На двоих

      В чём смысл жизни?       Какая цель заложена в коротком, мимолётном человеческом существовании? Неужели этот мизерный шанс родиться на белом свете, коим были одарены 8 миллиардов абсолютно идентичных созданий, чего-то да стоит? Что ждёт в конце? Вознаграждение или плата за всё грешное? И есть ли вообще этот конец?       Руби тяжело выдохнула, устало потерев переносицу. Навязчивые вопросы, то и дело заманчиво намекающие оборвать такое эфемерное понятие, как «жизнь», не замолкая дребезжали в голове. Она вымоталась. Исчерпала все ресурсы, казалось, вышла из своего срока годности, словно поломанная игрушка, не нужная больше никому, чьей судьбой теперь было пылиться под кроватью или отживать свой век на свалке. Ха, судьба… Снова жалкая попытка человека обнадёжить себя, что — о боги! — он имеет ценность и десятилетиями мучается во чьё-то благо. Как наивно.       Причин существовать больше не было. С того самого момента, как родители Руби трагично погибли в одной из своих исследовательских экспедиций, мир для молодой девушки потерял все краски. Ей не хотелось спать. Ей не хотелось просыпаться. Ей хотелось задохнуться, исчезнуть, испариться — что угодно, только бы не жить. Всё посыпалось. Посыпалось нескончаемым потоком, посыпалось с треском, больно падая на голову и заставляя беззвучно кричать в бессильных попытках удержать шаткую реальность. Не было больше её мира — но она пока ещё была.       Жизнь выдернула её с корнем из цветного полотна родительской заботы, лишила дворец такой редкой семейной гармонии фундамента, рассыпав того по кирпичикам. Осколок за осколком откалывался и царапал, пока Руби в немом бездвижии наблюдала, как рушится её прошлое, будущее и настоящее и молилась, что она обязательно проснётся там, где должна быть. Где всю жизнь была. Паззл не рассыпался, ведь такового и не было — рассыпалась сама Рэд.       Она помнит тот день так ярко, словно это было вчера. Помнит назойливый стук в дверь ранним утром. Помнит высокого мужчину в строгом костюме, с постным лицом представляющегося по своей длиннющей и, вероятно, очень почётной должности. Помнит его тяжёлый вздох и письмо, протянутое чёрными кожаными перчатками. Помнит его извинения и, кажется… больше ничего. Потому что потом уже нечего было помнить. Потому что не было этого самого «потом».       Жизнь, казалось, поделилась на «до» и «после». «До» — яркое, светлое, тёплое. «До» — мягкое и безопасное. «До» — дом. Её дом, куда Руби могла прийти и спрятаться, расплакаться, в конце концов — отдохнуть. Место, где её ждали, где она была любима, где она была. А сейчас… Квартира же та же самая, да и с мебелью ничего не случилось, всё стояло так же, как и всегда — как и стояло «до». Знакомые, родные стены, шкафы, кровати, ковры и фотографии, давно изученный лабиринт комнат, тикающие часы на рабочем столе, не сменявшийся годами вид из окна. Рэд дома. Так почему же, чёрт подери, она чувствует себя такой чужой?       Некому любить, некого любить, некогда любить. Всё вокруг крутится в нескончаемом суетном потоке, в котором нет времени ни вдохнуть, ни выдохнуть, а Руби, кажется, грубо из него вытолкнули, оставив с широко распахнутыми от удивления глазами наблюдать со стороны, как другие живут свою жизнь. Неужели её… Бросили? Пожалуй, именно так. И она плачет. Плачет горько, с надрывом, с криками, срывающими голос, изнемогая в истерике каждый божий день. Её бросили даже родные родители, так кому она теперь нужна?       — Руби, пожалуйста, не уходи.       Мутная пелена, до этого уже несколько лет застилавшая глаза, начинает рассеиваться. Тонкий голос, такой аккуратный и, кажется, самый родной, что-то тихо шепчет над ухом. Ей не послышалось?       — Я знаю, как тебе трудно, но… Позволь мне быть рядом. Позволишь?       Позволит ли? Позволит ли окунуться в тот кошмар, в котором она живёт, позволит ли хотя бы приблизиться? Снова терять — такова, в большинстве своём, участь тех, кто рядом. Снова привязываться, снова любить, всё снова — риски не умаляются, а как раз наоборот, растут в геометрической прогрессии, грозясь ранить лишь сильнее, вскрывая только что затянувшиеся шрамы. Хочется ли Руби снова поставить на кон всё, что она имеет, что так бережно склеивала все те годы после утраты родителей, что берегла как зеницу ока, за что хваталась как утопающий за соломинку, что сделала смыслом своего существования? Пожалуй, хочется. Только ради Твинкл, только ради неё, только ради той, кто смогла по кусочкам собрать воедино переломанную судьбою Рэд.       — Да.       Нельзя начать с чистого листа. Нельзя забыть пережитое, нельзя обнулить прогресс и создать свой пусть заново. Но можно любить.       И, пожалуй, ради такого стоит жить.