С мира по титану

Доверие было донельзя хрупким, не огранённым. Оно висело в воздухе тончайшими нитями паутины, липло на лицо, мешало дышать. Забивало глотку — хотелось драть горло ногтями. Вспороть себя, распахнуть как запертую клетку, выскрести дрожащими пальцами то, что так настойчиво мешалось, но тут же — казалось настолько принятым и понятным, что иной раз… Ривай выдохнул. Под опущенными веками вспыхивали и гасли цветные пятна, двигались тени от кружевных, совершенно нелепых штор. Он водил руками вокруг себя, под ладонями плавились, проминались складки простыни, тёплой, как парное молоко. Густой пенкой сверху лежало одеяло, такое жаркое и душное — он помнил, — что всякий раз отбрасывал его. А потом, когда холод мурашками подбирался к телу, закутывался, придирчиво подминал под себя каждый уголок, закрывал сквозняку доступ. И льнул к горячему Эрвину, водил холодным носом по выступающим шейным позвонкам, прижимался губами и жмурился. Затем злился сам на себя, вгрызался зубами в кожу, пока от него не отмахивались, как от назойливой мухи. Тогда Эрвин переворачивался, они долго смотрели друг другу в глаза, и капрал позорно капитулировал. Давал сгрести себя, как котёнка, в охапку. И лежать, задыхаясь от пряного густого запаха и дрожа от прикосновений кожи к коже. Ривай медленно открыл глаза, сморщил нос, нащупав ладонью шершавое пятно на простыне. Брезгливо поскрёб его ногтём и поспешил переползти на другую сторону кровати. Завернулся, как начинка в пирог, только чёрная макушка торчала. Было непривычно холодно одному в этой комнате с нелепыми кружевными шторами. — Не дёргайся, — одёрнул он Эрвина. Сжал пальцами подбородок, бритва с шуршанием скользнула по щеке. В чашу шлёпнулся ком пены, величаво поплыл по тёплой воде, дробясь на крошечные клочки ваты. Новый росчерк — и Эрвин поморщился. — Я предупреждал. — У тебя руки дрожат. Ривай замер с занесённой бритвой. Некоторое время сверлил сквозную дыру во лбу Эрвина. Когда набрался храбрости, посмотрел в спокойные, уставшие глаза в ободе чёрных кругов. Почти выцветшие, без тени былой решимости или азарта. Пустые. — Ривай, — его запястье сжала широкая тёплая ладонь. — Всё в порядке. Продолжай. Это лишь царапина. Ривай уголком полотенца вытер алое, растёкшееся по щеке пятно. Он поджимал губы, сосредоточенный. Эрвин следил за ним, за тем, как меняется выражение лица, когда взгляд, словно на скользкой дорожке, соскальзывает в сторону, цепляет коготками культю с вхолостую болтающимся рукавом рубашки. И быстро, словно испугавшись, возвращается обратно. И именно тогда его руки начинают дрожать. Эрвин улыбается, потому что Ривай нервничает. Они прекрасно знают, что каждый винит себя за то, что случилось. Какие бы причины ни были, оба никогда не станут искать виновных на стороне. — Эрвин, — клок пены шлепается мимо, на поднос. Ривай шипит, с остервенением стирает его, и ещё некоторое время трёт матовую поверхность. — Послушай. По первости он срывался. Неделю, чуть больше. В те дни, пока Эрвин был без сознания, Майк рассказал, досталось даже Ханджи, непривычно притихшей, без трескотни на каждом углу о титанах, об исследованиях, экспериментах, о том, что у новых особей болевой порог выше предшественников. О попытках взять всё в свои руки, ходить по корпусу с непроницаемым лицом, одним своим видом отпугивать желающих узнать «что и как». Майк улыбался, когда говорил, что одним из вечеров застал Леви с разбавленным виски в бокале — капрал почти не пил. Ривай задумчиво пожевал губу, глянув в зеркало поверх плеча Эрвина. Собственные глаза показались ему почти безумными. Как Эрвин видит его? Он приподнял пальцами его подбородок. Лезвие хищно сверкнуло, вспороло пушистую пену, обнажая полоску кожи. И так же деликатно соскользнуло. Эрвин дождался, пока бритва окажется на безопасном расстоянии. — Ты уже говорил о вероятностях. Не надо больше. — Я не о том. Ривай в несколько штрихов окончил свою миссию, влажным полотенцем смахнул остатки пены. Тонкий, но упорно кровоточащий порез мозолил глаза — возмутительная неосторожность. Зачесал назад светлые волосы, открывая высокий лоб. Эрвин прикрыл глаза. Его ресницы дрожали. Ривай без слов оседлал его колени, запечатлел на губах почти целомудренный поцелуй. А потом Эрвин обнял его рукой, и в нос ударил запах пены для бритья, пряная влажность комнаты. Зеркало вмиг запотело. Скрипело кресло, звякнула, упав на поднос, бритва. Ривай целовался с болезненной гримасой, запускал пальцы в льняные пряди вновь растрепавшихся волос, гладил горячий затылок, жмурился, хотя так хотелось открыть глаза, посмотреть, с каким выражением Эрвин целует его в ответ. Когда скользит языком по рельефу нёба, когда забирается рукой под неловко выдернутую из-за пояса рубашку. Как вхолостую пытается двигать культей, всё ещё помнящей манящую упругость и шероховатость обнажённой кожи. — Эрвин, подожди, — выдохнул Ривай. Ладони легли на широкую грудь. Пальцы медленно, словно пытаясь отвлечься, оглаживали пуговицы. Эрвин попытался ухватить этот непослушный, испортивший такой трепетный момент рот, но капрал опередил: руки скользнули по торсу, легли на завязки штанов и потянули. Вслед за узелком соскользнул и Ривай, по-хозяйски раздвинул Эрвину ноги, поёрзал, поудобнее устраиваясь на полу, и взял в рот мягкий, крупный член. Эрвин выдохнул, запрокинул голову, вверх-вниз подпрыгнул острый кадык. Ривай самозабвенно, как давно позабытое лакомство, вылизывал быстро твердеющий на его умелом языке член. Ногтями царапал внутреннюю сторону бедёр, оглаживал пах, тянул за светлые лобковые волосы. Прослеживал пальцами полоску стеснительно скрывающегося за полой рубашки шрама. Закрывал глаза, когда расслаблял горло, подавлял рвотные позывы, позволяя розовой головке скользнуть в горло, задеть кромку зубов. Набухшие вены подрагивали, яйца едва не звенели, когда капрал касался их руками, сжимал в горстях, перекатывая меж пальцев. Эрвин слишком давно не чувствовал Ривая рядом, оттого кончил в развратный горячий рот слишком рано, заставив закашляться. — Прости. Ривай провёл языком по губам, смакуя густую, терпкую сперму. И у Эрвина снова встал. Капрал лишь усмехнулся, польщенный до глубины души. — Мы не в тех отношениях, чтобы извиняться. Чуть покачиваясь, он пересёк комнату и повернул ключ. В замке успокаивающе щёлкнуло. На ходу расстёгивая рубашку, звеня пряжкой ремня, Ривай едва улыбался. Запах пены для бритья успокаивал, под пальцами кожа Эрвина казалась непривычно гладкой. Было особенно приятно целовать широкие скулы, кусать упрямый подбородок. Когда кресло тряхнуло особенно интенсивно, поднос с грохотом перевернулся, разлилась по полу вода, завертелась, отлетая в дальний угол, бритва. А Ривай стонал с видом заправской шлюхи, глядел на своё отражение поверх плеча Эрвина, и комкал на плечах его рубашку. Любовался, как запрокидывает голову, с распахнутым ртом, тем, с каким видом облизывает, втягивает внутрь рта чужие пальцы. И как Эрвин обнимает его затылок, заставляет наклониться, целуя. И Ривай любуется своим дерзким развратным отражением. Да, Эрвин, не ты один скучал. С начала недели Эрвину Смиту разрешили переехать из больничной палаты. Кружевные шторы тоже показались ему совершенно нелепыми.