Проводник (история первая)

Море приходило в ее сны задолго до того, как она узнала его название. Задолго до того, как впервые увидела его, огромное, больше всего, что когда-либо встречалось ей наяву – и она всегда знала, что под поверхностью скрывается непостижимая бездна, которую не охватить ничтожным человеческим вниманием, как ни старайся. Море звало ее, море меняло ее, волны играли с ракушками ее костей, перекатывая их под поверхностью плоти, разбирая и собирая заново, придавая телу ту обтекаемую, более совершенную форму, что позволит скользить в плотной и темной и теплой воде, следуя за течением, и... Она всегда просыпалась прежней. Нет, наверное, тело ее все же менялось, как и положено растущему человеческому организму, медленно и неотвратимо, утром в зеркале и не заметишь разницы, а посмотришь фото, что сделаны пару лет назад – и удивишься, сколько всего изменилось. И обрадуешься, если, конечно, твоя цель – поскорее вырасти. Стать взрослым человеком. Марина, однако же, к этому не стремилась. Марина хотела стать рыбой. Не то чтобы "хотела" – пожалуй, вернее будет сказать, намеревалась. Она не говорила об этом, не хныкала, требуя от родителей, чтобы те каким-то образом ускорили этот процесс. Бесполезность сухопутных тварей в подобных делах ей была так же очевидна, как и ее собственная принадлежность к совсем иному виду. Всего лишь однажды она прибегла к их помощи – когда попросила купить ей аквариум. Расчет был таков, что, если аквариум будет достаточно большим, она сможет забираться в него и пробовать дышать водой. Однако оказалось, что нелепое человеческое тело растет гораздо быстрее, чем совершается нужная для этого трансформация. Она "выросла" из аквариума прежде, чем успела как следует поэкспериментировать. Крохотные серебристые иголочки рыбок-данио, искристой стаей кружившие в зеленоватом сумраке воды, казалось, насмехались над ней. В памяти теснились вереницы смутных образов, спутанных воспоминаний, что никак не могли принадлежать человеческому ребенку. Гибкие и гладкие тела, скользящие во тьме сквозь упругую, надежную плоть океана, обнимающую их с такой нежностью, какую обитатели воздушной среды даже и представить себе не могут. Бездна была вверху, бездна была внизу – хотя та, что внизу, была безопаснее, там можно было, если плыть достаточно долго, наткнуться на дно. Верхняя же бездна была губительна для беспечных путешественников. У тех, кто устремлялся вверх, привлеченный призраком серебристого свечения, пробивавшегося иногда сквозь толщу воды, неизбежно закипала кровь. Она не была настолько глупой, чтоб следовать их примеру. Но свет манил и ее, небывалый, непохожий на тусклое зеленоватое сияние люминесцентных тварей, что водились в нижней бездне. Да еще легенды, что ходили среди ее племени, будоражили воображение. Казалось бы, откуда им знать, этим сплетникам и фантазерам, что творится наверху, если никто еще не поднимался туда и не возвращался оттуда живым? Откуда эти россказни о слепящем свете, которого не выдерживают глаза, о беспокойной и переменчивой поверхности, о бездне-над-бездной, в которой невозможно дышать? Может, из снов, подобных тем, что иногда посещали и ее? В одном из воспоминаний она охотилась на тварей, гревшихся в теплых струях придонных гейзеров, когда в привычной тьме перед глазами замаячила искра холодного серебристого света. Это мог быть кто-то из хищников, приманивающих любителей планктона на подобную наживку, вот только оттенок света был иным и напоминал то призрачное сияние, что порой пробивалось сверху. Она в то время вообще не слишком-то полагалась на глаза – общалась с соплеменниками и выискивала добычу, полагаясь на иные чувства, для которых у нынешней Марины даже названия не было. Словно волны или, может, электрические разряды проходили сквозь тело, принося понимание, куда двигаться дальше. Зрение было почти бесполезным рудиментом, игрушкой, чтобы занять ум анализом редко попадающихся стимулов – вроде этого фонарика. Существо, которым она была тогда, поплыло на свет, плавно извиваясь змееобразным туловищем, в ежесекундной готовности броситься в сторону, если за огоньком окажется зубастая пасть коварного удильщика. Однако навстречу ей из темноты показался некто, очень похожий на нее. Один из ее племени. Вот только… разве кто-то из ее сородичей мог похвастаться этаким длинным выростом посреди лба, со светящейся капсулой на конце? Она поприветствовала незнакомца общепринятой фразой и выразила удивление по поводу этой странной модификации. Тот медленно открыл глаза, до того плотно закрытые двойными тяжелыми веками. – И правда, – удивленно просигналил он в ответ, – свечусь. Я и не знал, что умею так! Видно, тебе очень нужно было приплыть на свет, раз уж так случилось? Она не поняла его логики и настороженно отплыла чуть подальше. Мало ли, что на уме у странного странника, похожего и непохожего на нее. – Я тот, кто знает дорогу, – сообщил ей незнакомец. Хотя в языке их и не было слова «дорога», смысл оставался примерно таким. – Куда угодно. – Даже в верхнюю бездну? – спросила она, и вопрос ее был насмешливым – ровно настолько, насколько может вообще быть насмешливым проходящий по телу электрический разряд. – Даже туда, – отвечал он серьезно – насколько серьезным мог быть электрический разряд, проходящий по телу. А потом она просыпалась, не успев вспомнить окончание разговора, не успев узнать, спросила ли она у незнакомца, как ей потом вернуться обратно. Но другие сны и воспоминания – сны-наяву – давали надежду. В них неповоротливое человеческое тело переплавлялось в привычное, гибкое и гладкое, жадно дышащее водой, ныряющее все глубже и глубже, прочь от неверного, равнодушного, обманувшего неба, в котором, как оказалось, совсем не получается плавать. Подростком Марина начала понимать две вещи: во-первых, конечно же, подобные фантазии нормой не являются, и о них лучше молчать. Не то чтобы она была сильно разговорчивой, впрочем; родители не раз жаловались, что она «молчит, как рыба», а ее это, по понятным причинам, ничуть не задевало. Во-вторых, трансформация может занять больше времени, чем она думала. Конечно, проще всего было бы решить, что она и вовсе никогда не состоится, но к чему тогда были эти сны? Сны всегда обещали желанное превращение. Буквально, не символически. Во снах не было места сомнениям, все они, как один, складывались в длинную историю, связывали вместе ее прошлое и будущее. А главное, море всегда приходило за ней. Не было никакой необходимости, к примеру, переезжать поближе к побережью: сны говорили ей, что море придет само. В каких-то из них вода незаметно прибывала снизу, просачиваясь сквозь щели в асфальте, образуя лужицы, которые затем сливались в озера; поднималась все выше, поглощала сперва нижние этажи, потом и целые здания, и вот, наконец, поверхность ее оказывалась так далеко, что ее невозможно было толком разглядеть, и тогда Марина выходила-выплывала на улицу, навстречу теплой тесной искристой тьме, навстречу приятной тяжести, что наваливалась на плечи, когда она стояла посреди опустевшей улицы, которая теперь была дном. В каких-то – сочилась сквозь стены, смывая с них обои, картины, фотографии, плакаты, постеры, всю эту ненужную человеческую шелуху, принося с собой миллионы крохотных тварей, что немедленно облепляли бывшие стены, превращая их в рифы. А иногда это была гигантская волна, крушившая здания, отчего-то бесшумно, точно в фильме с выключенным звуком, огромная стена воды, упирающаяся в небо, выше города, выше нижнего слоя облаков. Порой она застывала на месте, не спеша обрушиваться вниз, и в наступившей тишине, среди опустевшей улицы Марина стояла, запрокинув голову, и ждала, когда же, когда… Самыми странными, пожалуй, были сны, в которых город переворачивался вверх ногами, а точнее, крышами вниз, шпилями башен и ажурными рогами-антеннами высоток – вниз, к океану, который плескался под ногами, в который устремлялись теперь городские реки, смешиваясь, растворяясь и очищаясь в его глубинах. Но привычнее всего были сны, в которых океан уже победил, сны, где город был на дне, а поверхность воды – где-то невообразимо далеко над головой. В одном из этих снов она очутилась перед смутно знакомым зданием, аккуратной пятиэтажкой, похожей на школу или университет, с белым парадным крыльцом и нечитаемой табличкой на двери. За темными окнами подвального этажа мелькал едва заметный серебристый огонек, похожий на манок рыбы-удильщика, и она устремилась туда, всем сердцем и всем свои чешуйчатым гибким телом, потому что вспомнила – именно с этого начиналось однажды ее путешествие, именно так она нашла Того, кто знает пути. Она проснулась до того, как нашла источник света в затопленном подвале. Однако сон оказался не таким уж бесполезным: это здание существовало и в реальности. Марина глазам своим не поверила, когда, притащившись по настоянию родителей в местный университет, вдруг увидела тот же самый дом. Даже табличка была на месте. Ей было все равно, где учиться дальше, лишь бы не отвлекаться от своего то ли поиска, то ли ожидания – сложно назвать процесс поиском, когда не знаешь, чего ищешь. Почему бы и не поступить сюда, решила она, изучая документы на фанерном щите перед входом. Не может быть, чтоб все это случилось просто так. В реальности подвальный этаж оказался полностью заколочен, никаких окон, никакого потустороннего света. Она уже готова была уйти, когда Проводник вдруг появился перед ней – в окружении обломков досок и в облаке сухой подвальной пыли. Ничуть не похожий на своего глубоководного двойника, но кого это, в самом деле, волновало? Ночью того же дня Марина увидела свой последний сон на берегу. Я был в этом сне, а может быть, это с самого начала был мой сон, а она просто приплыла туда, привлеченная серебристым светом фонарика. Не углубляясь в дальнейшие сравнения с глубоководными рыбами, хочу лишь выразить надежду, что фонарик этот растет у меня из какого-нибудь приличного места, да вот хотя бы из головы, как у моего подводного коллеги. Впрочем, в своем собственном сне я все же был человеком – или же очень успешно им притворялся, в том числе и перед самим собой. Я ждал ее на деревянных мостках, врезавшихся в спокойную гладь небольшого озера. Этот пейзаж был мне знаком – озеро находилось неподалеку от дачи приятеля, к которому я направлялся в тот день, когда нашел ключи в электричке. Когда Марина появилась, дальний берег озера растворился, оставив только бесконечно далекий горизонт и лунную дорожку на поверхности... теперь уже океана, хотя все еще необычайно спокойного. Даже не знаю, видел ли я наяву такой идеальный штиль. – Вот так просто? – спросила она, кивнув в сторону воды. Удивительно, как спокойны мы оба были. Будто плыли по течению, будто разыгрывали пьесу, слова которой намертво засели в памяти после тысячи репетиций. - Для тебя – просто. Потому что ты давным-давно готова. Она кивнула. Чуть подумав, разулась и бросила туфли куда-то в кусты. Подошла ко мне вплотную и протянула руку, сжимая что-то в пальцах. Я подставил ладонь, и она высыпала на нее пригоршню ракушек вперемешку с песком. – Я не беру плату за пропуск, – сказал я, и Марина пожала плечами. – Дело твое. А только эти сны мне больше не нужны. – Не хочешь оставить их тому, кто тебя заменит? – Ну уж нет. Память только мешает. Никакой нормальной жизни в верхней бездне, одна лишь тоска по прошлому да сухость в жабрах от этого воздуха. Не стоило и связываться. У вас здесь вообще полным-полно заблудившихся странников, и все тоскуют о доме, и мало кому приходит в голову спросить дорогу обратно. Научились бы стирать память при переходе, всем было бы проще. – Это не нам решать. Я покачал ладонью, и песок осыпался вниз, оставив несколько крупных ракушек. – Это просто сны, без них будет легче и мне, и тому, кто меня заменит. Посмотри, если хочешь, а потом все равно выброси, – равнодушно сказала Марина. – А я возвращаюсь. Это все, ты уверен? Никаких дверей, ключей, вот этого всего? – У вас под водой дверей нет, так что обойдемся без символизма. Поверхность воды и есть дверь. Она кивнула и без лишних раздумий прыгнула в воду. Поверхность сомкнулась над ее головой бесшумно, без плеска и брызг. Я посмотрел на ракушки в руке, поднес их ближе к глазам… и увидел вдруг все ее сны, все обрывки воспоминаний о прошлой жизни и мучительные бесплодные поиски пути обратно. Увидел, запомнил. Вернул океану. Повернулся и направился на берег, туда, где по странной прихоти логики сна стоял не дом моего приятеля, откуда до озера рукой подать, а полузаброшенная дача Влада. Что-то выбиралось из воды за моей спиной, и я не имел ни малейшего желания уточнять, что именно. Может быть, у них там, под водой целая очередь на аттракцион "попробуй пожить в человеческом теле" и мой коллега с фонариком во лбу продает билетики. Меня это уже не касалось. Хорошо, что все это происходило во сне: там любые странности воспринимаются проще. Мне хотелось только спросить Марину, не будет ли она там, под водой, тосковать о небе. Есть у меня опасение, что принцип "хорошо там, где нас нет" знаком не только людям, но и прочим разумным существам. Переезд в новую среду обитания не решит проблему, если проблема внутри, это вам любой психолог скажет, даже обитающий на дне океана.