С мира по титану

Меня немного отнесло от заявки. Ну и ладно. Я слишком ленив, посему прошу прощения за долгое молчание с: Всё, что его окружало, имело свои особые оттенки. Каждый шаг, каждое движение, каждое слово — неотъемлемая часть наслоений, которые он читал, точно открытую книгу. Даже сейчас, с чистым небом над головой, с полуденным горячим солнцем, в воздухе витал запах грозы; Майк запрокинул голову. Особый аромат, едва прохладный, как будто в пыльной комнате вдруг открыли окно. Дерзкий, похожий на ворвавшегося в захламлённый чулан кота, едва острый. Такой, что не хватает объёма лёгких, чтобы вдохнуть всё и ещё немного. — Ханджи. По выходным Зои любила поспать. Удивительно, но, пожалуй, лишь несколько человек знали, что сон она любит так же, как и исследования. В полдень, по обычаю, была немного потерянной, выпивала залпом несколько чашек кофе. Перед сном, если неделя была удачной на трофеи, позволяла себе немного виски, знала, где у Ирвина припрятан самый лучший, заговаривала ему зубы, предлагала «для релаксации», и обычно дело кончалось дружным похмельем. Но этот месяц был крайне неудачным, и круги под глазами, и складки от подушки на щеке — от плохого сна. — О, Майк. Доброе утро. Она зевала на ходу, рубашка натягивалась на подтянутом теле, Майк чётко видел очертания нижнего белья. — Как спалось? Она улыбается, по очкам проскальзывает блик. — Ты и так всё знаешь — отвратно. О, — она привстаёт на носки, смотрит ему за плечо. — Гроза. Чёрт, а я только проснулась. Майк оборачивается. Из-за стены, цепляя голубое небо клочковатыми обрывками, наползают тучи. Внутри разбуженным зверем клокочет гром. С некоторых пор Ханджи кажется ему миниатюрной. Вообще, с высоты своего роста, Майк почти всех считает мелочью, особенно Ривая, которого, кажется, можно прихлопнуть точно муху, не будь это насекомое так вертляво. Зои же… Майк втягивает воздух. От Ханджи веет ещё не выветрившейся теплотой кровати, кофе и молоком. Он не может не сравнивать, он не может не вспоминать каждый раз, видя её, как он позорно напился, подстрекаемый этой дерзкой и острой на язык и на вкус женщиной. Как поддался на её болтовню, как удивился: её ладони в его смотрелись почти детскими и очаровательными. Прямо дитя. Какой удивительно хрупкой она ему показалась, и кожа была такой мягкой и солоноватой на вкус. И то, как от неё пахло сухой пылью полигона, маслом и металлом; в ушах стоял звон цепей, щелчки повода, шорканье копыт. — Ха, а я ведь хотела заняться стиркой, — она разминала плечи. Закрывала глаза, массировала левой рукой правое плечо. Немного лохматая, неряшливая в одежде. — Знаешь, — она открывает глаза, щурится на солнце, — иногда во мне просыпается женщина. И смеётся. Майк знает, что она в ней никогда и не засыпала. Когда дует ветер, она ёжится, обхватывает себя руками и уходит обратно в штаб. Её худая спина некоторое время маячит на пороге. Майк размеренно крутит ворот колодца, тащит вёдра к конюшне, где Нанаба и ещё несколько солдат заканчивают чистить стойла. Перешагивает через кучи навоза и соломы, шаркает подошвами по каменному полу, сбивая грязь. — Закругляйтесь, — командует он. — Скоро начнётся гроза. Отдохните, выходной всё-таки. Нанаба улыбается ему в спину. — Начальник дал добро. Расходимся. Доносятся смешки, шутки, стук инструментов. Когда за последним человеком со скрипом закрываются двери, Майка и Нанабу накрывает полумрак. Шумное дыхание животных, шорох гуляющих по телу ладоней. — Сейчас только полдень, — говорит Майк. Его лицо находят чуть прохладные пальцы, гладят. Нанаба ниже ростом, светловолос и очарователен, точно херувим. Широкие ладони Майка обнимают его за талию, он кажется почти таким же игрушечным, как Ханджи. Он привстаёт на носках, тянется губами к его лицу, и Майк ухмыляется. Это мило, думает он, сам упрекает себя за подобные мысли. В полумраке неловко сталкиваются губами, хватают друг друга жадными ртами. Майк сжимает горячий затылок, перебирает пальцами волнистые волосы, и едва дрожит, когда пальцы смыкаются на его шее. Нанаба часто так делает. В такие моменты он обычно расслаблен, немного бледен и дышит тяжело, грудная клетка вздымается так, словно изнутри рвётся птица. Темнота особо чётко прорисовывает соблазнительные рельефы и изгибы упругого тела, впадину пупка, выступающие тазовые кости — Майк их непременно прикусывает, и ниже, сжимая рукой истекающий член, размазывая пальцами сперму по лобку, цепляет зубами нежную кожу бёдер. Он с закрытыми глазами исследует каждый сантиметр Нанабы, пробует. Податливая кожа пахнет смятыми простынями, усталостью, его, Майка, одеколоном. И чем-то сладким, мёдом или патокой, цветочной пыльцой. Нанаба утыкается носом в его плечо, тяжело дышит, цепляет пальцами рубашку и заклёпки. Майк гладит по голове, сминает льняные пряди. Острые лопатки, острые позвонки, соблазнительный изгиб поясницы, вульгарно оттопыренный зад. Влажные губы Нанабы скользят по его шее, прихватывают дрожащий кадык, язык катает его, точно леденец, и Майк сдерживается, потому что сейчас не самое подходящее время. Он вскидывает голову. Полоса света за дверями шаловливо подмигивает, а затем со скрипом на пороге вырастает чёрный силуэт. Ривай морщится, как-то по-особому смотрит на задницу Нанабы с лежащими на ней широкими ладонями Майка. — Идём, — сухо бросает он, разворачиваясь на каблуках. — Ирвин хочет тебя видеть. Нанаба вздрагивает. Всё это время нервно сжимал плечи Майка, смотрел на его ключицы и молился, чтобы темнота конюшни проглотила его как титан. Но Риваю, оказалось, не было никакого дела до подстилки Майка, и Нанаба отчего-то обиженно нахмурился. — Сегодня вечером приходи ко мне, — Майк погладил его по голове, как нашкодившего котёнка, почти отечески поцеловал в макушку и был таков. Коридоры петляли, расцвеченные точно шахматная доска льющимся из окон светом. Дверь в кабинет Ирвина была открыта, был слышен его спокойный голос, и чуть повыше, дерзкий — Ривая. Они спорили, или, в их излюбленной манере, пытались поспорить. Но как бы то ни было, оба смолкли, стоило Майку появиться на пороге. — Майк, отлично. — Стол Ирвина был завален бумагами и книгами, чернильное перо в руках крутил Ривай. — Мне нужно твоё мнение. Что ты думаешь… Ирвин рылся в горе черновых планов, которые они с Риваем набросали, отделавших лёгкой словесной перепалкой. Капрал морщил нос, сипло дышал и сжимал кулаки, держался как мог, привыкший при Майке вести себя сдержанно. — Вот, смотри. Майк принял протянутую Ирвином бумагу. Стоя рядом с Риваем, он почти кожей чувствовал, как того трясёт от злости и желание деться куда-нибудь подальше, лишь не быть зажатым между Ирвином и стоящим по правую руку Майком. И это не могло не позабавить. — Ну? Что думаешь? — Каранес. Ты уверен? — Да. Я хочу выйти через него, сделать круг и подойти к Шиганшине с юго-востока. — Ирвин, — выдохнул раздражение Ривай, опёрся на стол и выдернул у него из рук другой лист. — Послушай меня. — Ривай, я тебя наслушался уже. — Твою мать, не проще ли… — Ривай, я всё прекрасно понимаю, но мы не можем раскидываться силами направо и налево. — Ну и чём проблема? Майк, слушавший их перепалку с каким-то особым садистским удовольствием, изучал нарисованный Ирвином план. Ухмылялся в усы, исподлобья смотрел то на одного, то на другого. Ривай уже уселся на край стола, склонился к Ирвину почти вплотную и чуть не пихал в лицо ворох листов. Тот сдержанно отмахивался, борясь с желанием спихнуть капрала на пол. Удивительно, как с годами люди меняются. Майк не знал, что думал капрал о Нанабе, впрочем, это не то, в чём он может быть заинтересован. Майк забавлялся, когда Ривай оставался с ним наедине. Нервничал, или просто было неуютно. Никто из них троих не забыл, как пришлось (с односторонним сопротивлением, конечно ж) воспитывать Ривая. Как Ирвин улыбался, когда раз за разом удавалось ткнуть Ривая лицом в грязь, или заставить лизать носки пыльных сапог. С каким сочным скрипом ремни стягивали тонкие руки со вздувшимися венами, как по покрасневшему от злости лицу стекали пот и сперма, как Ривай заходился кашлем, когда Майк слишком резко дёргал его голову на себя, скользя головкой по рельефному нёбу. Майк повёл плечами, отогнал приятные воспоминания, молча взял в руки другой план, судя по овальным кривым стенам — Ривая. Было сложно заставить себя смотреть на чернильные каракули, а не обтянутое тканью тощее бедро капрала. На изгиб его тела, извернувшегося почти неудобно, но лишь бы была возможность треснуть Ирвину лбом, в случае чего. Сейчас они держались на расстоянии. Вернее, это Майку пришлось отойти на шаг назад. — Майк. — Голос Ирвина, спокойный и вязкий, затягивал словно мёд. Майк молча обошёл Ривая, встал за спиной Ирвина. Пока он говорил, перекладывал листы, вторым пером что-то рисовал на полях, капрал не спускал с него глаз. Следил за каждым движением, не упустил ни самодовольной ухмылки, ни небрежного прикосновения к плечу Ирвина, ничего из того, чем Майк хотел его подразнить. Ривай не признается даже себе, что чувствовал себя неуютно. Он бычился и выпускал иглы рядом с Майком, старался лишний раз не сталкиваться в узких коридорах или оставаться в пустых комнатах, настаивал, чтобы его определили в другой отряд. Унижение, через которое пришлось пройти несколько лет назад, ржавчиной расползалось по броне Ривая. Не мог отделаться от мысли, что всякий раз, оставаясь наедине с Ирвином, они оба думают об одном и том же. Он не помнил всех деталей, он одурел от боли и злости, Майк был пьян, а Ирвин возмутительно трезв. Его руки были холодными, он не был нежным, не шептал глупости, как делает это сейчас — ха, может, пытается искупить вину? Но неоспоримо: они приручили Ривая, как дикого зверя, и, хотел тот или нет, ластится к ногам хозяев приходилось. С некоторых пор даже с особым усердием. — Ривай, ну? А теперь? — Ирвин развернул на столе карту. Раньше это было нормально. Раньше Ирвин принадлежал Майку, и Ривай тоже. Раньше всё было немного иначе, раньше он мог обнять Ирвина за шею в полутьме коридора, мог раздеть его, вжимая в матрас. Тогда Ирвин пах особенно дерзко, ярко, полынь или чертополох, что-то неуловимое и скользкое, Майку редко удавалось схватить аромат за хвост. А Ривай носил на себе запахи подземелий, земли, металла. Он был похож на Ханджи, одержимый чем-то своим. Всё, что делал или говорил, как ходил, как держал перо, как застёгивал тугие ремни, уставший и лохматый, сидя на краю чужой кровати. Как Майк тянул его за плечо, заставлял лечь на бедро Ирвину, как они почти трогательно целовали друг друга по утрам. И как внезапно и почти обидно он стал чем-то лишним. Рука Майка легла Ирвину на плечо, когда Ривай, перегнув палку, вывел Ирвина из равновесия. Успокаивающий жест, и Ривай ощетинился, вхолостую захлопнув рот, а Ирвин лёгким движением заставил руку соскользнуть. Теперь на ладонях Майка был запах Нанабы, сладкий и манящий. Всё не так плохо. — Ирвин, а как насчёт…