Проводник (история первая)

До сентября чудес больше не происходило. Эксперименты с ключами показали, что кабинет заведующего я ими открыть могу, а вот сейф в его кабинете – нет. Не без усилия приложив к этой ситуации картину мира, в которой происходящее вообще что-то значило, я сделал вывод, что стать завлабом, как мне обещают уже не первый год, мне все-таки удастся, но мое материальное положение это улучшит не сильно. Это имело бы смысл, если бы не тот факт, что, к примеру, замок в моей собственной квартире тоже не открывался. Даже если ключ от него был намеренно оставлен на работе. Доставшийся мне «волшебный дар», как нередко бывает в сказках, был совершенно бесполезен для личных целей. Или я просто не разобрался, как это работает? Я пробовал намеренно открывать двери для разных людей, которые меня об этом, впрочем, не просили. Ничего не выходило. Видимо, ситуация, в которой я мог вообще воспользоваться ключами, все-таки должна была возникнуть как бы сама по себе. Или человек, для которого я открываю дверь, должен уже стоять на пороге, метафорически выражаясь. Быть готовым измениться, искать перемен и быть согласным принять их. А не просто желать зайти в подъезд. Быть инструментом в руках неведомой силы оказалось, если честно, отвратительно. Впрочем, меня это еще на этапе чисто теоретических чтений всяческих Кастанед раздражало. Как это – человек это только сосуд для заполняющих его потоков? А как же я? Моя личность, мое «офигенно важное» мнение по миллиону вопросов, мои сомнения, страхи, комплексы, привязанности и прочее, что я привык считать «собой»? Разве я ничего не значу, разве мой выбор не влияет ни на что? Да, быть второстепенным персонажем все еще больно. И главное, некому погрозить кулаком, глядя в небеса, и рявкнуть грозно «придумай что-нибудь поинтереснее!» Галактическому спецназовцу с гигантской пушкой подозрительно фаллической формы, конечно, проще жить. Если автор достаточно глуп или пренебрежителен к читателям, или спешит выдать энное количество слов к дедлайну, то у героя вообще никаких рефлексий по ходу сюжета не случится. Он всегда будет знать, где друзья, где враги, что правильно, а что нет. А истину об устройстве мира ему по ходу дела расскажет почтенный белобородый старец. Когда я рассказывал, почему не пошел на филфак, я, конечно, валял дурака. На самом деле, причина крылась в моей самонадеянности. Мне показалось, что есть в этом некая вторичность – всю жизнь обсуждать сделанное другими людьми. Не лучше ли пойти и самому совершить что-нибудь, достойное обсуждения? И это я-то, человек, воспитанный книжной полкой (родители просто научили меня читать в три года, показали книги и тихо отошли в сторону, а дальше все как в тумане). Видимо, это у меня была такая форма подросткового бунта против своих воспитателей. Решил, что это слишком уж нелепый эскапизм – всю жизнь говорить о книгах. Надо, видите ли, жить реальной жизнью. И вот, хлебнув сполна этой самой «реальной жизни», готов заявить, точно фанат, попавший на плохую экранизацию любимого романа: «эх, все-таки книга была лучше». Собственно, попыток жить в книге я все еще не оставил. Удивительное дело – концепция «мир это текст» уже надоела даже модному писателю П*левину, а меня до сих пор завораживает. Но, посмотрев в глаза успешно поступившей абитуриентке (теперь уже первокурснице) Марине, я понял, что пришла пора побеседовать еще раз со своим личным «почтенным старцем». Удивительно, что я не кинулся к нему, едва лишь понял, что ключи каким-то образом «работают». Как будто какой-то из множества пока неведомых мне механизмов, управляющих всей этой магической белибердой, охранял его от моего назойливого внимания, позволяя спокойно собрать вещи и, как он это называл – сместиться на другой узел? Я совершенно не представлял, что это может значить, кроме банального переезда. Когда я наконец добрался до его скромного жилья, дом выглядел совершенно покинутым. Впрочем, вряд ли он жил там и зимой – таких экстремалов в подобных поселках мало, по большей части все же дачники-сезонники. Хотя кто его знает? Городского адреса он мне не оставил, как и номера телефона. А сам я, убегая на электричку в конце прошлой встречи, был слишком ошарашен, чтобы спросить. Ключ от входной двери у меня, разумеется, был. Нет, было бы смешно, если бы эта дверь мне не открылась. Но ключ нашелся сразу же, даже вполне подходящий по форме. Надо полагать, я был на верном пути. Пока я обследовал опустевший дом, где определенно поубавилось личных вещей – исчез, например, чайник, в котором в прошлый раз кипятилась вода – все больше укреплялся во мнении, что Влада больше не увижу. Он сыграл свою роль, передал эстафету, и мне теперь придется разбираться со всем происходящим самостоятельно. С девочками, что меняются судьбой с морскими тварями, например. Впрочем, с чего бы мне вообще о ней беспокоиться? Нашел же человек свое место в жизни. В отличие от некоторых. В комнате, отдаленно напоминавшей спальню, тоже стало просторнее – опустел шкаф с книгами. Это окончательно убедило меня, что Влад уехал навсегда. Кто же забирает с дачи книги? На дачу книги можно только привозить – пыльные тюки советской классики, сочинения Ленина и решения съездов КПСС, кипы журналов и драгоценный когда-то и добывавшийся по купонам Джек Лондон в четырех томах (серый, фиолетовый, голубой, и еще один, которого в моей семейной библиотеке не хватало, но я откуда-то знал, что их четыре; признавайтесь, у вас такие тоже есть? И какого цвета все-таки четвертый?). Ну и, может быть, детективы Донцовой или еще что-то из разряда «купил на вокзале, не все же кроссворды разгадывать, пока десять часов пилишь до столицы». Что ж, этот вывод позволял мне копаться в ящиках стоявшего там же письменного стола со спокойной душой. То есть, возможно, я бы все равно это делал, но гораздо более тревожно. Может, даже через плечо периодически оглядывался бы. Никаких документов, зачарованных магических книг на неизвестном языке и писем столетней давности там не обнаружилось. Только старая печатная машинка и стопка бумаги. Удивительно, что он ее не увез, все-таки подобный хлам имеет свойство рано или поздно превращаться в антиквариат. Особенно если машинка вообще работает. В остальных ящиках было пусто, за исключением нескольких мотков запечатанной в целлофан ленты для машинки, все еще пропитанной чернилами. Вот это уже и правда граничило с чудом – насколько я помню, главная проблема с этим агрегатом в том, что лента со временем высыхает и буквы едва пропечатываются на бумаге, сколько ни колоти по клавишам. Конечно, у меня в детстве была почти такая же. Формально говоря, была она у родителей, но меня, к счастью, допускали с ней возиться. Помнится, еще лет в четырнадцать я отстукивал на ней какие-то корявые юношеские стихи, наполненные звездными туманностями и трагическими концовками. Ну и без прозы тоже не обошлось. Поддавшись нахлынувшей ностальгии, заправил в машинку «свежую» ленту и потянулся за листом, чтоб проверить все-таки качество чернил. Тут-то и заметил, что на верхнем листе в стопке уже что-то напечатано. Текст выглядел, как концовка рассказа, или, может быть, эссе. По крайней мере, вводной части для контекста ему явно не хватало. Мне, впрочем, повезло – недавние события этот контекст прекрасно очерчивали. «Такая судьба – вечно стоять на краю пропасти, гореть фрустрацией от невозможности в эту пропасть окончательно и с головой навернуться. И своим горением, своей мучительной незавершенностью движения приманивать других, с похожей змеящейся трещиной в идеальном яйцеобразном коконе иллюзорного «я», а потом без раздумий следовать завету Ницше: «Падающего – подтолкни». Слышать, как крики ужаса летящих в бездну превращаются в вопли восторга. Представлять, используя всю доступную фантазию, какой невиданной красоты и силы крылья разворачиваются у них за спиной в тот переломный момент, когда падение превращается в полет. Ловить на лице отголоски ветра, поднятого этими крыльями. Жить с вечным зудом между лопаток, там, где могли бы отрасти похожие, но… Я – апостол несбывшегося. Страж недосказанного. Гротескная скульптура, застывшая над пропастью в мнимо неустойчивом положении. Я – проводник». -… ты – графоман, братец, – пробормотал я, переворачивая страницу. Очень уж раздражал этот подростковый псевдоготический пафос. Сам такое писал лет пятнадцать назад, грешен. С другой стороны, кто знает, сколько лет этим записям? Дату неизвестный автор не проставил. Может, это Влад размышлял о своей нелегкой жизни, может, и вовсе его предшественник? На втором листе обнаружилось набранное, очевидно, на той же машинке расписание местных электричек. Немного отличалось от нынешнего – видимо, все-таки бумаги старые – однако же было вполне узнаваемо. Экспресс, коварно пропускающий остановки, тогда еще не ходил, очевидно. А вот несколько незнакомых мне маршрутов присутствовало. Даже названия остановок были незнакомыми. Лист я на всякий случай сфотографировал – стоит поискать названия в сети. Может, остановки или поселки активно переименовывали в девяностые. А может, было в этом расписании еще какое-то скрытое значение. В конце концов, не зря же там отдельной строкой было напечатано: «21 сентября – осеннее равноденствие». Какие бы странные решения ни принимало железнодорожное начальство, насколько мне известно, расписание электричек к датам языческого солярного цикла никто никогда не привязывал. А вот факт, что двадцать первое было как раз сегодня, немного меня настораживал. Сбежать бы оттуда, аккуратно вернув все на место, вопил рациональный ум. Но кто-то более древний при этом нашептывал едва слышно, однако гораздо убедительнее, что место это очень важно. Что это теперь мой «опорный пункт», перекресток дорог, вахтерская будка, если угодно. Вряд ли мне нужно было сюда переезжать, но периодически возвращаться точно стоило. Например, проверить, что именно приезжает на станцию в то время, что указано в «лишних» строчках расписания. Познакомиться с соседями и попробовать выяснить у них что-нибудь про Влада. Может, встретиться с какими-нибудь иными его знакомыми, что забредут сюда по каким-нибудь таинственным оккультным делам. Или вот, например, с ролевиками, которые шастают на заднем дворе, как у себя дома! А впрочем, нет, пардон, не шастают. Вежливо стучат в калитку со стороны леса. Все та же троица, что в прошлый раз. Увидели, что в доме кто-то есть, и объявились? Очень занятное совпадение. Калитка распахнулась под моей рукой так же легко и бесшумно, как и в прошлый раз, хотя судя по виду откровенно ржавых петель, должна была скрипеть и сопротивляться. Еще одно маленькое чудо. Не так впечатляет, как если б мужик, похожий на друида, вдруг начал швыряться файерболами – а все же как-то сразу добавляет ощущения нереальности происходящего. - Мы переоденемся тут, можно? – спросила женщина. Ее плащ, как и одежда ее спутников, впрочем, выглядел так, будто в нем несколько месяцев шарахались по лесу. А иногда, вероятно, и спали на земле, у костра. Не, я тоже ездил когда-то на те мероприятия, после которых возвращаешься с ветками в волосах и месяц отстирываешь куртку от запаха костра, но у меня процесс распития водки на природе под видом ролевой игры никогда так надолго не растягивался. Я кивнул, показал зачем-то в сторону дома, хотя они так направлялись именно туда, и отправился бродить по саду, чтоб не мешать гостям. Обнаружил в зарослях колодец - так и не смог понять, пересохший или нет, но очень глубокий. Отметил, что стоит его расчистить. Странно было чувствовать себя чуть ли не хозяином на чужом участке. В конце концов, для того, чтоб налаживать тут водоснабжение, явно нужно больше, чем иррациональная уверенность в том, что ты как-то связан с этим местом. Как минимум, нужны документы, подтверждающие собственность. Хотя вот «ролевики», например, вели себя так, будто ничего не изменилось. Уж не путали ли они нас с Владом, случаем? Мы же все-таки одного типажа. «Какой-то невнятный мужик, хрен его знает, что тут забыл», называется. В «цивильной» одежде эта колоритная троица сразу как-то поблекла, потеряла потусторонний флер. Тоже, в общем-то, «какие-то люди». Встретишь в толпе – ничего не заподозришь. А в чем их, собственно, предлагалось подозревать? В слишком серьезном отношении к ролевым играм? Я понимал, чувствовал тем самым неведомым шестым (восьмым, девятым, черт знает каким) чувством, что не в этом дело, что никакие они не ролевики, но задумываться об этом не хотелось. Будто какой-то фильтр ограждал от попыток все это осмыслить и систематизировать – двери, ключи, девочки-рыбы и прочая нечисть. Все складывалось в картину, детали подходили друг к другу, точно фрагменты паззла – но чтобы посмотреть как следует на эту картину, нужно было совершить какое-то немыслимое усилие. Что-то вроде разворота глаз на сто восемьдесят градусов. На эзотерических семинарах вечно призывают что-нибудь этакое совершить. Ну, не физически, понятное дело. Представьте, что разворачиваете глаза задом наперед и смотрите внутрь собственной черепушки, что-то в этом роде. «И полюбуйтесь на полное отсутствие мозгов», всегда хотелось мне съязвить в ответ на эти призывы. – Когда теперь вас ждать? – спросил я, когда гости вышли из дома и направились к нормальной, передней калитке. На электричку, видимо – вряд ли они живут тут, в поселке? - На Бельтейн, конечно, - ответил мне бородатый мужик. – Кстати, мать фейри не против пригласить и вас, если будет желание. – Спасибо, я подумаю, - ответил я. Проводил их до калитки, закрыл ее на деревянную задвижку – здесь-то ключи не требовались. Вернулся в дом и некоторое время задумчиво смотрел на появившийся на столе новый предмет – бутылку из-под вина с этикеткой настолько потрепанной, что сомнений не оставалось: внутри совсем не то, что на этой этикетке написано. Ни один здравомыслящий человек, конечно, не стал бы пить из бутылки, появившейся при подобных обстоятельствах. С другой стороны, это же, совершенно очевидно, плата за проход. С третьей, пахло вино весьма неплохо. Травами и чем-то еще фруктово-ягодным, но совсем не приторным. С четвертой, ну вот знаменитая кэрроловская Алиса выпила же из странной бутылочки и ничего, выжила. С пятой – ну это же такое клише, боже мой. Почти заброшенный дом, печатная машинка и бухло. И вроде-бы-писатель на пике жизненного кризиса. Впору задуматься, не пишет ли мою историю Стивен Кинг. Хотя нет, тогда мне уже должно было стать страшно. А мне почему-то не было. Шестую сторону для этого многогранника я не придумал, потому что успел найти, помыть и наполнить единственный в этом доме стакан. - Ну, за королеву, - пробормотал я, поднимая его в некоем подобии тоста. Надеюсь, мать фейри не возражала против подобного титула. Наверное, если б успел задуматься о шестом пункте, сказал бы, что выбор уже сделан до меня, мне остается только плыть по течению, быть сосудом силы, инструментом в руках судьбы и так далее, до полного растворения чувства ответственности в мазохистическом осознании своей ничтожности в масштабах Вселенной. Чего только не придумает среднестатистический российский искатель оккультных истин, чтоб оправдать желание выпить, в самом деле. Странная штука, если задуматься, эта свобода воли. Или свобода отдельно от воли, или воля отдельно от свободы – в каком значении ни возьми это слово, все равно штука странная. Вот, например, работает человек на нелюбимой работе. Свободен ли он? Очевидно, нет. Волен ли он уйти? Очевидно, да. Почему он там остается? Ну, вероятно, потому, что коммунизм мы так и не построили, а в существующем мире за все приходится платить, а деньги – зарабатывать. Вот другой человек, который бомжует под мостом. Свободен ли он? В каком-то смысле, конечно, свободен, ему же не приходится ходить на нелюбимую работу. Однако возможности его сильно ограничены. Например, он вряд ли поедет отдыхать куда-нибудь в теплые туристические края. А первый – поедет, если, конечно, за неделю до отпуска не случится какая-нибудь непредвиденная ерунда. Но, спросите вы, та ли это свобода, которая ему нужна? А свобода ли это, если она куплена ценой несвободы? Нет, вы, конечно, такого не спросите, вряд ли вы будете вести со мной пьяные разговоры о столь банальных философских проблемах. Я и сам уже почти перестал эти разговоры вести, честное слово. Когда-то, когда мир был юн, а деревья были зеленее в два с половиной раза, все это было так свежо, так внове, так актуально, так необходимо было выносить эти вопросы на повестку любого заседания, случавшегося в четыре утра на кухне шумной студенческой квартиры, в тот самый момент, когда три четверти участников вечеринки наконец отключились. Сейчас все это даже в интернете обсуждать не хочется. И все же вопрос о свободе воли снова всплыл на поверхность сознания, стоило мне пригубить вино. Видимо, уже выработался рефлекс: если в организм поступает спирт, срочно включаем режим «философия»! Вино было отличным – впрочем, сказал я себе, отчаянно цепляясь за рациональные объяснения, многие мои знакомые из среды ролевиков делали домашнее спиртное, и хоть выходила у них нередко не «кровь черного дракона», как гласила этикетка, а вовсе даже орочья бормотуха на болотной воде – все равно ничего удивительного или волшебного не было в хорошем домашнем вине. А свободы, конечно же, не существовало, потому что какая, нафиг, «свобода воли» у существ, по-настоящему волей не обладающих? Чтоб предъявить миру какую-то, понимаете ли, «волю», нужно сначала отрастить хоть какое-то «Я», способное быть этой самой воли субьектом. А этим, по моим наблюдениям, мало кто может похвастаться. Нет, вернее, похвастаться-то может, каждый первый только этим и занят, но правды за этим хвастовством не будет. Впрочем, подумалось мне на середине стакана, если и нет свободы у того, кто следует пути, все же путь не бесконечен, и рано или поздно приводит к перекрестку. И вот там-то свобода есть. Зато нет смысла. Смысл есть, пока есть путь. Но на пути нет свободы. Значит… Мысль пошла по кругу, и я решил ее немедленно записать. Не то чтобы меня развезло с двух стаканов, честное слово. Возможно, все дело было в травах, на которых это зелье настаивали. Печатная машинка была все там же, где я ее и оставил. Видимо, она, в отличие от ключей, волшебным предметом вовсе не являлась, и поэтому не спешила исчезать, загадочно перемещаться или печатать в мое отсутствие послания от беспокойных духов полузаброшенного дачного поселка. А впрочем, ключи тоже не были "волшебными", подумал я вдруг. С той странной уверенностью, которая в последнее время сопровождала некоторые мои действия. Дело было, конечно, совсем не в ключах, дело было во мне. И неизвестно, разместил ли их на сиденье Влад, которому какой-нибудь вещий сон подсказал, что это будет самая подходящая для меня метафора – или они просто вывалились у него из кармана в той самой электричке парой рейсов ранее, а когда он, вспомнив об этом, рванул на станцию, там как раз обнаружился я. Вероятно, только в этот момент он и понял, что наступает время "пересменки", или как там он это обозвал, смещения по узлам? Ну а дальше ему оставалось только строить, как говорится, хорошую мину при плохой игре. Притворяться перед собеседником, будто понимаешь, что происходит, пока сам лихорадочно пытаешься это понять. Мне, как преподавателю, этот прием знаком очень хорошо. Ну а если это все же было сделано сознательно, и мне однажды придется делать то же самое, я, пожалуй, своему «сменщику» подсуну печатную машинку. Если он будет из нашего графоманского племени, конечно. Но я уверен, что будет. Когда стоишь на перекрестке и все время видишь множество разбегающихся от него вероятностей-дорог – хочешь, не хочешь, а видишь – сложно не начать записывать все эти бесконечные «если бы». Описывать параллельные, перпендикулярные и прочие невозможные миры. Или такие же параллельные и невозможные версии собственной жизни. Потому что Проводник, Ключник, как бы он еще себя ни называл, не может покинуть перекресток. Не может пойти по дорогам, которые видит перед собой. Или может – но только пару шагов, не всерьез, притворяясь, не забывая ни на секунду, что это не его дорога. Единственный способ зайти достаточно далеко, прежде чем тебя потянет обратно – сделать это в виртуальном пространстве текста. То самое полузабытое чувство верного пути под ногами напомнило о себе, когда я сел за стол, пододвинул к себе машинку, вставил в нее немного пожелтевший, но чистый лист из ящика и начал печатать. И не исчезало, пока я не отрывался от раздражающе жесткой, временами западающей клавиатуры. Человеку, привыкшему набирать текст на компьютере, сложно вспомнить, что значит не иметь возможности редактировать написанное, заменять слова и фразы (разве только «зачеркнуть», передвинув каретку и напечатав поверх длинный ряд тире). Хорошо, что в детстве я успел получить опыт сражения с подобным железным монстром. Конечно же, я не писатель. Будь я писателем, я бы начал с того, что придумал бы героя попредставительнее. Галактические спецзназовцы с квадратной челюстью все еще продаются гораздо лучше, чем невнятные рефлексирующие интеллигенты. Хотя, возможно, это был бы мрачный детектив-алкоголик в мокром от дождя плаще, или даже сильная женщина со сложной судьбой, если б я был писателем достаточно современным, а не застрявшим в шаблонах середины прошлого века. В любом случае, это был бы герой, знающий, куда он идет и что ему делать. Проблема в том, что подобный персонаж ни за что не влип бы в эту историю. Так что эта история – про меня.