С мира по титану

Дело в том, что он несносный и капризный. — Если помрёшь, не вини меня. — Не буду, не беспокойся. Солнце клонилось к закату. Ещё немного, и совсем исчезнет, накроет темнотой прилегающие к стенам густые леса и истоптанные копытами поля. — У тебя нет права самовольничать. — Знаю я. — Ты обязан слушать старшего по званию. — Знаю я! — И беспрекословно исполнять приказы, какими бы глупыми они тебе не казались, — на этой ноте Ирвин выдохнул, а Ривай огрызнулся, боднул лбом его спину. Он был чертовски зол. Пульсирующая боль в правом боку, из которого едва не выдрали кусок, злила ещё больше, и он жмурился, вжимался в Ирвина, когда перед глазами мутнело, сдавливал коленями лоснящиеся бока всхрапывающей лошади. Вслушивался в биение собственного нутра, в тихий стук сердца, пальцы, липкие от крови, цеплялись за тёмно-зелёный плащ. На щеке отпечатался крылатый герб.  — Надо подать сигнал. Сможешь? Ривай скользнул руками по бедру Ирвина. Когда в небо взвилась жёлтая ракета, со стены раздался ответный залп. Сверху на них глядела взмыленная Ханджи, беспокойная, со съехавшими набок очками. Из отряда вернулись лишь двое, капитан и новобранец, несносный и капризный мальчишка. Прошёл месяц, а он всё ещё жив. Переменчивое везение. Когда ворота со скрипом закрылись, подняв столп пыли, Ирвин почувствовал, как слабеет хватка Ривая — обернулся, ухватил мальчишку за воротник, не давая упасть с лошади. К ним на всех парах спешила Зоэ, покрикивая на медотряд. Эта миссия была тайной. В городе их никто не встречал. — И давно я тут валяюсь? Не успел очнуться, а уже хамит. Этот спокойный взгляд ужасно раздражал. И вроде молчит, а во всей его фигуре, в том, как сцепил пальцы в замок, как сгорбил спину — во всём немой укор. Риваю, возможно, было стыдно за своё безрассудство, но чёрта с два он ему об этом скажет. — Третьи сутки пошли. Ривай попытался сесть. Раненый бок тут же кольнуло, и он, сжав зубы, рухнул обратно на подушку. — Это не моя комната. — Моя. Он повернул голову в его сторону, глядя злобно и надменно. И Ирвин выдерживал его взгляд, старался не улыбаться, хотя так хотелось. Но ещё больше — отругать, накричать, дать хорошую затрещину. — В следующий раз… — Я усёк. Не повторяй, — Ривай болезненно зажмурился, отвернулся к распахнутому окну. А потом протянул к Ирвину руку. Ладонь легла на колено, и чуть выше, пальцами — за пряжку ремня. Когда стул скрипнул, он увидел лишь, как по стене мазнула тень, а затем его обняли, аккуратно помогли сесть. И стали целовать почти любовно, боясь лишний раз пошевелиться и причинить боль. Ривай сжимал в кулаке его рубашку, запрокидывал голову, подставлял беззащитную шею, разрешал кусать и вылизывать. Позволял ласкать, тянуть за волосы и сдавливать бёдра так сильно, что боль в раненом боку отходила на второй план. Оставлять следы, оттягивая ворот больничной сорочки. — Не рискуй так. Может, когда станешь капитаном… — Тогда я оторвусь. Кончай беспокоиться и займись делом.