Шероховатости и сколы

Во снах это делать легче — и обстановка подходящая, и лишних ушей нет. (За годы утенеры Солас привык к одиночеству; привыкнуть обратно не так-то легко.) Там Эллана жадно цепляется за него, притягивая к себе и рвано выдыхая в губы, пока он обводит пальцами позвонки — раз-два, она худая, почти костлявая — и приподнимает футболку. Ее прошибает током, их прошибает, когда она невнятно стонет, умоляя трахнуть ее, и у Соласа дыхание перехватывает, выбивает с размаху — так, что он одним движением наклоняет ее, разводя ноги, а затем насаживает — резко и полностью. Эллана выгибается, в лихорадочном забытье прося еще, и шум в ушах становится сильнее, а звуки — неприличнее. Это все так неправильно, но подобные понятия — не для них. Солас делает несколько толчков, прежде чем, содрогаясь, кончить. Слегка потряхивает, таких ярких оргазмов у него еще не было — а может, дело в том, что за последние тысячелетия их не было в принципе. Он рассеянно ведет по выступающим лопаткам, пока Эллана приподнимается на дрожащих руках — даже вымотанная, она выглядит чертовски красивой. Утыкается в волосы — едва ощутимый аромат трав (плоти плоти плоти) — и выдергивает в реальность, где сырость подвалов тянется снизу. И где Солас никогда не позволит этому произойти.