Шероховатости и сколы

В промежутках между религиозными разборками кунари и заговорами монахинь Хоук спускается в клоаку и канализации, которыми можно лишь подышать и уже что-нибудь подцепить — и бродит бесцельно там, пока ноги не начинают болеть, а глаза не засыпают песком. Чужие взгляды соскальзывают с нее каплями воды — внимательные и цепкие. Никто ею давно не обманывается. Кинжал на поясе Защитница таскает явно не для красоты. И иногда слизывает с него кровь. Прости мама прости прости прости прости прости Хоук чуть больше двадцати — она и сама точно не помнит — и она продолжает никого не спасать. Только кладбища ее личные множатся, высекаются эпитафии последними словами — стонами. Или криками. Ничего вразумительного, если подумать. Хоук могла бы записывать последние слова всех умерших родственников, но лист был бы пуст. Затем ее всегда находит Андерс — Андерс, теплые руки и горький запах полыни. Андерс и холодное жесткое перо. Он всегда берет ее лицо в руки и всегда целует ее. Его прикосновения обжигают — или она опять льет слезы. Иногда поочередно. Чаще всего оба сразу. Его голос — вкрадчивый и успокаивающий, мог бы загипнотизировать ее в другой жизни — никогда не может перебить ее подсознание. Там прячутся сгнившая от Скверны сестра и навеки печальная мать. Их колыбельные усыпляют Хоук, пускай она не может разобрать слов. Уже в лечебнице Андерс много разного говорит ей — и о том, как все будет в порядке, как все будет хорошо и как он ее любит. Словно и сам во все это верит. Но Хоук знает, что он обманывает ее по первым двум пунктам. Уже ничего не в порядке. И нечему становиться хорошо. Последний же они хоронят под развалинами Часовни.