the walls kept tumbling down

Раньше, когда Эллисон не спалось, она уединялась в одном из многих уголков особняка. Но так было раньше. Эллисон не искала свою бывшую комнату. Она больше не была её, и больше в ней не было места её старым вещам — ей больно было бы о них вспоминать. Кроме того Академия Сперроу, вероятно, сочла бы её действия за вторжение — комнаты наверняка ведь теперь были заняты ими. Как бы сильно ей ни хотелось узнать больше об их замене, Эллисон старалась с ними не пересекаться; за последнее время произошло слишком многое — с наплывом новой информации она бы навряд ли справилась. Ни в одном из её старых укрытий она больше не могла уединиться. После ухода Реджинальда, они собрались у кровати их брата, чтобы убедиться, что он дышит, даже если при помощи машин. Стоя у постели Пятого, она видела раненого тринадцатилетнего мальчика и чем больше смотрела на него, тем чаще думала о Клэр. Как же сильно она скучала по дочери. Эллисон боялась позвонить и не получить ответа. В итоге, все разбрелись по особняку. Ваня осталась с Пятым, Эллисон, Лютер и Клаус ушли на кухню, Диего исчез в неизвестном направлении. Эллисон надеялась, что он не навлечёт на них гнев Академии Сперроу. К концу дня все расселились по комнатам для гостей. Где-то за полночь, не в силах уснуть и не зная, куда ещё пойти, Эллисон обнаружила, что её несёт обратно в лазарет к Пятому. Эллисон проскользнула в комнату и замерла, с удивлением обнаружив сидящего рядом с их братом Лютера. Когда Эллисон присела напротив него, он поднял на неё глаза и слабо улыбнулся ей в знак приветствия. Грейс нигде не было видно. — Тебе тоже не спится? — в какой-то момент Лютер, вероятно, выстирал рубашку, потому что кровь, запятнавшую её, заменили мокрые пятна. Эллисон кивнула и, тихо вздохнув, попыталась изобразить ободряющую улыбку, что только усилила витающую вокруг неё ауру несчастья. Следующие несколько часов она мечтала о тёплом, незыблемом присутствии Рэя, ей хотелось забраться в его объятия и слушать его мирный голос, что всё будет хорошо. Что Пятый будет жить, что Клэр никуда не исчезла, что вся её жизнь и карьера не были переписаны до неузнаваемого состояния. Если что-то столь значительное, как Академия Амбрелла, перестало существовать, то как насчёт всего остального? Она уже потеряла Рэя, что ещё она потеряет? Подобные мысли всё никак не хотели уходить. На мгновение единственным звуком в тишине комнаты стало ритмичное шипение вентилятора, помогающего Пятому дышать. Эллисон посмотрела на бледное лицо её брата, наклонившись вперёд, она пригладила пряди его спутанных чёрных волос. А они стали длиннее. Её брат, лёжа на кровати с торчащими из него трубками, выглядел маленьким и пугающе хрупким. В такие минуты трудно было разглядеть в нём пятидесятивосьмилетнего старика. Пятый выглядел точно так же, каким она помнила его из детства. Бывали моменты, когда её материнские инстинкты, отточенные годами наблюдения за Клэр, давали о себе знать, каждый раз она напоминала себе, что с Пятым обращаться как с ребёнком не нужно. Несложно было остановиться, не после его взгляда. Того, что она видела, когда он признался, что нашёл их тела, что видел, как они все умерли. Когда Ваня рассказала ей о Бене, Эллисон ни о чём другом, кроме его смерти, не могла более думать, в тот момент она так ненавидела Клауса, злилась на него, что он соврал, хотя, видя его опустошённое лицо, и не высказала ему всего «набежавшего» вслух. Клаус знал о Бене, должен был знать, как сильно они скучали по нему, но вместо того, чтобы дать им шанс увидеть и поговорить с ним после всех лет, что они провели в горе от утраты, он пил, шутил и дурачился, как обычно, точно ему было плевать на их чувства. Бена она больше не видела. Мгновение, когда Клаус явил призрак Бена, было моментом надежды и радости. Эллисон долго оплакивала Бена, горевала по нему, она смирилась с его смертью задолго до того, как Клаус дал им надежду на что-то вроде второго шанса. Теперь же, даже когда его альтернативная версия ходила по коридорам особняка, всё вернулось к началу. Эллисон никогда не задумывалась, что потеряет дорогого ей человека второй раз. Сначала Бена, скоро, возможно, и Пятого. — Ты помнишь, когда умер Бен? — тихо спросила Эллисон, нарушая молчание. Лютер, всё это время тупо смотревший в пол, поднял на неё удивлённый взгляд. — Не думаю, что смог бы забыть, папа никогда не переставал напоминать нам. «Я хочу забыть, но не могу», — сказал Пятый. После смерти Бена им дали какой-то день, чтобы оплакивать его смерть, а потом возобновились тренировки с заданиями. Каждый раз, когда они ошибались или терпели неудачу, каждый раз, когда они разочаровывали ожидания их отца, точно в напоминание о ставках и последствиях, в их умах всплывало имя Бена. Сначала повесили портрет Пятого, напоминание всем об опасности неповиновения, потом возвели статую Бена, риск неудачи. Братьев и сестёр, которых потеряла Эллисон, использовали против неё. Если она недостаточно хороша, кто знает, чья жизнь встанет на кон в следующий раз? Кто знает, кто оставит её следующим? Ей так отчаянно хотелось быть достаточно хорошей. — А ты знаешь, что раньше я винила Пятого? — тихо спросила Эллисон, изучая спящее лицо брата. — Долгое время я думала, что папа прав. Мы должны были быть командой. Командой вместе с Пятым. Если бы Пятый был с нами в тот день, Бен бы не погиб. Пятый мог телепортироваться, он мог прыгать сквозь время, если бы он был там, он мог бы остановить его. Пятый мог бы добраться до Бена прежде, чем он был бы убит. Пятый мог бы вернуться назад во времени и спасти его. Он мог бы изменить ход событий. Долгое время после смерти Бена Эллисон винила в произошедшем Пятого. Предполагалось, что они семеро будут против всего мира. Но Пятый ушёл и бросил их всех. Пятому было всё равно. — Смерть Бена была для меня как спусковой крючок. Команды больше не существовало, — как всё до этого дошло? Без Пятого? Без Бена? В чём-то книга Вани всё-таки не врала. Лютер изумлённо уставился на неё, и Эллисон слабо, но ободряюще улыбнулась. — Думаю, мне проще было обвинить кого-то, кого с нами не было, — объяснила она, снова переводя взгляд на Пятого. — Тогда мне не пришлось бы винить ни себя, ни вас. Пятый не мог ничего объяснить, он не мог доказать, что она не права. Эгоистичный ход мыслей, но именно он удерживал её в здравом уме, удерживал от горя и гнева на себя и свою семью, на людей, которые его не заслуживали. Спустя уже годы, когда воспоминания о Бене поистёрлись, а боль в груди стала исчезать, она двинулась дальше. Спустя годы ей стало легче мириться с тем, что потери неминуемы. — Я понимаю тебя. Думаю… в этом мы с тобой похожи. Мне было легче обвинить всех вас в уходе, чем папу или себя за то, что я сам решил с ним остаться. И ведь пока Диего не указал мне на это, когда мы искали Пятого после нападения на Академию, я никогда об этом не задумывался. Эллисон знала, что Лютер, как и все они, винил себя в смерти Бена. Ставя себя на место лидера, он в то же время считал своей обязанностью, чтобы они были в безопасности. С каждой утратой он лишь крепче связывал себя. Каждый из них справился с потерей по-своему в какой-то степени неудачно. — И как же вы его нашли? — Эллисон так и не узнала всех подробностей того, что произошло с её братьями за те памятные несколько суматошных дней. Она была так обеспокоена Ваней, а потом надвигающимся апокалипсисом, так много всего произошло так быстро, что у неё не было возможности сесть и всё обдумать. Лютер усмехнулся. — Он потерял сознание в библиотеке, обнимая свой манекен. По-моему, он выпил целую бутылку водки. — Зачем? — Эллисон нахмурилась. — Что случилось? — Э-э… Он сказал, что мира, который он знал, не стало? Думаю, стеклянный глаз был чем-то вроде его путеводной нити к разрешению конца света. Тогда-то он и рассказал мне об апокалипсисе. Эллисон перевела взгляд на Пятого. — Он думал, что мы все снова умрём, — поняла она с озарением. — Что он снова потерпел неудачу. — Да, ему… пришлось тяжело. Пятый вернулся, а Эллисон никак не могла найти в нём выдуманный ею в горе жестокий, бессердечный образ брата-предателя, намеренно их всех бросившего. Настоящий Пятый претерпел свои проблемы, он прошёл через боль и неудачи ради спасения мира, её и её семьи. Настоящий Пятый не забывал их, сожалел о принятых решениях и сорок пять лет боролся за то, чтобы к ним вернуться. Вероятно, в порыве любви, Эллисон подняла руку и вновь нежно погладила Пятого по волосам. Словно рука об руку, следом пришли и печаль с сожалением. — Интересно, сколько ещё ему досталось, чего мы не знаем. — Что ты имеешь в виду? Подняв взгляд на Лютера, она увидела искренний интерес. — Знаешь, вчера в гостиной я в третий раз застала его без сознания, первый раз был в 2019. Глаза Лютера расширились. — В третий? Эллисон кивнула, ей хотелось, чтобы страх и беспокойство, пришедшие вместе с воспоминаниями, исчезли или, по крайней мере, не давили столь сильно на сердце и разум. — Не знаю, сказали ли тебе, но он упал в обморок, когда мы были в доме Гарольда Дженкинса. Помнишь, мы с Диего упоминали об огнестрельном ранении; он не обезвредил его, даже не пытался, оставил металл в ране. В итоге… потерял столько крови, что упал в обморок. Он повёл себя, безусловно, глупо, но от его поступка душа не находила себе покоя. Она накричала на него, потому что, когда они нуждались в нём, его с ними не было. Когда он вернулся, чтобы спасти мир, боль маленькой девочки проснулась в Эллисон. Ей хотелось, чтобы Пятый дал им ответы, как всё исправить. В последний раз, когда мы попытались, мы все погибли. Почему на этот раз будет всё по-другому? Потому что на этот раз я здесь. Поведение Пятого едва не убедило её в её правоте. Если бы Пятый был с ними в тот день, Бен бы не погиб. И если бы Бен жил, их семья не развалилась бы, не развались их семья, может быть, только может быть, они не погибли бы при их первой попытке остановить апокалипсис. Могло ли так быть, что эти же мысли терзали и Пятого? Неужели он всё это время винил в их смертях себя? — Потом на ферме, перед самым отъездом из 1963, я вошла в ванную и… он растянулся на полу. Его рана так и не зажила, и сколько его тело усеивало синяков, Лютер. Я всё ещё не могу поверить, что Диего… — Эллисон оборвала себя. Нет, не было смысла винить Диего. В глазах Лютера промелькнула искра вины, и он отвернулся к Пятому. Эллисон подумала, не заметил ли Лютер в поведении Пятого чего-то неправильного и промолчал, но всё же ничего не сказала. — И ты, — тихо обронила Эллисон, — мы все были с ним. — Почему он ничего нам не сказал? — спросил Лютер. — Вот уж не знаю, — Эллисон вздохнула. Может быть, Пятый не думал, что у неё есть на него время. Может быть, он не думал, что он важнее её мира. Может быть, их брат был слишком самоуверен, чтобы просить о помощи, если только миру не грозило разрушение. — Я не знаю… Что мы вообще знаем о Пятом? Если только в общих чертах. Десятилетия в апокалипсисе, работая на Комиссию наёмным убийцей. Эллисон знала о решительном настрое Пятого, о его чувстве ответственности, может, вины. Но помимо этого? — Однажды он сказал мне… — Лютер глубоко вздохнул, на его лице появилось противоречивое выражение. — Он сказал мне, что ему никогда не нравилось убивать. Эллисон вновь перевела взгляд на Пятого, в голове эхом пронеслись слова Диего о том, как Пятый уничтожил Совет директоров Комиссии, чтобы заручиться шансом вернуть их домой. — Он сказал, что ему было… одиноко, — неуверенно продолжил Лютер, возможно, не решаясь пренебречь секретами Пятого, неуверенный, правильно ли говорить ей о них, — все его годы в апокалипсисе. — Не могу даже представить, каково ему было, — сказала Эллисон. Она никогда не оставалась одна, как Пятый или Лютер. — М, я четыре года был один, и эти годы одиночества почти свели меня с ума. А Пятый — сорок пять лет… Эллисон, чуть наклонившись, сжала руку Лютера и улыбнулась в ответ на слабую тронувшую его губы улыбку. — Знаешь, — начала Эллисон, — он мне тоже кое-что рассказал, прежде чем мы вернулись сюда из 1963, — вероятно, жест разделить с Лютером что-нибудь личное, как он поддержал её, решившись рассказать ей о его разговоре с Пятым, был бы справедливым. Лютер, казалось, только и ждал её ответа. — Не думаю, что… он хотел сказать мне то, что он сказал. Он был ранен, его лихорадило, но он сказал мне, что… — она улыбнулась еле заметной и грустной улыбкой. — Всё, чего он когда-либо хотел, чтобы у всех нас был шанс состариться. Лютер, явно пораженный её словами, какое-то время, буравил её взглядом, прежде чем перевёл его на спящего на кровати Пятого и тихо так захохотал. — Однажды он и мне сказал нечто подобное. Назвал меня молодым, у кого вся жизнь впереди. Сказал мне, чтобы я не тратил её впустую. Эллисон тихо рассмеялась. Представила, как Пятый это говорит. В каком-то смысле образ Пятого, который Эллисон выстроила в своей голове в семнадцать лет, соответствовал оригиналу. Пятый был умным, способным и, вероятно, мог переломить ход боя. Но во многих отношениях она также ошибалась. Пятый, может, и подвёл их, но он никогда не предавал их. Пятый заботился о них, любил их, как никто другой. Чего Эллисон не принимала за истину, пока Пятый, наконец, не нашёл дорогу, ведущую его обратно к ним. — Охотно верю… нам стоит лучше присматривать за Пятым. — Думаешь, я не пытался? — Лютер вздохнул. — Он телепортируется как дышит, думает, что умнее всех нас вместе взятых, и никогда не говорит нам ничего, если не считает обратное необходимым. Половину времени я понятия не имею, ни где он, ни что он делает. — Тогда… нам нужно быть более гибкими, — ответила Эллисон, обдумывая их варианты. — Пусть он думает, что защищает нас, а не наоборот. Лютер на мгновение задумался. — Знаешь, это, наверное, сработает. Иногда мне кажется, что его комплекс спасителя ещё хуже, чем у Диего. Эллисон снова тихонько рассмеялась.

***

Было ранее утро, когда Диего, вздрогнув от боли, проснулся — напомнила о себе колотая рана. Какое-то время он лежал, смотря в темноту, считая шансы дожить до утра, если снова заснёт. Однако боль становилось всё труднее игнорировать. Лекарства, которые он нашёл на кухне прошлой ночью, должны были закончиться, швы же, снятые им тогда же, требовали должного ухода. Он бы уже наложил новые, не будь кто-то неизбежно в лазарете, присматривая за Пятым. Не хватало ему ещё очередного разговора о сокрытии ран. Его рана была и близко не такой серьёзной, как у Пятого, чёрт возьми, его брат — вот кто пострадал. Спуститься в лазарет значило столкнуться с мамой, увидеть Пятого, неподвижного, бледного и холодного, всё равно что мёртвого. Вот только рана разболелась с новой силой. Разочарованный, Диего со стоном оттолкнулся от кровати и, поморщившись, поднялся. Решение вчера не раздеваться — сейчас же ему не требовалось прилагать усилия на одеться — казалось благодатью. Слегка прихрамывая, он вышел из своей комнаты и направился через весь дом к лазарету, по пути молясь, чтобы не столкнуться со своими братьями и сёстрами или, что ещё хуже, с кем-нибудь из Академии Сперроу. К счастью, путь до лазарета прошёл без происшествий. Дверь в лазарет была закрыта, и Диего осторожно толкнул её. Внутри не было его братьев или сестёр, тем не менее в тот же миг, когда он увидел одинокую фигуру, сидящую рядом с Пятым, Диего замер. — Мам? — стоя в дверях, Диего почувствовал, как участилось его сердцебиение. За чередой хаоса и заботы о Пятом он с ней так и не заговорил, не хватило ему и смелости, тем более, что они были не одни. Ответа не последовало, и Диего попытался не обращать внимания на образовавшийся узел чувств внизу живота. Он позвал ещё раз. — Грейс? Услышав, как её позвали, Грейс, повернувшись к нему, встала с вежливой, дружелюбной улыбкой. — Да? Могу я тебе чем-нибудь помочь? — Ты… — Диего запнулся. — Ты не помнишь меня? — Ну конечно помню, — подойдя ближе, Грейс не изменила своей улыбке. — Ты Диего, один из наших гостей. — Верно, — сказал Диего, выдавив улыбку. — Я-я, эм, не знаю, помнишь ли ты меня под другим именем? Номер Два? Выражение лица Грейс на секунду стало пустым, было ясно, что она искала в памяти информацию, которой там явно не было. — Ты хочешь, чтобы я звала тебе Номером Два? — Нет! — Диего отпрянул и поморщился. — Диего подходит, — она не помнила его, конечно, не помнила, неудивительно, после вчерашнего… Просто какая-то часть его отчаянно надеялась… — Конечно, — улыбнулась Грейс. — Я могу тебе чем-нибудь помочь? — Эм, — Диего не знал, сможет ли вынести отсутствие узнавания в глазах его мамы, если будет продолжать на неё смотреть, так что перевёл взгляд на Пятого. — Как он? — На данный момент состояние твоего брата в стабильной зоне, — сказала Грейс, глядя на его брата. — Я буду проверять его жизненные показатели и следить, как он поправляется. — Конечно. Хорошо, что ты э-э-э… была здесь, когда мы привезли Пятого. Спасибо, что помогла ему. — Я всегда подготавливаю лазарет, если дети отправляются на задание. Верно. Диего вспомнил, как каждый раз, когда они возвращались после миссий с ранами, у лазарета их уже ждала мама. В детстве это не казалось ему странным, должно быть, Реджинальд заранее предупредил её. Конечно, куда проще было заложить в её память команду. Стоило зазвонить сигналу тревоги, когда Академия Сперроу покинула… Сейчас её детьми была Академия Сперроу, не правда ли? Наравне с гневом пришла и ревность — Диего отказался признавать её. Как, чёрт возьми, всё так запуталось? — Хорошо им, — сказал Диего, прикусив губу от нового всплеска боли. — Эм, у тебя есть обезболивающее? И хирургическая нить? — О, конечно есть, — сказала Грейс. — Ты ранен, Диего? Мне тебе помочь? Диего на мгновение потерял дар речи. Грейс перед ним была идентична женщине, которую он встретил в 1963 году. Ужасное чувство знать, что Реджинальд основал её на живом, дышащем человеке, со своими надеждами и мечтами. Что, судя по всему, оправился от разлуки, создав послушного, бессмертно красивого робота по образу и подобию настоящей Грейс. И Диего ещё думал, что большее отвращение к Реджинальду испытать не сможет, ах нет. Грейс перед ним не была его матерью, не в этой временной шкале. Однако на мгновение Диего пришла в голову мысль, что может быть, только может быть, он всё ещё видел в её глазах тревогу о нём. Беспокойство. Что ей было не всё равно. — Если можешь, — слабо ответил Диего. — Пожалуйста. Грейс с улыбкой протянула руку. Диего взял её за руку и позволил затянуть себя внутрь. Дверь со щелчком закрылась за ним.

***

Прошло около часа, прежде чем Эллисон охватила усталость и она ушла к себе в постель, оставив Лютера у кровати Пятого одного. Спустя десять минут он понял, что больше не может сидеть у постели Пятого. Даже когда он вернулся к себе в комнату, сон к нему не пришёл — он проворочался с боку на бок ещё несколько часов, пока не отбросил мысли о сне и не решил вместо этого пойти прогуляться. Лютер, оставшись дома один, часто бродил по его коридорам. Исследовал каждую комнату, изучал каждую картину, а бывало забирался на крышу посмотреть на облака или звёзды. Когда же он чувствовал себя особенно одиноким, он становился посреди комнаты брата или сестры и вспоминал проведённое с ними время. Ему нравилось думать, что он знает их дом лучше, чем кто-либо другой в его семье, просто потому, что он прожил в нём дольше, чем они, ознакомился с ним лучше, чем они. И всё же, вернувшись в 2019, он не мог отделаться от чувства диссонанса, что на постоянной основе неприятным ощущением осел в глубине его сознания. Дом как дом, но в то же время, в деталях, он значительно отличался. Было бы легче, изменись планировка, мебель, хотя бы украшения — тем не менее, они были такими же, какими он их помнил. Третье окно в столовой всё также с трудом открывалось, восьмая ступенька лестницы в фойе всё также скрипела, только наступи на неё — и заскрипит. Но в то же время дом претерпел изменения — и они нервировали. Точно однажды ты вернулся домой и обнаружил, что все твои вещи были кем-то перевёрнуты. Исчезла твоя любимая кружка, твои семейные фотографии были заменены, картины, этой вызывающей неоднозначные чувства картины, не стало, будто её никогда и не было. Одним словом дом — где каждая мелочь кричала «не его». Слишком рассеянный, чтобы обращать на окружение внимание, без цели бродя по коридорам, Лютер не заметил, как врезался в Пого — они были недалеко от места, где перезаряжалась Грейс. Только они оба восстановили равновесие, Лютер отшатнулся, бормоча извинения. — Всё в порядке, — ответил Пого, наблюдая за ним с настороженным любопытством. — Вы выглядели довольно рассеянным, моя вина, что не окликнул вас. Живой Пого, с ним всё было в порядке, он был таким, каким Лютер его помнил. Через мгновение, вспомнив о манерах, он склонил голову и отвёл взгляд. — Прости, я… не ожидал никого встретить в такой час, — сказал Лютер. И ведь он когда-то злился на Пого, перед тем, как он умер, теперь же гнев казался бессмысленным. Этот Пого, вероятно, даже не знал его, он никогда не предавал его. — Вы, кажется, не особо удивлены, встретив меня, как обычно большинство. — Эм… нет, то есть не знаю, слышал ли ты, но мы из другой временной шкалы. И в нашем времени мы были Академией Амбрелла. Реджинальд был нашим отцом, мы выросли с тобой, Грейс и… — Лютер указал на особняк вокруг них. — Да, я слышал, — сказал Пого, кивая. — Хотя звучит довольно фантастично, полагаю, что, насколько бы это ни было невероятно, это не невозможно. Лютер кивнул, чувствуя себя неловко. — Ну, как бы странно это ни звучало, я не лгу. — Тогда вы, должно быть, знаете, что меня зовут Пого. — Да, да, — сказал Лютер. — Эм. Я Лютер. Его, казалось, больше не знали ни Пого, ни папа, ни Грейс — никто. В течение многих лет они трое были единственными свидетелями жизни Лютера, не в этом, тем не менее, времени. Не осталось никого, кроме него самого, кто помнил бы те годы. Лютер снова почувствовал себя брошенным на произвол судьбы. У него не осталось никого, кроме его семьи. То же чувствовал ли и Пятый? Когда некому было разделить с ним память прожитых им лет, кроме него самого? Когда не осталось никого, кроме его семьи, кому он мог бы открыться? Кто указал бы ему, где было его место? — Приятно познакомиться, — ответил Пого с вежливым кивком. — И мне. Я э-э-э… Я рад, что ты в порядке. Пого выглядел удивлённым. — Почему я не должен быть в порядке? Лютер до сих пор помнил мучительные стоны Пого, когда рога пронзали его грудь, видел перед взором, как он делал свой последний вдох. — Просто в другой шкале ты… ты был мёртв. Пого моргнул и словно протрезвел от признания Лютера. — Если всё так, то, возможно, я должен поблагодарить вас. — О, — протянул Лютер. — Эм. Наверное, не стоит. Отчасти… в этом была и моя вина. Если бы он только послушал других, если бы поговорил с Ваней, а не запер её… может, тогда бы ничего из произошедшего не случилось. Может даже, они бы избежали конца света. Много ночей минуло, когда он сожалел о сделанном выборе. — Вот как, — сказал Пого, не желая более спрашивать. — Ну, похоже, что я жив, потому что ваша семья изменила прошлое. Имеет смысл. Лютер тихо рассмеялся. — Думаю, так и есть. — Я рад, что все вы выросли в героев, какими вас воспитывал ваш отец. Их отец. Лютер чуть не рассмеялся. Его отец отослал его на луну не пойми с каким поручением на четыре года, четыре года потраченной впустую для Лютера жизни, которые он никогда не вернёт, настолько их отец заботился о его репутации как героя. — Папа… — неприятно было спрашивать, и всё же Лютер хотел знать. — Реджинальд. Он когда-нибудь кого-то из своих детей отправлял на… э-э… луну? — может, за миссией крылась какая-то цель, просто это он о ней не знал? Выражение лица Пого стало удивлённым, но удивление быстро сменилось замешательством, со стороны казалось, что он задумался, и на мгновение Лютер ощутил надежду. — Очень жаль, — в конце концов произнёс Пого, — но я не могу разглашать подобного рода информацию. — Конечно, — вздохнул Лютер, не скрывая своего разочарования. — Ты никогда ничего не говорил о его секретах. — Я должен мистеру Харгривзу больше, чем когда-либо смогу вернуть. Лютер, чтобы не засмеяться, фыркнул. — Знаешь, то же самое ты мне сказал нам и в прошлый раз. — Тогда, я надеюсь, вы понимаете меня. Нет, не понимал, но и сказать об этом не мог. Было бы неправильно, расскажи он Пого о боли в груди? Попроси его передать Академию Сперроу так же, как он предал их? — Что ж, было приятно узнать вас лучше, но мне пора идти, — сказал Пого, когда молчание между ними затянулось. — Спокойной ночи, мистер Лютер. Или, может, мне следует сказать «доброе утро»? — Спокойной ночи, Пого, — тихо ответил Лютер. Возможно, их разговор стоило оставить для другого вечера. — Надеюсь, ваш брат скоро поправится. — Спасибо, — вряд ли бы образ беспомощно лежащего на кровати — у него на руках, истекая кровью, — Пятого скоро покинул его мысли. — Тоже надеюсь. Пого кивнул ему и начал удаляться. Лютер, застыв изваянием, смотрел ему вслед. Более десяти лет его жизни константой оставались Лютер, Пого, Грейс и Реджинальд. Хорошо, твердил он себе, вот только правда была иной: ему было одиноко задолго до космоса. В особенно тяжкие моменты он, как никогда, желал, чтобы его семья — Эллисон, Пятый, Диего, Клаус и Ваня — вернулись домой. Он бы простил их побег. Они могли бы снова быть семьёй. Семья вернулась, желание сбылось. Более того, Бен был жив, все они были вместе, они снова были командой. Он просто никогда не отдавал должное, чего его желание будет ему стоить. Лютер, наконец, осознал, что имела в виду Эллисон, когда сказала ему, почему впредь она зареклась использовать свои силы. Я загадала желание, оно сбылось, и это больше не исправить. — Эй, Пого? — окликнул Лютер. Пого, остановившись, повернулся к нему. — Да, Лютер? — Ты можешь мне ответить? На один вопрос? — голос назло звучал слишком тихо. На лице Пого отразилось беспокойство. — Если смогу. — Они… Академия Сперроу… — Лютер глубоко вздохнул. Он мог бы спросить. Он должен. — Они когда-нибудь… кого-нибудь теряли? Несмотря на годы тренировок и недели подготовки, вы позволили Номеру Шесть умереть. Сердце Лютера бешено колотилось в груди, пока он, ожидая ответа, смотрел на Пого. В Академии Амбрелла их было семеро. Ранее в гостиной Лютер заметил шестерых и светящийся зелёный куб. Выражение лица Пого смягчилось. — Нет. Не теряли. Здесь вся семья. Слова Пого, как ни странно, успокоили, словно ему простили грехи. Лютер почувствовал себя легче, свободнее, точно с его плеч свалился груз, о котором он даже не подозревал. Кивнув в знак благодарности Пого, он не смог сдержать улыбку. Возможно, не осталось свидетелей взросления Лютера. Но результат стоил его воспоминаний. Грейс была жива. Пого был жив. Бен был жив. И на этот раз его семья не подвела ни его, ни кого-либо из их братьев и сестёр. Они стояли друг за друга, они поддерживали друг друга, делали, что следовало бы и на что у Лютера, как у Номера Один, не было ответа, как делать. Хорошо, замечательно, больше, чем то, на что Лютер мог когда-либо надеяться. Были моменты, когда Лютер, сидя рядом с Пятым и следя за ним, пока машины поддерживали его жизнь, испытывал ужас. Ужас, что тоже подвёл Пятого, точно так же, как подвёл много лет назад Бена. Бен умер во время его дежурства. Они едва спасли Эллисон. Сейчас Пятый чуть не погиб, и никто из них не знал, что с ним случилось. Чуть. Пятый был всё ещё жив, и это всё, что имело значение. Пятый был всё ещё жив, и ему станет лучше. Они не дали случиться апокалипсису, они вернулись в лучшую временную шкалу, в лучший мир, где никто не погиб, и, наконец, его семья снова была вместе. Наблюдая, как Пого уходит, Лютер подумал, что, возможно, на этот раз всё будет хорошо.

***

Бен не знал, что думать о новоприбывших. Брошенное папой объяснение оставило больше вопросов, чем дало ответов. Путешественники во времени? Альтернативные шкалы? Его семья не раз сталкивалась со странным, но произошедшее бесспорно заняло верхушку странного. Довериться папе, неизвестно откуда взявшему вторую, вот сюрприз, Академию героев, и принять гостей как должное — этого от них ждали? Размеров дома хватало, чтобы успешно избегать встреч между семьями, Академия Амбрелла знала об этом. Однако не стоило игнорировать находчивость Бена и его братьев и сестёр. По мере того как шли дни, за редкими неловкими встречами, слежкой и подслушанными за спиной разговорами им удалось собрать воедино кусочки информации о их гостях. Эллисон открылась первой, помогло то, что она казалась им знакомой. Каждый вечер она звонила по телефону — разговаривала с её дочерью, маленькой девочкой по имени Клэр. Диего, самый задира, имел фетиш на ножи. Его манера задавать вопросы могла бы быть из его прошлого — он мог бы работать в правоохранительных органах. Только с местной полицией они были хорошо знакомы, и никогда раннее его не видели. Ваня была скрипачкой, их предположение основывалось на том, что на второй день, когда они вернулись с задания, она раздобыла скрипку и играла на ней во дворе так, что дух захватывало. Бен сидел в тот день у окна и слушал её музыку, пока она снова не зашла в дом; более того ему хотелось, чтобы она вернулась обратно и продолжила играть. Клауса ещё предстояло разгадать. Бывало, он разговаривал сам с собой, достаточно странно. Возможно, его способности имели отношение к астральной проекции или он мог видеть невидимое для других. Учитывая собственные силы Бена, можно было предположить, что их выводы были недалеки от правды. Лютер, на первый взгляд самый скучный из гостей, в основном либо что-то читал, либо посвящал себя физическим упражнениям, едва выходил из дома и почти всегда составлял компанию кому-то из своих братьев и сестёр. Вероятно, обладал сверхсилой. Предположение Бена подтвердилось спустя день, когда Лютер прямо признался его сёстрам, что сверхсила действительно его способность. Наконец, Пятый, самый младший, кто потерял сознание от травм через несколько секунд после своего прибытия. Каждый раз, когда Бен проходил мимо лазарета, за ним кто-то присматривал, возможно, даже охранял его от Бена и его братьев и сестёр. Остальные явно относились к Пятому как к брату, хотя из-за разницы в возрасте они не могли быть одной даты рождения — он выглядел лет на пятнадцать моложе их. И вишенкой среди странного: они смотрели на Бена, как на приведение, каждый раз, когда он с ними пересекался. Нервничали, если он заводил с ними разговор, пугались его. Лучшее предположение Бена: они, должно быть, знали другого его, каким — он не знал. Пого отказался говорить о гостях, Грейс ничего не знала. Оба они просили проявить терпение и слушать их отца. За тренировками и миссиями ни у кого из них не было времени на ответы. Таким образом, тайны оставались неразгаданными, а они делили дом с шестью незнакомцами. И вот так проходили дни.

***

Клаус, возможно, избегал лазарета усерднее, чем хотелось его братьям и сёстрам. Однако Клаусу было достаточно знать, что Пятый был жив. Приглядывай он за ним больше, это не помогло бы их брату быстрее встать на ноги. Пятому полегчает, как придёт время, и он снова станет напряжённым и бесчувственным стариком. И, как бонус, он продолжит преследовать их, только на этот раз с ответами к новой временной шкале, а не с предвестием о апокалипсисе. Клаус, видите ли, недавно снова протрезвел — и обзавёлся зависимостью к сахару, ни на йоту не менее вредной. Умопомрачительно вкусный горячий шоколад Вани что-то изменил в Клаусе, он вспомнил, как один из его старых консультантов по реабилитации как-то ему сказал, что сахар также высвобождает химические вещества счастья в мозге. В последнее время Клаусу его не хватало, их жизнь была переписана, они делили крышу с людьми, кто, возможно, планировали убить их, пока они спали, а все его братья и сёстры пребывали в дурном настроении, как если бы убили их семейную собаку. Или — у них — чуть не убили давно потерянного брата. Дело было в том, что, протрезвев, Клаус понял, что Пятый не преувеличивал количество убитых им за годы его жизни людей. До сих пор Клаус никогда не задерживался трезвым рядом с Пятым, чтобы принять во внимание своё окружение. С тех пор же, как Пятый неподвижно лежал на больничной койке, и Клаус, как член семьи, должен был сидеть с ним, он не мог не заметить, что в комнате стало тесновато. И всё же вот он, пытался решить загадку «как чуть не умер Пятый». Клаус осознавал, что призраки часто замечали то, чего не видели обычные люди, а те из них, кто следовали за их убийцами, — оставались единственными свидетелями их жизней. Может, у одного из них были бы ответы. Если бы его, использующего свои силы во благо, сейчас видел папа, был бы так горд, если бы помнил, кем вообще был Клаус. И Бен, будь он всё ещё рядом, и Клаус не собирался… сейчас о нём думать. Клаус, стоя в центре комнаты, стараясь не смотреть на лежащего на кровати позади него без сознания тринадцатилетнего мальчика, изучал её мёртвых обитателей. В дальнем углу сидел грустного вида индеец с простреленной головой. У стола — старый белый чувак в одежде священника, вероятно, его убили палашом. Рядом со шкафами стояла сурового вида чернокожая леди в сине-сером костюме и юбке с перерезанным горлом. Возле Пятого сидела Грейс и, что-то напевая, была занята вышивкой — но она была роботом. Обдумав свои варианты, Клаус решил обратиться к суровой чернокожей леди. Она больше остальных походила на человека, кто знал бы, что произошло. — Здрасте! Извините, — начал Клаус, нацепив широкую дружелюбную улыбку. — Здрасте, меня зовут Клаус, а вас? Грейс, едва взглянув на него, видимо, то, что он разговаривает с пустым воздухом, восприняла как должное, потому что, не показав удивления, отвернулась и снова вернулась к вышиванию, — её реакция, как минимум, вызывала вопросы, какими же силами обладали члены Академия Сперроу. Леди, с другой стороны, продолжала игнорировать Клауса, пока он не помахал рукой перед её лицом; тогда она уставилась на него, и мимика её дрогнула. — Да! Я вижу вас! — воскликнул Клаус, широко улыбаясь. — И вижу, что вы, возможно, были убиты этим… маленьким мальчиком… вот этим, — он указал на упомянутого маленького мальчика, еле взглянув на него. Хорошо, что Пятый спал и не слышал его. — Им, — подтвердила женщина, оглядывая его с ног до головы. — Вы, должно быть, Номер Четыре, Сеанс. Настала очередь Клауса удивляться. — Э-э… окей. Это впервые. — Ваша семья довольно знаменита, — сказала женщина, изучая его с любопытством, что так напоминало Клаусу Реджинальда. — Удивлена, как ещё никто вас не узнал. — Ну, не все, кого я встречал, были живы за последние двадцать лет, — Клаус пожал плечами. — Слушайте, я… хотел спросить вас о Пятом, всего пару вещей. — Сомневаюсь, что мне есть что вам сказать, — всем видом более незаинтересованная в разговоре, леди продолжила смотреть за Пятым холодным взглядом. Была жива за последние двадцать лет, в модном костюме… Возможно ли… — Вы могли бы… рассказать мне, как вы умерли? — Он перерезал мне горло топором, — сказала женщина, словно ещё немного и заскучает. — Топором? — кто перерезает глотки топорами? Разве нож в данной ситуации не был бы практичнее? Клаус правда пытался придумать объяснение. — Хорошо, хорошо. Я собираюсь пропустить это и спросить ещё кое-что. Вы состояли в Совете директоров Комиссии? И если да, то стрелял ли кто-нибудь из вас в моего брата? Женщина снова повернулась к нему, трудно было сказать, была ли она раздражена или впечатлена, а может, и то и другое вместе? — Нет, — последовал единственный ответ, прежде чем женщина снова уставилась на Пятого. — Нет, вы не были в Совете директоров? Или нет, никто из вас не стрелял в Пятого? Позади Грейс теперь стоял какой-то чувак, на вид наёмник-пехотинец, только с выколотым глазом. — Не понимаю, почему ответ вам так важен, всё равно уже ничего не изменить, — ответила женщина. — Скоро он присоединится к нам. Сбитый с толку, Клаус, впервые, как вошёл в комнату, присмотрелся к Пятому. Пятый на кровати раскраснелся, его лихорадило, он дрожал и выглядел намного хуже, чем в прошлый раз, когда Клаус был здесь. Сердце Клауса тут же ушло в пятки. — Что с ним? — спросил Клаус, подходя к Пятому. Он осторожно потянулся к его руке, она оказалась ледяной. Другой рукой Клаус дотронулся до лба Пятого и резко вдохнул, ощутив волны жара. Это было плохо, очень плохо. — Боюсь, у мистера Пятого из-за травм развилась пневмония, — сказала Грейс Клаусу после мягкой и грустной улыбки. — К сожалению, это распространённое осложнение проникающей травмы грудной клетки. Мы назначили ему курс антибиотиков, он должен помочь ему справиться с инфекцией. — Чёрт, — прошептал Клаус и, расширив глаза, снова посмотрел на Пятого. Пятому должно было стать лучше, не хуже. — Когда ему стало хуже? — Почему ему никто не сказал? — Я получила результаты его анализа крови примерно девятнадцать часов назад. — Остальные знают? — Возможно. Мисс Ваня, мисс Эллисон и мистер Лютер уже видели его таким. Клаус, смотря на Грейс, не был уверен, была ли боль, пронзившая его, вызвана отвержением или беспомощностью. Что он должен был делать? Что он мог сделать? Ничего. Леди-призрак была права, выяснение того, что произошло, ничего не изменит. Пятый всё ещё мог умереть. Что бы Грейс ни увидела на его лице, смягчившись, она потянулась, чтобы положить руку ему на плечо. — Не стоит беспокоиться, мистер Клаус, уверена, он поправится. Клаус уверен не был, но он не стал озвучивать свою мысль вслух. Просто на случай, если она сбудется.

***

Состояние Пятого не улучшилось. Хуже оно тоже не стало. Как только они вернулись домой, большую часть своего времени Ваня проводила в лазарете, присматривая за Пятым. Её не покидало чувство, что в случившемся была и её вина тоже. Оба апокалипсиса — потому что она потеряла контроль, произошедшее с Харланом — из-за неё. Пятый так упорно боролся, прошёл через все преграды, чтобы остановить оба конца света и вернуть их домой. Его травмы, должно быть, были результатом, и она понятия не имела, что он был ранен, пока он не потерял сознание. Ваня не могла перестать думать о том, что, сделай она иное действие не так, всё развернулось бы по-другому. Если бы она больше спрашивала его, уделяла ему больше внимания, то, возможно, смогла бы как-то предотвратить случившееся. И всё же прямо сейчас она могла только быть рядом с братом и смотреть за ним. Шли дни, у Пятого поднималась температура. Всякий раз, когда казалось, что она начинает опускаться, она снова поднималась на дюйм. Грейс всё ещё не отключила аппарат искусственной вентиляции лёгких. Все были на взводе, каждый раз, ложась спать, они боялись, что, проснувшись, потеряют ещё одного брата. Ваня знала это чувство, это состояние между страхом и надеждой. Когда ей было тринадцать, она месяцами ждала, когда Пятый вернётся домой. Боялась, что он не вернётся, также отчаянно, как и хотела увидеть его снова. И теперь. Пятый вернулся домой, а они ждали, когда ему снова станет лучше. За несколько дней Ваня успела привыкнуть к шипению вентилятора, шороху переворачиваемых страниц и тихим стонам лежащего возле неё Пятого. Между параграфами своей книги она время от времени поглядывала на брата. Пятый сегодня выглядел лучше, чем накануне, не такой бледный, хотя его лицо приобрело измождённый вид, которого раньше не было. Его травмы и болезнь наложили свой отпечаток, а ведь они ещё не прошли. Ваня какое-то мгновение наблюдала за Пятым, прежде чем снова опустила взгляд на роман, который держала в руке. Книга была из классики, ей всегда хотелось её прочесть, но она никак не находила на неё времени, однако сейчас ей было трудно сосредоточить своё внимание на буквах. К тому же автор писал так развёрнуто, что Ваня потеряла веру её вообще закончить. Раздался хлопок, и комнату заполнила яркая голубая вспышка. Ваня вскочила со стула (сердце бешено колотилось) и резко повернулась на звук. Её книга с грохотом упала на пол. Перед ней посреди комнаты стояла Лайла со знакомым портфелем в руке. — А, Ваня, — сказала Лайла и дружелюбно улыбнулась, её глаза сияли. — Как у тебя дела? Пятый уже мёртв?