грядкам, стараясь загладить свою вину с понурым видом, зрелище достаточно приятное.       И ничего, что своим хождением он едва не топчет бесценные посевы, которые через неделю пора будет уже собирать. Скорости немаггловского мира.       — Хён, а когда мне можно будет выйти хотя бы в лес? — канючит Чонгук плаксивым голосом, как девочка из тех тупых шоу по kbs, которые вечно крутят перед вечерним выпуском новой дорамы, и плетётся по пятам, наступая на хлюпающие следы от тэхёновых высоких резиновых сапог. У Чонгука тоже похожие, и наконец-то он их носит как надо, а не как надел впервые — джинсами наружу, отчего вся грязь от прошедшего ночью дождя изляпала их по самые бёдра под чужие возгласы возмущения. А что? Сам виноват, Тэхён предупреждал. Но хоть на ошибках учится.       — Когда Лес решит, что пора, — не оборачиваясь, отвечает Тэхён, передавая Чонгуку в руки здоровенную рыжую тыкву. Сейчас у них сбор урожая, потому что осень в самом разгаре, октябрь, и вообще-то пора и на зиму припасы сделать (хотя, говоря по правде, Тэхён просто не хочет пугать Чонгука тем, что почти все эти ничем не примечательные овощи по натуре своей не очень и обычные, а за продуктами они так-то могут и в магазин съездить — путь не близкий, но зато самим переживать о «припасах» не надо, у торговцев всё натуральное).       А Чонгук и рад окружить себя хоть чем-то привычным, ходит улыбается с тыквой вместо гантелей, и горя не знает. То-то же будет, когда эта тыква на его глазах оживёт, но не будем, впрочем, загадывать. Ожившая тыква это, на самом-то деле, ещё ничего, — то ли дело глазастая картошка!       — Хён, а, хён? — снова зовёт Чонгук, когда они относят дайкон с капустой и тыквы в дом (а если точнее, то в подозрительно сухой и прохладный погреб, что оказывается расположен под кухней с ведущей в него маленькой дверцей под пёстрым ковриком) и теперь расхаживают вдоль грядок, где Тэхён указывает пальцами на те или иные растения и спрашивает у (якобы) хорошо (ну да) подготовившегося к тестированию Чонгука, что это и как оно вообще. А Чонгук пытается. Правда. И Тэхён даже пару раз кивнул на его ответы, а это уже победа! Правда теперь он на чужие «хён, хён, хён» поворачивается вновь с лицом «да чё тебе опять, Бритни?», — Чонгук не врет, он буквально наяву это слышит!       — Ну?       — А что ещё ты умеешь кроме, — он чуть тушуется в попытке подобрать слова, — ну там... как с чайником?..       Тэхён задумывается буквально на мгновение, возведя глаза к высоко стоящему солнцу, и криво ухмыляется, кивая сам себе.       — Таро. Знаешь? И маятники.       Чонгук раскрывает рот и едва не пищит, умоляя Тэхёна ему показать.       А тому и несложно! Но с условием, что без запинки Чонгук ответит на все его вопросы по растениям, а после приготовит самое элементарное зелье — от зубной боли. Правда, позднее Чонгук, удачно вызубривший и рассказавший от и до все выученные записи и сдавший без запинки «тестирование» Тэхёна, прибежав счастливым в дом и залетев в угол их «гостиной» (она и библиотека около прихожей), сев на пол, узнаёт, что таро Тэхён использует исключительно в игре в «скопу» за партийкой с изредка заглядывающими братьями, а маятники цепляет на себя, как украшения. В них, дескать, нет магии, ты что думаешь, Бритни, я из битвы экстрасенсов?!       И Чонгук обижается.       Искренне и на целый час, пока Тэхён, смилостившись, не начинает показывать правила игры в «скопу», а Чонгука это так затягивает, что они оба пропускают момент наступления ночи, когда уже нельзя выходить, потому что далеко заполночь, нечисть уже вовсю шуршит опавшими листьями по гравию и царапает когтями двери. Хорошо хоть, додумались закрыть за собой двери и котов загнать (хотя что тем вообще будет?). Верно неудивительно, что с большим отрывом побеждает Тэхён, да? Но в благодарность за компанию в игре, он дарит Чонгуку небольшой медальон с одного из своих «украшений», и тот немедля прикрепляет его шармиком к одному из своих браслетов, которые не снимает никогда. И Тэхён ни за что ему не признается, но защитный оберег ещё никогда так никому не шёл, как этому городскому завывалке.

Скопа — итальянская карточная игра, и одна из двух крупных национальных карточных игр в Италии (другая — Брискола). Играют два человека, у каждого на руках обязательно лежит по три карты, в центре стола сдаются из общей колоды несколько карт, которые можно забрать, только если у игрока на руках есть карта того же номинала, что и на столе (в том числе и при сложении; пример: у вас на руках шестерка кубков, на столе есть тройка мечей, двойка кубков и единица пентаклей, вы можете забрать со стола все эти карты); если вы забираете со стола последнюю карту — вам даётся одно дополнительное очко за партию — скопа (всего очков за партию можно получить за следующее: наибольшее количество карт, наибольшее количество пентаклей, семёрка пентаклей + скопы). Каждая партия заканчивается после сдачи последних карт в колоде на руки участникам, последние карты в партии, что остались на столе, забирает тот, чей последний ход был удачным. Счет обычно ведётся до 21 очка. Подробнее о правилах: https://en.wikipedia.org/wiki/Scopa?wprov=sfti1

      Стелет Чонгуку даже рядом с собой, в прогретой спальне, хоть и на полу, но тот и не против — что угодно, лишь бы рядышком, да с пушистой Ауди на плече. Ставни плотно заперты, в воздухе стоит лёгкий аромат древесины и влаги от включённого увлажнителя, поскольку дышать иначе будет практически нечем, коты на перебой урчат, окутав жаром два сонных парня, и Чонгук не может не улыбаться от того, насколько чувствует себя на своём месте. Рядом с Тэхёном, в окружении животных и духа шумящего за стенами Леса, в полной гармонии с собой и природой и понимании, что ему никуда и ни за чем не надо.       И даже подобные гиенам смешки бродивших под окнами танако не сбивают улыбку с губ, хоть и запускают табуны мурашек. Всё же оказаться настолько близко к тому, о чём читал лишь в книжках, да в такой концентрации, не сказать чтобы очень легко. И не страшно.       — Тэхён, — тихо зовёт его Чонгук со своего места, даже не имея возможности проверить, не спит ли ещё хозяин дома — на глазах пушистым пузиком пригрелась кошка.       — А, — на удивление, вполне спокойно отзывается тот, шурша чем-то бумажным, — читает, наверное.       — А зачем на воротах в лесу столько защитных заклинаний?       — Чтобы отпугивать бакэмоно и не давать им проникнуть на территорию моего дома. Не дать перейти мост.

Бакэмоно — общее название для монстров, призраков или духов в японском фольклоре. Если проще — всякая нечисть. Примерно схожее — обакэ (яп.) и гвищин/гуищин (кор.), но для общего названия всё же ближе японское «бакэмоно».

      Чонгук против воли хмурится и подаётся вперёд, словно в попытке взглянуть на Тэхёна, что сейчас, вроде, занят чтением очередной книги по египетской мифологии. Ауди, словно почувствовав его намерения, поднимается с его головы и переходит на ноги, сворачиваясь клубком.       — Тэхён? — зовёт его Чонгук снова, приподнимаясь на локтях и заглядывая в чужое обведённое неярким светом настольной лампы лицо. Тэхён заметно хмурится, словно пытаясь понять написанное в книге, а после и вовсе опускает ту себе на живот и переводит серьёзный взгляд на Чонгука.       — Хочешь спросить, почему тогда они всё равно проникают на территорию? — Чонгук, не разрывая зрительного контакта, кивает. — Потому что у меня нет сил, способных напитать офуда на полную неприкосновенность моей земли. Хватает лишь на дома и огород с растениями. На всю территорию моих способностей недостаточно, к сожалению. Ну а ёндон давно уже покинул эту землю.

Офуда — свитки с защитными письменами.

Ёндон — домовой.

      Он с тяжёлым вздохом откидывает голову назад, устремляя взгляд в потолок. Так он сидит недолгие пару минут, в которые Чонгук не смеет его окликать. Он, всё же, совершенно не подкован в работе магических сил и тем более — действии защитных заклинаний и всего прочего. Он и вовсе до попадания сюда видел те только в аниме да сериалах. Нынешняя реальность всё ещё сбивает порой с толку.       Но не успевает он уйти в свои воспоминания о защитных письменах и том, каким образом изображали их по тв, как Тэхён заговаривает вновь:       — Я слабый ведьмак, Чонгук, и без малейшего понятия, как это и когда изменится. Этот участок очень сложен. И очень силён. Для способного мага он может стать нескончаемым потоком энергии и силы, — я потому и перебрался сюда, ещё на что-то надеялся. — Он невесело усмехается, отводя взгляд и опуская его себе на лежащие поверх одеяла ладони. — Но зря, как видно. И помимо своей энергетики, эта земля — словно огромный магнит для разного рода духов и нечисти, здесь они могут набираться сил и следовать по своему пути дальше. Словно огромный пересадочный узел, думаю? Лишь мне отсюда некуда деться. Ну, — он усмехается уже более искренне, — и тебе теперь тоже, как выяснилось. По какой-то причине.       — Но ведь ты можешь выезжать с территории по сравнению со мной, уезжать в город, уходить в лес, — непонимающе произносит Чонгук, мысленно же покрываясь приятными мурашками от осознания, как же восхитительно звучит его собственное имя этим бархатным голосом, что сорвалось с влажных сейчас от бальзама губ. Приходится крупно сглотнуть, не имея сил выдавит и звука через вставший в горле ком.       — Просто Лес понял, что я всё равно вернусь, ведь здесь мой дом. И сколько бы нечисти вокруг по ночам не бродило, сколько бы трудностей мне не приходилось терпеть от жизни в абсолютном отчуждении ближайших мне земель — я никуда не уеду и всё равно вернусь. — Под конец он слышится едва-едва, а губ его касается усталая, но искренняя улыбка, а сам он выглядит в разы беззащитнее, чем, мог бы подумать Чонгук, тот вообще способен.       — Скоро и про меня поймёт, хён, — с улыбкой произносит Чонгук, глядя прямо Тэхёну в глаза, и не отводит взгляд, пока не видит в ответ того же. Хоть и не такое сильное и безграничное, как чувствует сам Чонгук, но всё же, какое-никакое, но счастье.       Чонгуку хочется добавить ещё и «ты больше не один» и «вместе мы со всем справимся», но решает оставить при себе. Хотя бы пока. Ведь времени, как подсказывает интуиция, у них будет ещё предостаточно на разговоры.       Впрочем, может, дело всего лишь в том, что со своей сопливой и какой-то нежной, словно школьной, вкрашнутостью (влюблённостью назвать это язык не поворачивается, — слишком уж великие слова для такого малого количества времени со дня знакомства) Чонгук в принципе достаточно много хочет пока оставить при себе, чтобы лелеять мысли о возможностях «что будет, когда мы наконец…» Да. Чонгук — парень-стратег. И чуточку совсем мечтатель.       — Спи, Бритни. Завтра будет долгий день, — слышится спустя какое-то время безмолвного залипания Чонгука в потолок голос Тэхёна, едва не вынуждая его вздрогнуть от неожиданности. Тэхён меж тем с тихим хрустом корочки закрывает своё чтиво, кладёт его на тумбочку у кровати и щёлкает по выключателю на лампе, погружая комнату во мрак, оглушаемый лишь звуками с внешней стороны дома.        И знал бы Тэхён только насколько.

***

      Наутро же распорядок повторился сначала: закрепление пройденного, плотный завтрак, мычащий под нос какую-то джазовую композицию своим бархатным голосом Тэхён со спутанными после сна волнистыми волосами, пока помешивает, время от времени сверяясь с книгой, очередное зелье на заказ, Чонгук, что абсолютно беспалевно (как считает он сам под абсолютный игнор Тэхёна) облизывает взглядом одного ведьмака, уборка участка на пару после очередной ночи с гулянкой под окнами нечисти, сбор урожая, негромкие переговоры, заглушаемые шорохом Леса, а к обеду заместо перекуса сбежавший в лес за кроликом Порше, за которым сломя голову и не думая ни о чём бросается угорелый Чонгук, откинув лопату и даже не сообразив предупредить уехавшего в город Тэхёна.       Он отчаянный парень. Это уже упоминалось?

***

      — Кыс-кыс-кыс, к-кот-тик, — дрожащим голосом уже битый час ноет Чонгук, заплетающимися ногами едва передвигая по хлюпающей под подошвами почве. Если он сейчас ещё и в болото грохнется по подбородок — будет точно весело, один раз уже пришлось выбираться по ветке, а сейчас хоть дошло простукивать перед собой палкой перед тем, как наступать. Какого хрена в горах вообще так много болот?! Это хоть чисто географически, или как там его — биологически, ботанически, геологически возможно?!       От волнения и накатывающих оков страха Чонгук едва не хнычет, но стоически двигается вперёд по едва заметным кошачьим следам на земле. Кота необходимо спасти. А уж о себе он подумает, раз такой глупый, после. Чонгук даже не стесняется назвать себя с десяток раз кретином и ещё с сотню долбоёбом, хоть и старается не ругаться в жизни, ведь это ж надо было додуматься выпереться в лес, да ещё никак не отметить свой путь, не предупредить по смс Тэхёна, не запереть даже калитку, ведущую на мост к лесу, вот идиот. Он мысленно надеется, что Тэхён сможет найти их до наступления темноты, ведь если нет... А впрочем, думать об этом как-то не хочется.       Деревья вокруг слишком высокие, даже не заберёшься — на то они и сосны, а Чонгук не зверь с когтями для карабканья по коре. Наступит ночь, опустится темнота — и пиши пропало. Вокруг лишь болото, высоченные сосны, осенняя прохлада, а ещё вдобавок отсутствие источников света, густые кроны под небом, бурчащий желудок и нарастающая паника, потому что откуда-то издалека слышаться чьи-то хриплые смешки и перешёптывания на языке, который Чонгук не понимает.       Влип так влип.       Да ещё и в прямом смысле.       Нога зацепилась за что-то на земле и никак не хочет отдираться. Страх подсказывает Чонгуку, что это не похоже на обычную корягу или корни дерева, а скорее напоминает чью-то цепкую хватку. Он едва сдерживается от истошного ора, а потому на рефлексах долбит палкой справа от своего ботинка, немедленно чувствуя свободу в ноге и слыша хлюпающий рык откуда-то снизу. Ну ебать его в корень, вот попал-то. И тут уже не до цензуры.       Каждый день Тэхён не уставал перечислять списком всех, кто часто или редко, но метко да опасненько, бродит по этим лесам и как вообще они в них забрели. Много нечисти здесь из японских детских сказок (равно страшилок) из-за местоположения земель — много южнее столицы, что исторически большую часть времени была ближе всего к Китаю и китайской мифологии и немного восточнее самого Китая, что близило земли скорее к Японии. А болотистая местность и горы подходят всякой нечисти как нельзя лучше; к тому же, Тэхён упомянул про сильную энергетику этих земель, так что вполне объяснимо, почему из множества мест в Японии и Корее, нечисть в особой концентрации заселилась именно здесь, — не в Пусане даже, что находится совсем недалеко, а именно на болотах провинции Кёнсан.       Чонгук вздрагивает от смутно напоминающего женский голос шёпота, что прошелестел вместе с дрожью веток где-то на верхушках, кажется, у самого уха. Кожа покрывается мурашками.       Осень ещё греется солнцем в южных регионах, но ночью всё равно уже достаточно мёрзло, что в одной футболке не находишься по влажному болотистому лесу. И комаров так, что не нагуляешься, и холод. Чёртов подползающий к пяткам холод. И шорохи, — много, слишком много, — шорохов и чьих-то предвкушающих смешков, от которых даже страшнее, чем от возможности переохлаждения. Чонгук его, так-то, даже не сильно и боится, — вспомнил, как в каком-то фильме видел, что главные герои намутили себе прикид в лесном стиле из сосновых веток и коры, да решил повторить их модное решение, обернувшись с тысячами извинений перед деревьями (мало ли, вдруг в них кодами*?) в немного покалывающую местами сбрую из коры и украсив её на манер шубы пушистыми ветками, Чонгук даже улыбнуться во всей этой напряжёнке смог. И ничего, что из тени леса его нескончаемо продолжила преследовать вереница хриплых смешков и скрипучих языков. Сам он себе напоминает какого-то Кристоффа из Frozen — хоть сейчас под венец, таков красавец.       Ну да главное, что не холодно, — остальное стерпится.       Вообще, по-хорошему, ему стоит проораться — во всю глотку, да так, чтобы даже до Дэгу дошло, но стремно, если честно, дико. Если шепотки всё шепчут, то кто знает — кого там принесёт по его душу от его криков? Тэхён даже может предстать не худшим из зол.       И за этими размышлениями Чонгук не замечает, как наступает такая темень, что хоть глаз выколи, ориентируйся лишь на звуки, что за магией леса сливаются в единую какофонию шелеста и голосов. Чонгук наконец замирает. И резко вдыхает.       В темноте леса, прямо перед ним, горят бледной желтизной два глаза.       И только обакэ известно, как Чонгук от этого зрелища не заорал так истошно, что даже нечисть вся, вероятнее всего, оглохла бы.       Мяу.       Подаёт голос сияющее глазами нечто, и Чонгук понимает, что Василиск или ещё какой чудной зверь вряд ли стал бы так нежно мяукать. И может, Чонгук совсем поехал крышей, но ему даже показалось, что тон у кота был не иначе как удивлённым, словно он даже не ожидал, что Чонгук додумается рвануть вдруг за ним, — так ещё и пройти битый час в поисках того, кто не терялся.       По сравнению с Чонгуком.       Ну, конечно, с Чонгуком.       Чонгук же с дурью в башке и шилом в причинном месте, — иначе чем объяснить иррациональное желание побежать спасать вполне добровольно убежавшего в знакомый годами лес кота. Без карты (даже той, что ему продал старик Ли), без фонарика, без кого бы то ни было. Попереться. Одному. По болотам. В лес.       За котом, вашу ж…       Погодите.       Чонгук замирает и обводит взглядом место, где он остановился, и наконец понимает. С губ против воли срывается нервный смешок.       Мяу.       Тон у кота вопросительный, а у Чонгука, однако, точно поехала кукуха, — иначе чем ещё объяснить то, что он сейчас в чёртовом лесу?!       — Это типа меня так приняли, что ли? Проверку прошёл? — спрашивает Чонгук у подошедшего ближе кота, что сливается с темнотой леса и виден лишь благодаря двум огонькам глаз.       Мяу.       — Ну, вообще зашибись. Приняли, чтобы тут же утопить в болоте! Очень в духе сказок.       Мяу.       — Да понимаю я, что сам поступил как дебил, но можно же было не срываться-то так?! Ты тут виноват не меньше моего, вообще-то!       На это кот молчит; лишь опускает голову и заглядывает словно исподлобья, мол, «ебобо?»       А впрочем, чего тут спрашивать.       — Выведешь? — с мольбой в тоне спрашивает Чонгук, тяжело вздыхая. Сосновая шубейка неприятно продувается гуляющими по холмам ветрами. Скоро совсем похолодает.       Мяу-яу.       И поднимается на задние лапы, опираясь о колени Чонгука, словно намекая поднять его на руки. Едва и еле, но Чонгук берёт кота на руки с успехом. У того тёплая шёрстка и приятно успокаивающая энергетика уверенности. Кто бы мог подумать, что Чонгука — человека, на минуточку — будет так успокаивать наличие кота рядом.       Порше забирается ему на плечо и усаживается воротничком, поворачивая голову куда-то вправо.       — Идти туда?       Мяу.       И Чонгук начинает, простукивая впереди, медленно двигаться на одни только слух и осязание, ведь ночь опустилась достаточно, чтобы не видеть даже собственных ладоней. Будучи своеобразным мягким и урчащим компасом, кот достаточно скоро выводит их на более светлую территорию, и Чонгук поражается, как же всё-таки темно бывает в густом лесу, что даже в лёгких сумерках ты едва можешь видеть, куда вообще движешься.       Только сейчас, не дойдя буквально нескольких десятков метров до моста, ведущего на земли Тэхёна, он решает на мгновение замереть и оглядеться. Благо, территория, где деревья кажутся сплошной неразрушимой стеной, закончилась, и можно, образно говоря, глотнуть свежего воздуха, чем Чонгук и занимается, оглядываясь по сторонам. На нескольких деревьях чуть на отдалении повязаны верёвки симэнава, и то тут, то там на них шуршат по ветру сидэ*. Также тугие верёвки окружают небольшой участок земли в центре семи крепких молодых деревьев, смутно напоминающих не типичные здесь лиственные растения.

Сидэ — зигзагообразная бумажная лента, которую обычно прикрепляют к симэнаве. Считается, что они защищают от нечисти и сковывают злые силы.

      Но поражает Чонгука больше не это. В центре их, словно раздвигая чужие подогнувшиеся под его ветвями деревья, стоит широкое, видно, очень старое дерево. Чонгук ни разу не встречал настолько массивное и пугающее создание, о чём может говорить то количество симэнава, что обвивают его ствол, и то количество сидэ и офуда, прикреплённых к его ветвям и сдерживающим его путам.       Пугающее зрелище.       Это чудовищно огромное дерево выглядит словно живое.

Офуда — свитки из рисовой бумаги с защитными письменами.

      Мяу.       Кот напоминает о своём присутствии мягким прикосновением лба о щёку, и Чонгук исключительно на автомате опускает ладонь на мягкую шерсть, принявшись гладить замурчавшего кота, не в силах отвести взгляд от представшей перед глазами картины разрушающего свою клетку монстра.       И именно в этот момент ему приходит понимание, что пока что не стоит говорить Тэхёну об увиденном. И о том, что Лес ему, кажется, поверил и принял его — что бы это ни значило.       Мяу.       Подаёт голос Порше и поворачивает голову куда-то в сторону, и Чонгук прослеживает взглядом.       Там в тени деревьев кто-то неподвижно стоит.       Это становится необъятных размеров жирной точкой в сегодняшних приключениях, уверенно захлопывая любопытную варежку Чонгука с ударом по лицу с разворота и сильным пинком под задницу по направлению к безопасной зоне, где через мост его встретят коты, картошки, кукурузы, Тэхён с топором и дом, милый дом.       Пробегая по красному, словно ягоды или кровь, по-настоящему традиционно выглядящему деревянному мосту, под которым виднеется опустевшая некогда речушка, а ныне глубокая канава, Чонгук не может не признать, что если Тихиро всё рвалась подальше от купален госпожи Юбабы в родной и привычный ей мир, то Чонгук, кажется, совсем наоборот.       И да. Не стоит говорить Тэхёну, что Чонгук перепишет его имя в контактах на Юбабу. А то мало ли — взбесится. Он-то всё радугой брызжет по Хаку.       За спиной шелестят листья сидэ, подвешенные на тории*, через которые Чонгук проходил на мост, и подталкиваемый каким-то странным чувством Чонгук замирает, разворачиваясь к обратному берегу лицом. И выдыхает едва слышно, глядя прямо в наползающую с каждой секундой всё больше тьме леса.

Тории — П-образные ворота без створок. Обычно отмечают начало священной территории.

      — Не смейте переходить мост. За ним не ваша земля.       И не думая больше ни о чем, игнорируя доносящиеся сзади шепотки и шорохи, он сходит с моста и выходит за массивную, оклеенную офуда калитку, — прямо за секунду, как слышит двигатель машины Тэхёна, подъезжающего к ведущим на спуск в город воротам по обратной стороне участка.       Порше спрыгивает с его плеч, а Чонгук, не теряя ни минуты, бросается запирать калитку на все замки, не переставая проговаривать себе под нос: «Вы больше не посмеете перейти мост».

***

      Почти неделю спустя после вечерних событий и с пару попыток Чонгука до пробуждения Тэхёна выбраться в лес за чем угодно, что могло бы отвести нечисть от их земли (он теперь позволяет себе мысленно называть эти земли их землями, только Тэхёну не говорите), Тэхён начинает подозревать что-то неладное. То человек вдруг так вдохновится на изучение трав, что за ночь выучит названия их всех из списка самых часто встречаемых в этом районе, то вдруг загорится идеей укрепить покосившийся забор и даже успеет за несколько дней выдолбить не менее косой, зато более устойчивый и немного слишком прочный, заборище со стороны леса под два метра высотой. Чонгук все пытался придумать, как выставить доски так, чтобы те стояли вертикально, держа молоток в одной руке, а телефон с голосящим на всю гору ютюб-каналом про строительство в другой, но с пятой попытки прибить доску так, как это показывали в видео, он психанул, а через два дня заспанный Тэхён вдруг увидел, как подорвавшийся спозаранку Чонгук вытаскивает из огромного приехавшего ни свет не заря грузовика длинные брёвна, что после, не без помощи тех же грузчиков, с охуения по чужой мотивированности Тэхёна, были успешно дотасканы к теневой стороне участка, где выход на мост и самые высокие деревья. К концу того же дня у них уже был новый забор: намного прочнее, поставленный брёвнышко к брёвнышку, почти два метра — Карл — высотой, и с тяжёлой, обитой новыми замками, калиткой, если не настоящей дверью — крепкой и, чёрт подери, даже с выбитой из дерева самим Чонгуком табличкой по обратной стороне дома, на которой гордо значилось:

«Кошачий дом! Каждый, кто не котик, должен пойти лесом!»

      И это мило так же, как и пугает. Особенно, когда Чонгук, как ни в чем не бывало вдруг говорит, что между брёвен он пропустил несколько килограммов соли, потому что «в кино видел, это помогает», а Тэхён в ахуе даже не знает что сказать. Как не знает как реагировать и на последующее за этим:       — А под забором я закопал лимонную кислоту — она вонючая, кислая, а в реакции с солью может устроить громкое пш-ш, — он образно вскидывает руки, — а ещё я хочу посадить там голубику, а ей нужна кислая почва, не повредит.       — Эм… Бритни, но…       — Её привезут завтра. Шесть кустов. Ты же не против? — И заглядывает по обычаю в глаза так, словно вообще ни разу не сомневался, что кто-то может не согласиться.       И Тэхён просто захлопывается. Баста. Себе дороже с ним спорить, особенно когда того отчего-то заштырило обустраивать дом и облагораживать земли.       На следующий день у них появляется целая плантация голубики, а на вопрос, на какие шишы он её купил, — Тэхён как бы не богатей, — Чонгук просто махнул рукой и ответил, что взял несколько заказов в интернете на ретушь(«-хуетушь», конец цитаты) и получил с них неплохие деньги. Кажется, тот с полной уверенностью принял факт того, что теперь ему придётся жить здесь, в лесах, болотах и у чёрта на куличиках, и в какой-то момент Тэхён даже начинает подумывать, что и сам вполне способен привыкнуть к этому. Как и к тому, что теперь он вполне может успевать разбираться со всем садом, пока Чонгук копошится в доме — и все счастливы, и даже дом наконец начинает приобретать более лицеприятные контуры. Хотя бы если взять факт того, что теперь главный дом не имеет стрёмную окраску цвета навоза, а, не без споров и даже небольшой ссоры, тёмно-зелёного цвета, почти изумруд. Чонгук же хотел лаванду, но Тэхён оказался непреклонен и позволил красить в фиолетовый разве что его собственный домик, но никак не главный. На том и порешали; сарай же выкрасили в чёрный, почему-то сойдясь на том, что чёрный для сарая и под дерево — лучший вариант. Так что теперь у них дом едва ли, что не по всем эстетикам ландшафтного дизайна. Правда, Тэхён почти уверен, что Чонгука может (до) занести и на такое, но это даже приятно — давно он не мог найти времени разобраться с делами домашними, вечно уставая от истощения сил на вынужденные защитные чары и от работ для других. О себе и своём комфорте он мало думал, как и о внешней составляющей, но теперь появился Чонгук и его: «я человек искусства, милочка!» — во время ужина после покраски его домика в фиолетовый, отчего у Тэхёна от смешка и неожиданности едва не пошёл носом суп из щавеля, который Чонгук, по незнанию, в первые недели едва не срезал как сорняк.       — Кстати почему ты не посадил у границы полынь? Она же невыносима для нечисти, — спрашивает однажды Чонгук, задорно прыгая за Ламбо по кустам зверобоя.       — Аллергия, — просто отвечает ему Тэхён, уже даже не удивляясь чужим откуда-то возникшим широким познаниям. — Я же, как-никак, по всем законам тоже нечисть.       — А. — И, как ни в чём не бывало, продолжает, отодвинув Ламбо в сторону, аккуратно срезать листья хрена, чем занимался до весёлых побегушек по грядкам.       И всё было бы супер и жили бы они душа в душу — Тэхён работает и учит, Чонгук работает и учится, — если бы не одно но.       Чонгук оказался просто ужасным, диким грязнулей и при этом постоянно норовил навести у Тэхёна порядок даже там, где этого не нужно было.       «Некуда примкнуть руки», — говорил он, пожимая плечами. И Тэхён не без помощи железных нервов и веточки валерьяны в чае, лишь мечтал, но никак не подтверждал действиями, что если Чонгуку будет так умело (нет) некуда примкнуть руки, то Тэхён сомкнёт свои у него на шее, вдох, блять, выдох.       По прошествии хороших моментов и не очень как-то так проживается сентябрь и подходит к концу октябрь, и наконец, Тэхён не выдерживает.       После заглянувшего к ним в гости знакомого Тэхёна, которому тот уже который год поставляет букеты вербены и парочку литров хорошего выстоянного на комарах «морса» (предложено с диким хохотом Чонгуком) с щепоткой змеиного яда для остринки, Чонгук вдруг решает высадить у главных ворот (которые на дорогу и вниз с горы до города) чеснок. Да такое количество, что там теперь помимо дохлых мух теперь даже коты ходить не могут, а у Тэхёна начинают погибать растения, чувствительные к запахам, — потому что аромат такой, прости, блять, о Великий дух Леса, убийственный, что у самого Чонгука и то в глазах слезится время от времени.       «Ничего не знаю, хён, просто захотелось чеснока», — говорил он.       «Пять на пять метров грядок?!» — ответил ему с возмущением Тэхён, едва выдавливая звуки через смоченную в ментоле марлевую повязку на носу и губах.       (И дело совсем не в том, что вампир этот, из старых клиентов Тэхёна, до дури привлекательный, а Тэхён ему — надо же! какая дерзость! — улыбался.)       Так что, да, если коротко, Тэхён не выдерживает.       И приглашает в гости брата. Того самого, который психиатр. Чтобы и чеснок ему сбагрить, и мозги чтобы чужие промыл, как тот умеет — истинно ненавязчиво, профессионально, но капитально.       — Он превращает мою жизнь в хаос! — стонет Тэхён, оттягивая пальцами волосы, и бьётся лбом о столешницу.       Брат сидит с выражением лица «Я понял, и че дальше?», но Тэхён, на счастье, достаточно его изучил, чтобы понимать, когда тот в «режиме», а когда тому надо бы заварить кофейку для подзарядки. Кофе, на минутку, тот выхлебал уже прилично.       — Какой такой хаос? — спокойно спрашивает Намджун (который брат), подливая себе в собственную (забил парой лет ранее) кружку ещё кофейка.       И Тэхён хочет уже продолжить тираду вокруг чеснока и едва не угробленных чужими стараниями маргариток с мандрагорой, как вдруг из-за двери выглядывает Чонгук и улыбается от уха до уха.       — Фулл-хаус! — И подмигивает, тут же скрываясь из поля зрения гаденько хихикая. У того очередной урок японского, и он засел в спальне Тэхёна с котами и его ноутбуком за наилучшим сигналом (и собственной наглостью).       Тэхён падает башкой в стол с грохотом и подпрыгнувшими чайными ложками на пару см от стола.       На спину опускается чужая ладонь, утешающе похлопывая. И Тэхён бы рад успокоиться, вот только брат его, походу, долбится той же хренотенью, что и вечно неунывающий Чонгук с шилом в заднице и энерджи Осла с чужих болот.       Так, параллель не проводим, Тэхён попривлекательней всяких Шреков!       И «долбится» брат Тэхёна по мнению самого Тэхёна не просто «лишь бы побурчать», а потому что несёт всякий бред.       — Совместная жизнь всегда трудна, когда проходит конфетно-букетный.       Тэхён даже голову поднимает, скидывая с лопатки чужую ладонь, и зыркает злобно, губы дуя. Так бесится, что даже не замечает, как чайник на столе начинает дымиться, а на плите вдруг принимается булькать их ужин.       — У нас не было никакого конфетного и букетного. Мы не вместе!       Намджун выглядит настолько искренне удивлённым, что Тэхён хочет уже взять себя в руки да успокоиться, но старший брат — не старший брат, если не укольнёт.       — Но у вас такая химия?.. — И расплывается в гаденькой улыбочке с противными смешочками в кружку, из которой вдруг так дымиться, что Намджун громко ойкает и роняет её, едва не расплескав кипяток прямо на Тэхёна.       «Едва» — потому что кружка замирает на месте. В воздухе. Вместе с каплями, потому что около неё вдруг отключается гравитация, и та зависает, проплывая медленным сгустком капель кофе прямо перед их круглыми аки монеты в пятьсот вон глазами.       — Ебаный в корень, — говорит Намджун, аккуратно подцепляя пальцами вмиг остывшую кружку.       И только хочет Тэхён вторить, как из его спальни раздаётся сигнал поражения в Овервотч, а следом и «да дебилы косые, только и можете, что «гг» писать в чате, бан кидаю на всех, ебланоиды!» — и сбивает его это примерно так же, как и оставшиеся без «антигравитации» капли, что Намджун ещё не успел загнать в кружку. Кофе растекается прямиком по деревянному столу, и кому это убирать?       Чонгуку. Ггшник хренов. Японским он, чтоб его, занимается, да?!       — Это ты гравитацию вырубил? — раздаётся за внутренними бухтениями Тэхёна голос брата, вынуждающий его обратить на себя внимание. Намджун выглядит не просто серьёзным, — напряженным, даже взволнованным.       — А разве не ты?       Намджун качает головой и поджимает губы, бросая взгляд в сторону двери в спальню Тэхёна.       — Он мог?       — Он человек. Его максимум — использовать физическую силу. Вроде моего кипячения воды, только с наложенным на чайник заклинанием на бумаге. Ну или интуицией пользоваться. — Тэхён тут же закатывает глаза. — Хотя мозгов ему явно на это не хватит.       Намджун хмурит брови сильнее и смотрит в глаза ещё сгорбленному над поверхностью стола Тэхёну, что минутами ранее бился головой, а теперь не может и двинуться под чужим давящим взглядом. У его старшего брата всегда была сильная энергетика, и та всегда на Тэхёне работала особенно сильно из-за их родства.       — Тэхён, ты хоть понимаешь, что ты сделал? — спрашивает он серьёзно, а Тэхён готов если не разреветься, то растечься печальной лужицей точно.       — Что?       И Намджун вдруг округляет страшно глаза, безумно опрокидывает в себя залпом остатки кофе из чашки и с грохотом ставит ту на стол.       — Магию, Тэхён! — Рявкает он с диким радостным хохотом так громко, что Тэхён буквально сваливается с табурета на задницу, не понимая, о чём его брат вообще говорит.       — Чё?       — Что за грохот?! Тэхён?! Ты ушибся?! — орёт дикой вороной Чонгук, распахивая двери. Он быстро оценивает глазами обстановку и с громким «Я щас!» откидывает прихваченную на манер сюрикенов мышку на кровать и грозно показывает Намджуну не двигаться, он следит.       После чего он налетает на Тэхёна с вылетом из спальни трёх кошачьих за компанию и с кряхтениями пытается на кой-то хрен поднять его на руки, чем мешает Тэхёну самому встать, и сам только и делает, что заваливается с глухими «ебать тяжёлый, а чё в фанфиках всё так просто у всех?», и, блин, честно, Тэхён бы съязвил что-то в духе «просто ты не альфа, а я не омега», но не хочет себя подставлять, давая тому понять, что он типа в теме.       — Отпусти, дебилоид, блин, сейчас стол проломишь!       — Я твой рыцарь, ты моя принцесса, а принцесс… да не шевелись ты!       — Какая я тебе, нахрен, принцесса, Бритни?! Ты головой отъехал?!       И всё бы было мило и чинно, да и, в общем-то, как всегда, если бы не наличие Намджуна, ляпнувшего вдруг:       — Ля, вы такие очаровашки, матушка вас благословляет.       И откуда ни возьмись слышится подобие громкого визга и частых хлопков откуда-то… из… телефона Намджуна… который тот держит в руках с направленной на них камерой.       — Тэ, солнышко, почему ты не говорил про своего мальчика?       На задницу рядом с Тэхёном хлопается уже Чонгук, замирая с распахнутыми широко глазами и приоткрытым в ахуе ртом.       — Ким, мать твою, Намджун! — рявкает Тэхён, рефлекторно заталкивая Чонгука себе за спину, о чём даже не подозревает, пока из трубки не слышится очередная порция причитаний и громкого смеха.       «Да-да, я здесь!» — произносят динамики телефона голосом матери, заливаясь хохотом, а Намджун, зараза, только и делает, что гордо (и подло) улыбается до ямочек аж на подбородке.       — Ма, потом ещё поболтаем, тут у Тэхёна силы прорезаться начали! — говорит он в телефон и помахивает ручкой, пока Тэхён в спешке пытается скинуть с себя длинные ноги Чонгука, а заодно и проигнорировать мамин смех и хитрые намджуновы глаза.       «А я всегда говорила, магия рождается, когда в жизни появляется хороший сек…»       — Пока, мам! — Тут уже даже Намджун не выдерживает и стучит по экрану, выключая звонок.       Наконец, из-за спины выбирается Чонгук, а заметив, что Тэхён вообще пытается сделать, — убирает с него ноги, вставая и подавая тому руку, за которую Тэхён берётся чисто на автомате. Сам он не сводит с брата глаз.       — Ким Намджун.       — Семейная фоточка на память! Чик! — И срывается с места, вылетая в открытую нараспашку дверь спальни, и забивается в угол, подпрыгивая на кровати; Тэхён — за ним.       И да хранят Боги Леса Чонгука, раз додумался тот ляпнуть «Мне ток скинь, не забудь!» — и остаться после этого от руки Тэхёна живым.       — В инст залью, потом репостнешь!       И пока эти два дорка переговариваются своими хайтековскими ноу-хау словечками, Тэхён аки пантера прыгает лягушкой на Намджуна и начинает злобно и яростно тому мстить. Щекотки брат всегда боялся, пусть теперь мучается.       — Мы не пара, сколько можно повторять! — шипит он между чужими хохотаниями, не забывая больно щипать Намджуна за его раскаченные бицухи.       — Ай. Ой. Эй! А, ой, ха-ха, как же, ха, твоя, ха-ха, ай, магия? Она стала сильнее же не просто так?       Тэхён перестаёт его щекотать, делая шаг назад по мягкому матрасу и едва не заваливаясь, и скрещивает на груди руки, сурово глядя, как брат снова давит лыбу и быстро что-то пишет в телефоне, наконец убирая его с гаденькой улыбкой, что за последние минуты, кажется, приросла к чужому лицу. Тэхён пинает того тапочком в ляжку с недобрым прищуром.       — А ну не смей заливать нашу с ним фото!       Намджун неловко смеётся.       — Упс?       И Тэхён просто падает задом на матрас, где стоял, с громким возмущённым возгласом.       — Какой айди в инсте у твоего бойфренда?       — Он мне не бойфренд, — с цоканьем тянет Тэхён, как обычно, впрочем, проигнорированный.       — Ищи через «Чонгук, живу у Шрека»! — раздаётся из кухни, а следом показывается и чужая макушка с отросшими до Домовёнка Кузи волосами.       Тэхён едва не давится возмущениями.       — Я не Шрек!       — Добавил! — хихикает из-за спины старший брат, а Тэхён в который раз за последние пару часов жалеет, что вообще ему позвонил.

***

      Осень в горах провинции Кёнсан-намдо напоминает нескончаемые Сумерки парт уан, — серо-зелёные тона, туман, слякоть, морось и какие-то блестящие на солнце выходцы с комик-кона.       «Чонгук, зачем ты вылил на себя целую склянку сока анютиных глазок? От тебя уже в глазах рябит».       «Девчонки тащатся по Эдварду Каллену».       «Чонгук, здесь нет никаких девчонок кроме парочки юрэй».

Юрэй (яп.) — призрак, дух, не завершивший при жизни свои дела/умерший насильственной смертью/захоронение которого было произведено неправильно/неверующий или же временно вышедший из тела живого. В японской мифологии чаще всего представлены девушками.

      «А ты?»       «Охуел?»       «Ну, Эдвард же… Бэтмен там…»       «Мне так-то больше Джейкоб нравился, Спирс, а вот мошкам до одури нравится сок анютиных глазок, так что беги лучше, Леди Блести-Сверкай».       «А? А… А-а-а-а!..»       Зря тогда Тэхён заикнулся про Джейкоба, ведь теперь Чонгук только и делает, что штырится по фанфикам про волков-оборотней и зовёт ночами волков громкими «Ау-у-у», на которые те даже не реагируют. Если Чонгук так пытается вызвать к ним волшебного оборотня, что волшебно его «обратит», то стоит ему получше изучить оборотней и их природу, чтобы фигню не надумывать хоть. Пусть Гарри Поттера, что ли, почитает, раз уж так интересна тема ликантропии и анимагии.       Но нет же, мы будем выть на луну из домика у сарая!       Сейчас, под конец октября, когда помимо приближения Дня сбора урожая (проще, Хэллоуина), в небе ночами ещё и сияет практически ровным диском луна, Тэхён чувствует в себе неясное и незнакомое шевеление природной магии — на самых кончиках пальцев и до искр в волосах, что ближе к полнолунию уже даже не пытаются лежать ровно, превращая Тэхёна в пушистый одуванчик. Да и в общем как-то у Тэхёна всё словно взбесилось — и внутри, и вся огородова живность: то мандрагора начнёт вдруг ни с того ни с сего истошно орать прямо из земли, то мандарины вдруг решат сменить цвет на красный, обратившись с дури в какие-то помидоры. Сейчас вот прямо из рук выскальзывают травы полыни, которые Тэхён и без того держал едва ли что не в спецкостюме, — руки по локоть в двойном слое резиновых перчаток, а на голове шлем для работы по металлу. (Аллергия — это не шутки, а уж аллергия какой-никакой, а нечисти, на полынь — и вовсе штука смертельная.) Приходится нагибаться за этими ожившими и словно обретшими сознание засранцами к земле, обжигать кожу ног о стебли новых отростков, и жалеть, что в корейском языке не существует матов побольше.       Солнце уже едва светит из-за горизонта, так что земли не богатые красками от близости болот и лесов лишь кажутся ещё зеленее; словно покрытые слоем мха они отдают в холодные оттенки, и подсознательно кажется, будто температура воздуха упала градусов на пять минимум, — и ничего, что пока ещё по южному душно. Самое странное время года: духота, но уже леденеющая с глубины земля, что готовится к зиме.       В холода Тэхён укрывает большую часть своих растений под своеобразными навесами, чтобы не дать ветрам заморозить ушедших в спячку и не придавить редким снегом, способным их уничтожить до самых корней. В огороде остаются лишь самые устойчивые и терпеливые к холодам, — обычно невысокие деревца и просыпающиеся от летней спячки холодолюбивые отростки. Ну, и голубика Чонгука. Теперь и она.       — Я в шоке от того, как тут всё быстро растёт. Просто кайф, — говорит Чонгук с набитым ртом, даже не думая скрывать своего присутствия и самого факта, что он откровенно пялится на пытающегося ухватиться за корешки полыни Тэхёна. Он сидит на пеньке около самого крупного куста и прямо так, с веток, таскает голубику, закидывая её с наслаждением в рот. — Кстать, хён. — Он едва произносит это набитыми по-хомячьи щеками, так что приходится остановиться и наскоро дожевать. — Хён, ты же заценил новую калитку? Заметил, что ночнушек стало меньше?       Тэхён шипит, но удачно расправляется уже без перчаток с полынью, закрывая её в термосе, который надо будет пропарить на несколько раз больше… Ну так, в целях профилактики. Руки у Тэхёна превратились в одну сплошную крапивницу, обжигающую руки, но на лицо всё равно наползает победная ухмылка. Так-то, будет теперь знать, с кем связываться.       Погодите, чего там Чонгук сказал?       — А? — Тэхён только сейчас замечает чужое присутствие, оборачиваясь с двумя огромными бидонами, полными растений для настоек от простуды.       — Говорю, ночнушек меньше стало, не заметил? Это всё моя новая калитка! — гордо произносит Чонгук синими от кожицы голубики губами и гордо выпячивает грудь колесом.       — Каких ночнушек? Ты чем-то уже ширнулся?       — Ну, этих, которые ночью на участок забредали. Им теперь намного сложнее сюда добраться. Не спросишь почему? — И всё лыбится, словно Чешир, что аж в глазах рябит — зубы то тоже все в голубике.       — Не заметил, но «и почему же?» — Тэхён чувствует, как дыхание тяжелеет из-за аллергической реакции, но пока это игнорирует. Намного любопытнее подыграть.       Чем бы дитя ни тешилось, в общем.       — А это всё моя гениальная идея использовать в качестве крепежей для забора и калитки железо. Я ж тут глянул Сверхъестественное. — На этом моменте Тэхён едва сдерживается от раздражённого стона, — Чонгук все уши ему прожужжал про этих Сверхъестественных, решив, почему-то, учиться не у него, Тэхёна, как прямо относящегося к сверхъестественному, а у двух мужиков из телесериала. Даже обидно как-то. Вдруг в нос прилетает голубикой. — Хён, ты вообще меня слушаешь?! — недовольно бухтит, стоя руки в боки, Чонгук, и грозно щурится.       — А, ну и чего там твои Син и Дэм? Не расслышал.       — Да ты не слушаешь! — В Тэхёна прилетает целым рядом крупных ягод только с ветки. — Говорю, что железо для нечисти смертельно! И что весь забор, калитка и даже мост теперь покрыты железной стружкой. Так что не ходи босиком по мосту и не касайся калитки голыми руками. Тц. — Он закатывает глаза и опять забивает себе недовольно все щёки. — О нём заботятся, а он ещё игнорит. Никакого уважения.       Тэхён не может сдержаться и заливается смехом.       Пока до него не доходит.       «Мост».       — Подожди, что ты сказал? — недоверчиво переспрашивает он, оборачиваясь на жующего Чонгука. — Мост? Ты можешь выходить?       Чужое лицо вмиг вытягивается, в глаза комично увеличиваются в размерах, словно у мультяшного персонажа. Чонгук громко сглатывает и с наигранным смешком тянет губы в улыбке. (В прошлые разы мост опасно трещал, а корни деревьев оплетали его, грозясь разрушить до щепок, как только Чонгук лишь приближался к калитке на выход.)       — Упс?       — Ты можешь выходить на мост?       Чонгук стирает с лица улыбку и неловко почёсывает затылок.       — И в лес.       Что ж, излишним будет упоминание, что большая часть голубики с куста оказывается использована как артиллерийский снаряд по заднице Чонгука, что забыл упомянуть такую маленькую деталь, что пока Тэхён искал в книгах способы Чонгуку отсюда выбраться, сам Чонгук тихо-мирно решил здесь поселиться навсегда, а Лес это с лихвой принял и одобрил. С ним. С Тэхёном. Жить.       То-то он ещё удивлялся, когда того так понесло по учёбе и облагораживанию участка. Ну, понятно теперь. Он тут все связи поднял, половину запасов на сдабривание Леса и информаторов пустил, а этот отмалчивался, что это уже без надобности — придётся учиться сожительствовать окончательно.       Впрочем, вид синего и покрытого ягодой Чонгука, вытаскивающего из ноздрей голубику, немного поднял Тэхёну настроение и даже заставил на короткую секунду тому посочувствовать.       Правда, всего на секунду.

***

      В ночь Хэллоуина, дабы пресечь любую самодеятельность Чонгука в лесах без контроля Тэхёна, тот решает отвести его на своё «место силы» в этот особенный день. Почему-то Чонгук называет это свиданием, и везёт ему, что Тэхён под натиском энергии, что так и бурлит внутри, придавая всему какого-то тепла и света, совершенно не способен к конфликтам и вообще для него сегодня что ни цветочек, то любимые хризантемы, а что ни слово, то музыка. Так что сидит он сейчас и слушает рэперский речитатив под Эминема набирающегося храбрости Чонгука с улыбкой унюханного валерьянкой кота. Едва что не мурчит, впрочем за него это делает Ламбо, разлегшись на спине и подставляя под касания пузико.       — Эй ту зе джи ту зе ю ту зе эс ти ди! — орёт Чонгук не пойми что, размахивая башкой так, словно скримит или гроулит и того и глядишь расшибёт голову о дверной косяк. Тэхён не совсем уверен, что это Эминем, но его это сейчас не особо-то и волнует. Он просто укладывается спиной на постель рядом с Ламбо и играет на воображаемых барабанах по воздуху, подыгрывая. Сегодня у них по планам плотно поесть, не разгромить главный дом и с наступлением ночи, в противоречие обычному распорядку, выйти на улицу, двинувшись в лес.       Хэллоуин — особое время. Хотя бы потому, что вся нечисть становится шёлковее шёлка, дружелюбна и доброжелательна. Настоящее Рождество. Даже подарки некоторые ещё дарят, от того Тэхён и припас на случай встречи с самыми лучшими из худших соседей из лесов корзинку угощений с огорода и духовки. Сегодня в чаще намечается ярмарка (ну, так они её называют), где будет музыка, игры, множество угощений и даже концерт ныне популярной в их землях группы. Тэхён обожает этот день. Пожалуй, это его любимейший день в году, так что негоже его портить разными бурчаниями на всяких Чонгуков.       Потому они теперь здесь. В самой чаще, во тьме ночной и с мычащим песенку из рекламы зубной пасты Тэхёном с улыбкой Чешира на губах.       Хэллоуин — особое время.       — Хён, мы не потерялись, не? — спрашивает Чонгук спустя несколько минут пешей дороги меж деревьев не по тропинке, а исключительно по доверию к Тэхёну и тэхёновой интуиции.       — Не-а.       — Уверен? Мы уже проходили этот куст.       Тэхён едва не урчит от того, насколько сейчас ему всё равно и какой релакс он чувствует во всём теле.       — Мы в лесу, тут семьдесят процентов растительности выглядит одинаково.       — Но не на всех кустах остаются клочки моей футболки, Тэхён! — Чонгук вдруг резко останавливается и что-то яростно тычет пальцами в темноте деревьев. — Гляди! Кусочек Сейлор Мун! Мы точно здесь были, хён, ты заблудился.       Тэхён цокает языком и от переполняющей его энергии едва не пускается в пляс, словно Одетта в Лебедином озере (ну, или Барби из одноимённого мультфильма). Он прекрасно знает дорогу. Он её чувствует.       — Просто доверься мне. Но Чонгук не доверяет и продолжает распускать по нитке свою (старую тэхёнову) футболку с Сейлор Мун, чтобы, цитата, «убедить, что Тэхён заблудился». Но спустя ещё пять минут дороги, когда Чонгук уже остаётся в подобие кроп-топа, они наконец выходят на более шумную от ветра и приглушённой кронами деревьев музыки территорию, и вокруг них начинают с неярким сиянием блистать светляки, обращая пространство в оживший космос, по которому они плавным ходом словно не идут — парят. И Чонгук успокаивается, с восхищением озираясь по сторонам. Он идёт по правую руку от Тэхёна и через шаг касается его пальцев своими, и если раньше бы Тэхён это как-то едко прокомментировал или отстранился, то сегодня он слишком «чилл». Даже квакающие песни токкэби из леса его не беспокоят.       — Кстати, я тут копался в твоей библиотеке, — начинает, растягивая слова, Чонгук и пинает носком чёрных туфель шишку под ногами, отчего та отскакивает к дуплу почти у самых корней, где и пропадает с гулким стуком, словно из колодца. — Все те сказки, которые нам в детстве читали… они основаны на реальных событиях?       Тэхён издаёт громкий смешок, но кивает.       — Даже музей есть, где представлены всякие сказочные экспонаты. Они волшебные, так что люди о нём и не знают, но если хочешь, как-нибудь съездим.       Глаза Чонгука загораются, а из дупла в корнях дерева меж тем с хихиканьем вылетает Ао-саги-би, освещая на короткие секунды всё окружающее пространство ярким серебристым сиянием своих крыльев. Но не проходит и полминуты, как та растворяется в ночном небе, пропадая в свечении бледной луны.

Ао-саги-би — цапля с горящими глазами и белыми светящимися крыльями; схожа с Жар-птицей.

      — Хён, а там только всякие токкэби будут, или ещё кто-то?       Тэхён пожимает плечами, поправляя накинутый на голову капюшон своей мантии, и на мгновение задумывается.       — Может, приедут некоторые мои знакомые, они все разных видов. Говорить так, конечно, какой-то расизм, но ты же иначе не поймёшь, — Тэхён усмехается. — А так, обычно собираются все и отовсюду. Тот редкий случай, когда эти земли наполняются живыми существами и обретают популярность.       — А юрэй будут?       — Тебе бы лишь за юбками побегать, Бритни, — фыркает беззлобно Тэхён, игнорируя возмущённое пыхтение со стороны Чонгука, и кивает. — Вот только не юрэй, а вонгви. Мы, как-никак, не в Японии, а Корее, да и ребята они не такие страшные, как частенько встречаются юрэй. Гвищин также бывают теми ещё стервами, им лишь бы до усрачки напугать со своими «у-у, семь дней», — понизив голос, Тэхён гримасничает на манер какого-то зомби и прячет глаза за длинной смольной чёлкой. — Самары недоделанные, — вновь фыркает он и усмехается. — Так что держись и не дрейвь. Особенно Хвиён не бойся, у неё губы ещё красные, — она сама других гвищин боится, хотя и пытается ещё им подстать развлекаться. Она маннэ их тусовки, та ещё милашка.       Чонгук недобро прищуривается, но Тэхён его стойко игнорирует, прекрасно чувствуя чужой недовольный взгляд. Ему даже забавно от этого.       — Ещё не пугайся Тэджагви, одну из них Миён зовут. Но лучше держись подальше. Она мало того, что орёт, словно резаная, каждый раз, как появляется, так ещё и нагадает тебе чего стрёмного, зачем оно надо? Там детей не много будет, но всех них лучше сторониться. Те, кто выглядят как звери, чаще всего вообще с человекообразными не контачат, но если будет всё-таки интересно, то из них всех самый приятный — Ёнван, он будет около устья реки, вечно там над камнями парит и громко над всеми хохочет.

Ёнван — царь (водных) драконов. Главный среди духов воды муль-гви-щин.

      Чонгук просто кивает и тяжело сглатывает. Решает стойко принимать все тяжести постигшей его участи сопровождающего подкайфозного Тэхёна и постараться расслабиться. Тэхён же сказал, что сегодня — самый спокойный день негласного перемирия между всеми и вся нечистыми и людскими. Значит, можно немного и развлечься, ведь так?       Но Чонгук промолчит о своих мыслях, что главной целью у него сегодня выступает не столько желание развлечься или даже поохранять кайфующего Тэхёна, а элементарно лучше узнать чужой (кое-чей конкретный) мир. Если примкнуть, кроме как тесным сожительством, у него возможности нет, то хоть познакомится с его кругами общения, его окружением, его энергией. Ох, Чонгук был бы не против разделить эту энергию на пару, если вы понимаете о чём он.       Меж деревьев вдруг начинают алыми огоньками виднеться свет факелов и костров по периметру, а тишину всё больше разрезают тяжёлые биты не иначе как классической клубной музыки или подобие ударов толпы по танцполу, словно на каком-то рэп-баттле, но точно не такая музыка, которую Чонгук себе представлял на словах «праздник», «ярмарка» и «празднество жителей Леса». Смахивает на обычную сходку студентов университетского городка в одном из каппа — клубных общаг местной элиты. Выделяется, разве что, само здание — не современное в несколько этажей сооружение, а настоящий ханок.       Ханок, гремящий ударным рэпаком и ревущий подстать ему толпой, на перебор выкрикивающей слова из колонок.

Ханок — корейская традиционная жилищная архитектура. (Чтобы понять яснее их внешний вид, лучше загуглить.)

      Чонгук даже не замечает, как его берут за руку, крепко сжимая его ладонь, и тянут за собой на территорию ханока через широкие ворота. Прямо в гущу.       Они проскальзывают между скандирующими нелюдьми всех образов и внешностей, голосящих на разных языках и в абсолютно отличных друг от друга тональностях, и Чонгук даже не успевает удивиться очередному представителю этого мира, как ему на глаза уже попадается следующий индивид, поражающий своей экстра внешностью. Пугающие гоблины, танцующие прыжками токкэби-черти, проплывающие над головами ревущие восточные драконы, парящие над землёй полупрозрачные девушки, шипящие оборотни, единорог (Тэхён учтиво подсказывает, что это цилинь), вампиры цзянши в мантиях, как у графа Дракулы, кажется, в откровенном издевательстве над стереотипами.       Чонгук гонит от себя мысли, что вся эта тусовка всё больше начинает напоминать ему студенческую вечеринку в доме одного из богатеньких одногруппов, чьи родители уехали из города. Приходится раз за разом напоминать себе, что вся эта хэллоуинская братия не в костюмах (по крайней мере, большая их часть). С каждым громким смешком и касанием о него очередного тела делать это всё сложнее. Но Тэхён, ведущий его за руку через толпу, впереди смеётся и выглядит таким непривычно свободным и счастливым, что Чонгук просто не может удержаться ни за что иное, кроме мыслей о том, как же тому идёт улыбка и ясный блеск в глазах, заряженных весельем и словно самим светом луны, что отражается в его радужках, превращая янтарь в самое настоящее золото.       И это золото, кажется, способно затопить собой одного Чонгука с головой.       Его ноги касается что-то мягкое, и рефлекторно обернувшись, Чонгук встречается глазами с хитрым прищуром девушки с девятью хвостами — кумихо (или кицунэ, — он не уверен, откуда та). Девушка озорно подмигивает и стреляет глазами на его зажатые в крепкой хватке Тэхёна пальцы, и Чонгук против воли едва не краснеет, просто пожимая плечами и широко улыбаясь.       Сегодня можно расслабиться.       Девушка показывает палец вверх и тут же отворачивается, пускаясь в танец; её хвосты струятся за спиной подобно алому пламени костра.       В толпе к ним то тут, то там подходят поздороваться — с Тэхёном в основном, но и Чонгуком, кажется, за компанию. Так сказать, плюс один. Заговаривают, спрашивают о ферме, о доставучих соседях, о бизнесе, о котиках, даже о Чонгуке — и Тэхён, на удивление, охотно отвечает. Недолго, но вполне активно между подобием танца (а по сути, простой попыткой не цепляться конечностями о близ стоящих) он вступает в разговор и перескакивает с одной темы на другую, словно настоящая светская бабочка. Чонгук в поражении едва не спотыкается уже в шестой раз за этот праздник. Он и не знал, что Тэхён бывает таким.       Низкий голос, хриплый смех, широкая улыбка, разговоры, общение, множество знакомых. И руки. Те самые руки, которыми он крепко держит руки самого Чонгука, не отпуская ни на миг за всё это время, лишь перехватывая крепче время от времени.       Наконец, последний приятель Тэхёна куда-то уходит (кажется, в сторону уборных), и Тэхён словно отмирает от какого-то наваждения.       — Нужен перерыв. — Чонгуку кажется, что Тэхён произносит именно это, но музыка вдруг становится громче, и чужой голос совсем теряется во вновь нахлынувшей и зажимающей их человеко-нечеловеко волны без конца двигающихся в танце и нет тел.       Их освещает всеми цветами радуги светомузыка, но Чонгуку даже не дают восхититься этим зрелищем, буквально за мгновение вытаскивая (всё так же, за руку) из духоты пляшущей толпы, и ведут немного за саранбан к очередным воротам, хоть и много меньше главных. На этой территории тише, и музыка слышится, словно на выходе из клуба — приглушённой стенами, хоть таких здесь по сути и не имеется. Наверное, очередная магия. Пора привыкнуть к этому.

Саранбан — г-образное сооружение-здание, стоит на южной стороне ханок. Саранбан присоединялись к саранчхе. В саранчхе жили мужчины, тогда как во внутренней части ханок жили женщины, чтобы не иметь свободного выхода с территории жилья — в анчхе; к их анчхе же присоединялись анбан (хозяйственные помещения). Саранчхе — дом главы семейства, здесь проходили для детей главные уроки, здесь же оставались и важные гости; женская же часть анхче располагалась традиционно на лучшей части ханок — солнечной.

      Здесь играет традиционная музыка немного разбавленная европейскими мотивами с негромким фортепианным фоном, и, на удивление, такая атмосфера Чонгуку приходится по душе намного больше душного веселья.       Почти у самых стен забора выстроились продавцы, предлагающие на выбор различного вида яства, прыгающие котлы, пёстрые побрякушки и многое-многое ещё. Чонгук ставить себе мысленную задачку подойти попозже и что-нибудь при удаче глянуть. Себе или Тэхёну — это уже вопрос цены. (Интересно, а здесь принимают карточки?)       Тэхён проводит его к беседке чончжа, в которой (вот поразительно-то!) устроился бар на все четыре стороны света, буквально на триста шестьдесят градусов, с барменом, имеющим несколько рук, что ловко шейкили сразу несколько заказов уже порядком захмелевших токкэби, о чём-то громко спорящими и, кажется, играющими на желание с очередным оборотнем-тануки (если судить по яркому японскому акценту).       Без лишних предисловий Тэхён расталкивает даже не сопротивляющуюся группу чертей и подходит к барной стойке, отпуская руку Чонгука из захвата и опираясь тут же локтями о деревянную поверхность. Чонгук хочет заметить, что Тэхён уже выглядит достаточно захмелевшим, — куда ему ещё и пить?! — но тактично молчит. Он же поручился расслабиться и не портить вечер и так редко отдыхающему Тэхёну, что как пчёлка с утра до вечера в работе, а теперь ещё и учёбе самого Чонгука. Отдохнуть тому точно не помешает, и кто Чонгук такой, чтобы ему что-то бухтеть на ухо?       Не Тэхён же, верно? Ха-ха.       — Привет, Зи! — громко восклицает с улыбкой Тэхён, и Чонгук опять подвисает, на ту залипнув. Многоручка по имени Зи аж подпрыгивает, стоя к ним спиной, но быстро приходит в себя, оборачиваясь (хорошо хоть, не на сто восемьдесят, словно сова какая-то, иначе Чонгук бы точно слёг прямо здесь по некрепкости психики и отсутствию крепкости алкоголя в крови). У этого Зи рыжие волосы, смешной нос картошкой и манера речи, словно у ленивого кота, но улыбка искренняя, а это уже прибавляет ему привлекательности в глазах Чонгука.       — Хэй, Тэ! Давненько не виделись. Тебе как обычно? — дружелюбно спрашивает Зи, на что Тэхён кивает, и тот уже хочет отвернуться, как вдруг, видимо, замечает чужую компанию. — О. — Его глаза загораются, и в любой другой день Чонгук бы подумал, что огонёк этот не сказать что очень добрый. — А это?..       Тэхён словно вспоминает про переминающегося с ноги на ногу Чонгука позади и тянет того к себе за плечи, приобнимая.       — Это мой подмастерье! — гордо сообщает Тэхён, и Чонгук в который раз поражается, как того преображает улыбка и этот вечер в принципе. Он хочет уже представиться самостоятельно, как Тэхён продолжает: — Бритни!       Чонгук аж язык прикусывает. Пинок под зад откуда не ждали.       Зи несколько секунд глупо хлопает ресницами, переводя взгляд с одного на другого, и чисто на автомате продолжает доделывать заказы и передавать их по стойке, как вдруг, словно очнувшись, разражается громким хохотом.       — Даже не знаю, что смешнее — имя Бритни, или факт того, что ты, Тэ, прихватил себе в подмастерье человека. — Он еле выговаривает слова между приступами смеха и не прекращает вытирать одной рукой накатывающие слёзы на глаза. — Ой, не могу! Только ты мог такое учудить.       Тэхён перегибается через всю стойку и хлопает того по затылку; ладонь у него, как замечает Чонгук, аж раскраснелась от взыгравшей в ней силы. Зи громко вскрикивает, хватаясь за начавшие дымиться волосы на затылке. Тэхён довольно улыбается, опираясь всем весом на локти. Зи смотрит на него с удивлением.       — Пшёл нах, — гордо заключает Тэхён и наигранно поджигает воображаемую сигарету о свои пальцы.       — У кого-то сила, что ли, прорезалась, а?! — громко восклицает Зи, распахивая глаза и рот и выглядя при этом словно рыбка какая-то.       Тэхён загадочно ухмыляется, продолжая курить воображаемые сигареты.       — Кто знает.       Зи снова хлопает глазами и переводит взгляд с него на Чонгука и обратно. И вдруг подлетает к ним, обнимая, зажав двумя руками их в тисках.       — Неужто ты решил остепениться? А я говорил! — радостно хохочет он и резко отстраняется, переводя всё внимание на так и помалкивающего в откровенном ахере Чонгука.       Зи сжимает его плечи двумя руками и с широкой улыбкой начинает его осматривать. Судя по молчанию и громкому кашлю сбоку, Тэхён в не меньшем шоке, что и сам Чонгук.       Наконец, Зи пару раз хлопает того по плечам и отстраняется. Чонгук от такого едва не валится задницей на землю. Что вообще это сейчас было?       — А он красавчик! Хороший вкус, Тэ. Я даже завидую! — что-то там тараторит Зи и заходится громким смехом.       Тэхён наконец приходит в себя, тут же принимаясь размахивать руками.       — Да это не я, а Лес!       Зи снова глупо хлопает ресницами.       — Бритни спит с Лесом? Он че, некромант?       — Некрофил, долбаёб! Некроманты воскрешают и контролируют мёртвых, а вот некрофилы уж долбятся с неодушевлёнными предметами, — откуда-то со стороны раздаётся скребущийся голос одного из токкэби, а следом за этим — громкий хохот всей компании чертей.       Тэхён снова заряжает Зи подзатыльник, и Чонгук в который раз офигевает с происходящего. Этот Зи младше Тэхёна? Смахивает на старшего…       — Сам ты с Лесом долбишься, извращуга! А мне его Лес просто в дом привёл и отпускать не захотел, — словно ребёнку поясняет Тэхён и закатывает глаза. Зи снова шипит, потирая затылок. Остальные руки повисают вдоль туловища без дела и заказов.       Наконец, тот отмирает, возмущённо распахивая глаза и округляя рот.       — Ну и сваха! А как я просил мне ино привести — он в игнор и горстки залы в тапках!

Ино — русалки с восточного моря.

      Тэхён несдержанно фыркает.       — Это потому что твоя ёндон тебя ревнует, придурошный. Я уже говорил тебе, что домовые так просто не делают все дела по дому, да ещё и с такими влюблёнными глазами!       Зи отмахивается.       — Нифига-нифига. Она меня терпеть не может. Каждый день дома бухтит, какая я свинья, и почему её судьба вообще привела ко мне в дом, за какие грехи. Так что какая там любовь вообще? Откровенная ненависть! — Зи смешно размахивает руками, окончательно теряя свою ленивую сонную дымку на глазах.       Чонгук подаёт голос.       — Звучит прямо как у старых супругов.       На него тут же обращаются две пары глаз и внимание всей компании стоящих до сих пор рядом токкэби. Вдруг сбоку раздаются тихие смешки, и скосив глаза вправо, Чонгук замечает, что у опустившего голову вниз Тэхёна мелко подрагивают плечи.       — Видишь, Зи, только ты этого не замечаешь! — наконец выдавливает из себя один из чертей, и все тут же заходятся смехом, а Зи — краснеет щеками.       — Ничего мы не супруги! — возмущённо восклицает он.       — Кто это не супруги? — раздаётся неожиданно негромкий голос у того из-за спины. Зи резко оборачивается, и Чонгук не может пока видеть личность пришедшей, но чисто интуитивно и по смешкам токкэби и Тэхёна, а так же по замершей фигуре самого Зи, он может догадаться, что владелицей голоса является та самая ёндон, которая не ревнует и вообще они друг друга ненавидят.       Так ненавидят, что у Зи даже повисшие вдоль тела руки начинают нервно вытирать вспотевшие ладони о ткань джинсов.       — Д-да т-так… — мямлит Зи, заметно нервничая, и Чонгук сам уже начинает посмеиваться, утыкаясь Тэхёну в плечо, чтобы скрыть улыбку.       На плечи Зи опускаются тонкие пальцы с аккуратным жемчужным маникюром.       — Что ты так нервничаешь тогда?.. Ладно, дома обсудим. Я вообще просто принесла тебе поесть, и уже ухожу. Не забудь покушать, ты снова убежал на работу голодным. Это не очень хорошо… — голос у девушки тихий, но всё равно хорошо слышен, и судя по расслабившимся плечам Зи, тот заметно успокаивается. Хоть и не перестаёт нервно вытирать ладони о джинсы.       — Спасибо, — говорит он тихо, стоя всё так же спиной к ним, и Чонгук готов буквально вслух умиляться чужому вмиг ставшему мягким тону. Интересно, тот сам это замечает?       — Гиён, ну куда ты пойдёшь? Праздник же, оставайся, — подаёт голос одна из подошедших кумихо, и все мысленно с ней согласны. Девушка за широкой спиной Зи, кажется, заметно удивляется и смущается, но всё же выглядывает из-за его плеча, глядя на подошедшую кумихо, и кивает с улыбкой. Чонгук наконец замечает, что та на удивление совершенно похожа на человека. Никаких там хвостов, горящих глаз или дополнительных примочек — словно обычный человек. А надо же — ёндон.       Вскоре их компания: кумихо, ёндон и даже кучка чертей с откуда-то взявшимися ёкай в подпрыгивающих пивных кружках, — перетекает нестройно в сторону главного басового веселья, оставляя Тэхёна с Чонгуком наедине с Зи, который тут же отвлекается на подплывшую к нему по небу огромную змею с цилиндром на голове, словно у английского джентельмена. Та что-то неразборчиво шипит, и Чонгук впервые жалеет, что в своё время не подзадолбался изучением парселтанга.       — Пошли покажу тебе кое-что, — раздаётся на ухо горячий шёпот, опаляя ухо, и Чонгук едва не закатывает глаза, откинув голову назад, от наслаждения. Где-то вдали слышится приглушённая клубная музыка, звенят стаканы о барную стойку, раздаются негромкие разговоры различных компаний, но всё внимание Чонгука полностью и бесконтрольно подчинено этому голосу и этим пальцам, что цепляют его собственные в некрепкий замок и тянут куда-то за собой.       Кажется, магия Хэллоуина коснулась и Чонгука, иначе чем ещё объяснить эту неясную эйфорию на кончиках пальцах? Словно сама кожа сейчас начнёт искриться, а из грудной клетки пустится фейерверк от переполняющего наслаждения моментом.       И ничего не говоря, Чонгук идёт за Тэхёном. Разве может быть иначе?       Хоть на край света.       Впрочем, кажется, место, куда Тэхён его в итоге приводит, не сильно далеко от этого понятия. Когда ханок остаётся позади и они проходят некоторое время через кустистые ветви хвойного леса, когда Луна почти показывается над высокими кронами, а хруст коры и сухих иголок под ногами сменяется неожиданно твёрдой каменной поверхностью, постукивающей время от времени от их невысоких каблуков парадной обуви, дыхание сбивается напрочь.       Перед глазами стоит бескрайняя чёрная гладь моря, освещённая лишь серебром круглого диска луны, пуская по лёгким волнам дорожку, кажется, до самых носков их туфель. Они останавливаются на высоком каменном обрыве, с которого можно увидеть, кажется, самый конец мира, и это поражает своим величием почти так же, как пугает. Но когда Чонгук опускает взгляд вниз, то понимает, что всё не так страшно, как могло показаться, — склон достаточно плавно построенной природой лестницей из камней, скал и насыпей спускается к неширокому берегу, по которому пробегаются с шорохом волны.       Чонгук сам не замечает, как замирает с приоткрытым ртом. Он всегда по особому любил море, а когда оно соседствует с горами и лесом — подавно. Он и не представлял, что недалеко от них есть такое место. Что такое место вообще существует где-то в Корее.       — Почему я никогда не слышал про этот пляж? — спрашивает Чонгук, не имея возможности отвести взгляд от бескрайних просторов ночного морского пейзажа. Конец октября неприятно леденит кожу и заставляет всё тело покрыться мурашками от пробирающего ветра. Хоть и более южный край страны, но осень всё же берёт своё.       Слева раздаётся шорох и треск веток, и, повернувшись на звук, Чонгук замечает на ладонях Тэхёна уже знакомый красный след, словно изнутри те раскаляются чистым пламенем.       — Потому что Лес оберегает это место, и так просто про него не узнать. Оно открывается лишь тем, кому Лес может доверить такой секрет, — негромко отвечает Тэхён, и вдруг тонкие веточки в его руках загораются от жара ладоней, и он опускает их в импровизированный небольшой костерок, который за время удивления Чонгука успел развести.       Только сейчас Чонгук замечает следы чьего-то недавнего присутствия и, кажется, подобно им кэмпинга с костром. Это место не такое и секретное…       Тэхён сдержанно улыбается уголком губ, поворачиваясь к нему через плечо и глядя снизу вверх.       — Это моё тайное местечко, так что можешь считать себя избранным, Бритни. Больше никто сюда не может прийти и увидеть его.       Сердце Чонгука против его понимания пропускает удар.       Быть избранным для Тэхёна однозначно приятно.       Но ещё приятнее осознание, что между ночью в компании приятелей и тихими посиделками за костром с одним лишь Чонгуком, Тэхён выбрал второе.       Они устраиваются друг напротив друга у костра и на какое-то время замолкают, принимая окружающие их природой шорохи и чувствуя, как наполняются ими. Лес по одну сторону, прибой с другой; за спиной — тёмная ночь, а в глазах лишь алые искры потрескивающего ветками огня. Чонгук едва сдерживает улыбку.       — Итак, как тебе то безумие? — подаёт неожиданно голос Тэхён, глядя на него через пламя, озаряющее радужки янтарём.       Чонгук против воли оборачивается в сторону ещё недавно оставленной позади вечеринки сотен нечисти и духов. Он задумывается на несколько секунд, в течение которых Тэхён терпеливо ждёт его ответа, и наконец задаёт встречный вопрос.       — Не совсем понимаю, как те же создания, сейчас такие доброжелательные…       — …могут по ночам забираться к дому и угрожать жизни? — догадывается Тэхён, подсказывая.       Чонгук кивает.       — Это немного не вяжется, что ли. Это точно они вообще?       Тэхён поджимает задумчиво губы и вмиг становится серьёзнее. Кажется, словно магия Хэллоуина покинула его, и вновь вернулся тот извечно хмурый Тэхён, который сейчас, наверное, снова скажет что-то саркастичное, а не ответит на вопрос Чонгука вовсе.       — Понимаешь… — всё-таки начинает он, глядя неотрывно в пламя костра, и напрягает плечи. — Они — не люди. Кто-то был ими, кто-то никогда и не знал, каково это — иметь наши правила приличия, хотя бы понимать, что такое «человечность». У них свои законы. У духов — развязанные руки и потерянная сотнями лет заточения на земле совесть и ощущение каких-то рамок дозволенного; у ёкай и прочих — и вовсе свои жизненные принципы и законы. Они не понимают наши правила так же, как и мы — их. Здесь не работает культурная апроприация, лишь желание выжить и скрасить свою вечность хоть как-то. Хоть чем-то… — Тэхён задумчиво замолкает и подаёт голос только через минуту молчания. — Они несчастны. Заточены в своей вечности, которая губит всё человечное в них: они не помнят, каково это — сосуществовать бок о бок с людьми, вести мирный образ жизни. Годы разрушили эту связь между нами и людьми. — Он использует «нами», и у Чонгука от тяжести осознания этого невольно щемит сердце. Он тоже часть тех, кому приходится скрываться от людей в глубинах леса. Тэхён продолжает: — Они вечно несчастны и одиноки, и некоторые, — не скажу, что все, но большинство, — чисто рефлекторно хотят сделать несчастными и окружающих. Лишь бы не быть одним в своём несчастье, понимаешь?       — Похоже и на людей, если честно, — говорит Чонгук, не отрывая от Тэхёна взгляда. Тот смотрит на огонь, но вскоре встречается с ним глазами. И кивает.       — Да. Те, кто одиноки и несчастны, часто хотят причинить боль и другим, или же причиняют её неосознанно, словно отгораживая себя от других собственными силами. Даже я сколько лет пробыл в осознанной изоляции от других, и, наверное, если бы не мои братья, семья и хорошие знакомые — и вовсе бы очерствел. У них же… Скорее всего, никого и нет, кто вытаскивал бы их из той тьмы, в которой они вынуждены жить на этих землях. Чужие поступки и чувства это никогда не просто. — Он достаёт из принесённого из дома рюкзака высокий термос и складные стаканчики, разливая их любимый глинтвейн по кружкам. Чонгук несдержанно улыбается. Настоящий кэмпинг. Только палатки со спальником не хватает.       Приходится встряхнуть головой, чтобы мысли ночь-палатка-один спальник на двоих-Тэхён с ним в одной постели поскорее вылетели из больной башки.       — О чём ты там таком подумал, а, Бритни?       Тэхён смотрит на него с лукавым взглядом, словно прекрасно прослеживает за цепочкой чужих мыслей, и Чонгук молится, чтобы это было не так. Умей он краснеть, точно сидел бы сейчас аки синьор Помидор.       Он решает быстро сменить тему, вернув её в прежнее русло.       — Тогда почему сегодня они словно забыли про своё несчастье?       Тэхён приподнимает уголок губ, словно догадываясь, почему тот сменил тему, но, сделав глоток горячего напитка, отвечает всё равно.       — Негласное правило, которое зародилось ещё до появления большинства из ныне живущих духов и нечисти. Этот Лес… — Он переводит задумчивый взгляд в сторону поскрипывающего ветвями и качающихся на ветру стволами деревьев леса. — Это Лес древнее всего этого мира, кажется. Или же, как минимум, его энергия. В некоторые природные явления, — как, например, этот день, — Тэхён выделяет последнее слово тоном, делая ещё глоток, — все мы чувствуем это. Ну и становимся или мягче, или раздражённее. Просто рождаемся с этим, и всё. Чувствуем эту энергию, даже Луну чувствуем. И автоматически подстраиваемся. Люди уже потеряли это чувство, многие так точно, а мы всё же к природе близки не только на словах, но и самой жизнью в окружении одной природы. Короче, блин, — он цокает, закатывая глаза, — без лишнего бла-бла, — во всём виновата природа. И точка. Природа — настоящая ебанашка, но все мы живём по её законам даже этого не осознавая.       Чонгук несдержанно смеётся с чужой эмоциональной вспышки, и громко сёрбает напитком.       Вдруг Тэхёну на макушку с глухим стуком прилетает круглая шишка, вынуждая того едва не влететь головой от неожиданности в костёр, вдыхая глинтвейн и яростно закашливаясь.       Чонгук едва не задыхается, последовав его примеру и вдыхая, кажется, разом полстакана прямо в лёгкие. И смешно, и приступ сейчас хватит.       Лес недовольно шумит ветвями.       — Да иди ты! Сам знаешь, что я правду говорю! — громко восклицает, отдышавшись, Тэхён, показывая Лесу кулак прямо к верхушкам.       Следующая шишка бьёт его прямо по носу.       — Ауч, блять. — Тэхён шипит и отставляет стаканчик в сторону, хватаясь двумя руками за нос, из которого начинает капать кровь.       Чонгук уже не сдерживаясь хохочет, задыхаясь, в голос.       — И тё ты дшёшь, я не подял? — гундосит Тэхён, пиная его носком туфель, отчего Чонгук заваливается на спину. — Дудак, — обиженно буркает он, надувая щёки, и отворачивается к океану.       Чонгук готов пищать. И ему даже не стыдно, когда он урчит котом и лезет к Тэхёну, обнимая того за пояс и часто-часто извиняясь, спрашивая, как он себя чувствует и стоит ли им вернуться домой.       Тот пинается, выворачивается, дёргается, словно рыба на суше, но в какой-то момент всё же замирает, принимаясь бухтеть на него и говорить, какой он вообще придурок, и что самому Тэхёну вообще не больно, просто кровь бесит, но хоть не сломано. И терпит чужие крепкие объятия и окольцовывающие его пояс руки, ведь… Уже последний месяц осени, и ночи уже холодные. Да. И вовсе не потому, что вообще-то чужие объятия достаточно приятны, а мягкий голос в самую шею, убеждающий, что вот сейчас они вернуться домой, Чонгук-и заварит для хёна лучшую лечебную мазь, и всё мигом пройдёт. Да и вообще шрамы украшают. И Тэхён настоящий красавец даже с опухшим подтекающим снизу носом.       Всё из-за ночного холода и хэллоуинской ночи. Да. А не чего-то большего. Правда вот, улыбка, что так и хочет набежать на губы, когда уже дома Чонгук, напевая песенку очередной гёрл-группы про любовь, готовит ему ночной перекус и чай с лавандой, немного Тэхёна подводит, но это ничего. Это всё из-за вонючей травяной настойки и капель в носу.       Эх… Тэхён порой такой цундере, просто слов нет.       А Лес шумит верхушками, потому что мудак вообще, и вовсе не сваха.       Но вот Чонгук заканчивает все приготовления, гордо ставит перед надувшимся Тэхёном рамён со вкусом спагетти, плюхаясь с ним рядышком на чужую постель, поправляет на его коленях одеялко, а за спиной — подушку, и щёлкает по спейсу, включая фильм на сегодня. Раз уж с вечеринки им пришлось быстренько убегать лечиться, то хоть рассвет встретят в уюте и тепле.       И с позвякивающими браслетами на запястьях, которые Чонгук таки успел прикупить у одного из продавцов (и не только это). Хотя, наверное, Тэхёну пока лучше не знать, что браслеты эти — парные, а сила в них немного…       Чонгук упомянул, что продавцом с европейской внешностью там выступил купидон? Или, как его, — Амур? А что побрякушки у него были вовсе и отнюдь не простые? (Тот ещё что-то пропел, будто те выбирают своих хозяев, а не будущие хозяева — их, но, может, это Чонгук уже с Гарри Поттером, играющим на экране, путает.)       Обнимающий за пояс посапывающий Тэхён для одного храпящего на всю округу Чонгука, кажется, доказывает, что не в браслетиках дело, но Тэхёну можно будет позже сказать и обратное. Фильм успешно выключается вместе с перешедшим в спящий режим ноутбуком, коты оплетают своих нынешних двух хозяев, а ночь впервые за долгое время, долгожданно, тихая.

Да согреются друг другом сердца, что тянутся и способны затмить само солнце своим жаром близ их хозяев. Да окрепнут их силы в Великую ночь полной Луны. Да найдут они друг друга даже в ночном мраке и даже без силы одного и надежды второго. И настанет гармония. Амур.