С мира по титану

Его хладнокровие заразительно. Ирвин заставлял себя верить. В него. В свои планы. В расчёты Ханджи. В каждую вылазку и каждый шаг за стеной. Даже в то, что никто не запаникует, а отряд не кинется врассыпную, поражённый численным превосходством. Ирвин знал, что солдаты безоговорочно доверяют каждому его слову. Никто не мог представить, что у человека, чьи руки по локоть в крови товарищей, ещё остались слабости. Ирвин ненавидел себя за это. — Ривай, я немного занят. Капрал ёрзал на его коленях, жался грудью к груди. Его пальцы ласкали затылок, обнимали за шею и ниже, по острым позвонкам сквозь плотную кожу куртки. — Дела подождут, — отвечали ему, шире раздвигая ноги, прижимаясь плотнее. Становилось душно. Ирвин гладил широкими ладонями его бока, цеплял ремни, тянул. Целовал его лицо, скулы, лизал острый подбородок. Он болезненно хмурился, когда Ривай требовал поцелуй за поцелуем, заставлял себя ещё немного, ещё чуть-чуть не терять самообладание; выискивать то хладнокровие, тот стальной, колючий взгляд, предназначенный всем, кроме него. И разочаровывался, когда находил лишь животную похоть. Ирвин не умел ему отказывать. И сейчас, обнимая нахального, грубого и невозможно драгоценного, вспоминал каждый свой страх, каждый укол совести в моменты, когда Ривай исчезал из поля зрения. Ради него можно было потерять контроль, отбросить самообладания. Он был уязвимым местом, слабостью, самой прекрасной и страстно любимой. Ирвин ненавидел себя за то, чем так дорожил.