Душа моя...

      Мысли текли мерным потоком, принимали причудливые формы, навевали воспоминания, хорошие и не очень, и, в конце концов, собирались вокруг одного конкретного человека. Шен в каком-то полусонном состоянии приложил усилие и медленно передвинул руку по ткани чужого ханьфу, дотянулся до чужой руки, сухой и мозолистой, и переплел свои пальцы с человеком, в чьих объятиях лежал.       Было тепло и уютно.       Мир вокруг ледяной и неприветливый, изо всех сил он тянет из тебя все хорошее, что в тебе есть, оставляя после себя только холод и недоверие, от него хочется закутаться в шубу и закрыть все окна и двери поплотнее, чтобы осталось хоть что-то, дающее надежду на лучшее. В сравнении с ним простые касания Муан Гая обжигают с непривычки, заставляют одновременно и в ужасе отскочить, и протянуть руки, чтобы получить больше, чтобы немного растопить скованную страхом людей и одиночества душу.       И когда такой человек-печка все время остается рядом, невольно начинаешь привыкать, и жизнь уже не такая отвратительная штука, и люди не такие уж плохие, и есть что-то еще более прекрасное, чем горы, но как же не хочется назад, в эту вечную мерзлоту…       Шен потягивается, устраивается еще удобнее на груди Муана, жмурится и все в том же полусонном состоянии, с полузакрытыми глазами почти наугад целует возлюбленного в подбородок.       Гай, кажется, что-то говорит, но Шен уже не хочет и не может улавливать смысл слов и просто слушает приятный успокаивающий голос и сердцебиение, ощущает широкую ладонь, медленно и нежно проводящую по волосам, последний раз сжимает чужую руку и проваливается в сон, окруженный теплом этого человека. — Спи, душа моя, — шепчет человек-печка, целуя проклятого старейшину в висок и сжимая в объятиях чуть сильнее, чем обычно.