Кровавые купола

Действующие лица:

      Иван Брагинский, 23-х лет, послушник в местном мужском монастыре.       Александр Брагинский, старший брат Ивана, писатель, не имеет постоянного места работы.       Ольга Черненко, старшая двоюродная сестра Ивана и Александра, вдова, одна воспитывает маленького ребенка.       Наталья Орловская, их младшая двоюродная сестра, учится в школе, в старших классах, обыкновенно молчалива.       Альфред Ф. Джонс, американец, состоятельный молодой человек 20-ти лет, проезжий турист, путешествующий по миру и по России в частности, прекрасно говорит по-русски.       Гилберт Байльшмидт, обрусевший немец, сосед Брагинских, не имеет постоянного места работы.       Людвиг Байльшмидт, младший брат Гилберта.       Уильям, слуга Альфреда.       Мефистофель — сначала в образе нищего, потом — в своем настоящем виде.       Ангел-Серафим.       Отец Сергий.       Послушники, дьякон, игумен монастыря, прихожане, пассажиры с поклажей.       Действие происходит в маленьком провинциальном российском городке, осенью.

Сцена первая

      Поздний вечер. Полутемная комната с низким в трещинах потолком. Большое окно напротив зрителя озарено с улицы белым сиянием, видимо, от фонаря. Слышны баюкающий, томный шум дождя, тревожная дробь о стекло окна, изредка — глухие, усталые раскаты грома и какие-то страшные, как из-под земли, далёкие крики. По темным стенам комнаты — черный шкаф, напоминающий гроб, желтая, голая, как полуемкость черепа, раковина, серая газовая плита в коричневых разводах и иконостас в тёмном углу. Направо — полуоткрытая дверь; узкая желтая полоска света от неё лентой лежит на черном полу. Налево — другая дверь, наглухо запертая и мертвенно-немая; на полу около неё видны черные перекрёстные тени. По середине комнаты — стол, покрытый тонкой желтой узорчатой скатертью. Белый, призрачный свет разливается по помещению от лампы на столе, за которым сидит Наташа в темно-синем платье без рукавов и, низко склонившись, что-то рисует в своей тетрадке. Здесь же, за столом, сидит Ольга и качает спелёнутого желтыми простынями спящего ребенка, крепко прижимая его к груди; губы у нее поджаты, взгляд невидящий. Возле стола, спиной к запертой двери стоит Иван, облаченный в чёрный подрясник, и держит в руках толстую книгу, его фигура едва освещена. Белым светом из мрака выхвачены его лицо, с широко раскрытыми, блестящими глазами, крест на его груди и страницы книги, которую он читает.       Иван (тихо и слегка восторженно). «Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию. И, получив, стали роптать на хозяина дома и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной. Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? Или глаз твой завистлив от того, что я добр? Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званных, а мало избранных.»       В черную дверь слева входит Александр. Иван вздрагивает и замолкает. Ольга как будто удивленно смотрит на вошедшего. Наташа продолжает рисовать. Александр садится за стол и, прижав ладони ко лбу и оперевшись локтями на стол, с непонятным выражением смотрит на стоящего над ним Ивана.       Ольга (Александру). Что, опять… голова?..       Александр. Да… ничего… пройдет… (усмехаясь) А Ваня тут снова проповедует?.. Миссионер несчастный… Ну-ну, проповедуй-проповедуй. Подохнем с голоду, но зато спасемся. Не в этой, правда, жизни. В этой жизни бог нас оставил.       Ольга бледно улыбается, качая ребенка. Иван молчит.       Александр (Ивану). Почему читать перестал? Продолжай.       Иван (спокойно). Зачем тебе?..       Александр (вскидываясь). Как зачем?! Тоже хочу, как ты! Жрать нечего, ходить не в чем, тараканы и клопы заедают, а всё равно — жизнь прекрасна, работать не надо, в монастыре за счет прихожан кормят, а ты только песенки пой, ходи за ожиревшими попа́ми и в рот им заглядывай. (злобно прищуриваясь) Или что ты там еще делаешь?..       Иван (угрюмо глядя на него). Зачем ты так говоришь?.. Они вот — понимают… (указывает бледной, худой рукой на сестер) А ты — смеешься… ты, впрочем, глуп, Саша…       Александр. Глуп здесь только ты. А я просто жить хочу по-человечески. Есть досыта… Ты плохо стараешься, Ванечка. Плохо молишься. Помолись получше. Или, может, бог твой тебя не слышит, а?..       Ольга. Хватит, Саша. Что ты к нему пристал?.. Верит — не верит, а все-таки лучше, когда надежда есть…       Александр. Какая надежда?!       Ольга. Что хоть там, на том свете, отдышаться дадут… а так… хватит… верит и ладно, не твое дело… скоро уж постриг примет, уйдет совсем. Не увидишь его, может быть, больше… так хоть бы не ругался… (вздыхает)       Наташа приподнимает голову и с грустью смотрит на Ивана.       Александр. Постриг… (язвительно усмехается) А до нас, до простых смертных, ему дела нет… он там — о высших материях, о боге, о душе своей! А то, что мы — не сегодня-завтра подохнем — это, конечно, ничего, а?.. Ваня, что молчишь, святоша ты наш? Что глазки потупляешь? Ты хоть молишься о нас?..       Иван (строго). Молюсь.       Александр. И что ты просишь у бога для нас?       Иван. Прошу, чтобы вы были здоровы и жили долго.       Александр. А денег?..       Иван. Об этом не прошу.       Александр. А на что нам твоя долгая жизнь, когда это не жизнь, а ад?! Когда жрать нечего! Попроси уж лучше, чтобы поскорее докончил нас, нас и еще пару миллионов таких же, как мы!..       Ольга (хмурясь). Типун тебе…       Иван. Ты просто не понимаешь, Саша.       Александр. Верно! Не понимаю! Никогда не понимал!.. И когда отец и мать были живы и заставляли меня учить главы из Священного Писания — всё равно не понимал! Но ты, ты почему-то верил! С твоей-то гордостью и горячей головой! Никого никогда ты не слушал! Никому никогда ты не подчинялся! Даже отцу.       Иван. Я покорен одной Господней воле.       Александр (резко). А я покорен лишь самому себе! Как тебе такое?! Если и существует твой этот пресловутый бог, я выше него!       Иван. Ошибаешься.       Александр. Я выше и сильнее всех богов, потому что я человек.       Иван (мрачно усмехаясь). Знаю я, откуда ты этого набрался.       Александр. Это идеология нашего века.       Иван (слегка смеясь). Не ново, не ново, Саша. «Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти.» Верно?       Александр. Пусть так.       Иван. А что эта гордость дала миру? Только нацизм и самоуничтожение.       Александр. Она дала освобождение духу!       Иван. Христианство дало освобождение душе. И не вина распятого за наши грехи Бога, что род людской извращает всё, что бы ни было послано ему во спасение.       Александр. Религия — удел рабов, боящихся смерти и свободы.       Иван. Ты, значит, смерти не боишься? Может, ты и её выше?       Александр. Да! Я не боюсь ничего! Смерть дарует свет и покой! Она кончит весь этот фарс, называемый жизнью, разом! А бояться того, что, вероятно, есть высшее благо для человека, — идиотизм чистой воды!       Ольга (вздыхая). Ну началось!..       Александр. К тому же, Ванечка, сам знаешь: смерть не имеет к нам никакого отношения. «Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет».       Иван (закатывая глаза). «Words, words, words!» Язычество и самовосхваление!       Александр (смеясь и запрокидывая назад голову). Твой акцент ужасен! Если встретишь настоящего англичанина или американца, постесняйся открывать рот!       Иван (мрачно). Не хуже твоего.       Ольга. Ну что вы раскричались? Ребенка мне разбудите!..       Александр. А скажи-ка, святоша, почему твой добрый всемогущий Бог просто не истребит всех злых людей и не даст спокойно жить хорошим? А?! Что ты на это скажешь?       Иван. В мире нет зла.       Александр (изумленно). Как «нет зла»?       Иван. Есть только недостаток добра и света, исходящего от Бога.       Александр. Схоластика!       Иван. Нет, просто ты не пытаешься вникнуть.       Александр (угрожающе поднимаясь из-за стола). Я знаю, где правда! Не учи меня, щенок…       Иван (приподняв подбородок и с презрением разглядывая старшего брата). Где же она?..       Александр (простирая раскрытую ладонь над землей). Здесь! Вот, где правда! Я знаю лишь то, что вижу сам. И я знаю, что в этой чёртовой жизни нет ничего, кроме болезней, старости и смерти!       Иван (поднимая руку, слегка согнутую в локте, и направляя указательный палец в небо). А я знаю, что есть спасение! Оно принадлежит одной милости Божьей! Счастье покупается страданием. И испытания, которые нам посылает Бог, — они нужны! Да! Страданиями душа очищается! Истина видна ярче!       Александр (хрипло смеется). Вот же идиот!.. Да как ты не понимаешь?! Не хочу я страдать! Не хочу ничего покупать! Я хочу жить, как все!.. Отбрось свою схоластику! Взгляни правде в лицо! Уж лучше гореть в аду там, чем здесь!..       Ольга (утомленно). Хватит!.. хватит!..       Шумит дождь. Гром устало и злобно бормочет. Раздаются невнятные, глухие крики. Ребенок на руках Ольги начинает надрывно, с хрипом плакать. Наташа как бы вся съеживается и с ненавистью, исподлобья взирает на Александра.       Иван. Душа-то твоя вся прогнила, Саша. Не знаешь ты и не предчувствуешь будущего Воскресения. Когда настанет день Страшного Суда, когда Бог обратится к тебе…       Александр (весь встрепенувшись в злобе). Не будет никакого Страшного суда! Не будет воскресения! Нет никакого бога! Слышишь?! Нет и не было! Надоело это выслушивать! Неужели ничего тебя не переубедит?! Что это: невежество или упрямость?! Бога выдумал человек, чтобы оправдать свое существование и чтобы не бояться умереть!.. Иди работать! Сестрам помогать, мне! Ничего там не будет! Убийца ты или святой — у нас у всех один конец! Умрем и всё тут!.. И черви нас сожрут — вот и весь твой бог! Никакие молитвы не помогут! Люди один раз рождаются и живут… (скалится с ненавистью) Лучше бы ты учился, работал, завел семью, чем так бессмысленно проводить свою жизнь! Нет бога! Ученые тебе это по пальцам докажут! Так что же ты делаешь?!       Иван (слегка вздрагивающим голосом). Саша, не доводи меня до белого каления. Ты кричишь, потому что тебе больше нечего мне противопоставить.       Александр (подходя к нему вплотную). Хочу разозлить — святошу такого. Когда ты в бешенстве, рожа у тебя дьявольски перекашивается.       Ольга (стараясь унять кричащего ребенка). Саша! Саша! Перестань немедленно! Ты чего добиваешься?! Хватит!..       Из-за двери справа с узкой полоской света на полу выглядывает Гилберт.       Гилберт. О! Опять «Страсти Господни»? Чё вы орете, как резаные?       Александр. А, это ты, Гил?! Тащи сюда свой тощий немецкий зад!       Гилберт подходит к ним, разводя по-шутовски руками.       Гилберт. Мой тощий немецкий зад к вашим услугам, господа!       Александр (Гилберту). Есть бог или нет?       Гилберт (смеется). Тьфу-ты! Сдался он вам! Других как будто дел у вас нет! Что с ним, что без него — всё равно дерьмово живется! Вечно денег на дозу не хватает!       Иван (отворачиваясь брезгливо от Гилберта). Нашел кого спрашивать, наркомана несчастного…       Александр. А чем Гил хуже тебя и меня?! А?! Где твое человеколюбие?!       Гилберт (заглядывая Ивану в лицо, насмешливо). Утю-тю-тю!.. Как мы носик воротим! А когда ожиревшие попы́ тебя на исповедь зовут, также воротишь? Признавайся!       Иван (дрожащими губами). Что?..       Гилберт (громко смеясь). Когда, говорю, под рясу какому-нибудь степенному старцу залазишь, тоже возмущаешься?!       Иван (широко распахивая глаза). Ублюдок!       Гилберт резко отскакивает от Ивана. Ваня с каким-то невнятным, почти звериным стоном хватает со стола грязно-желтую чашку и бросает ее в Байльшмидта. Чашка ударяется о стену. Гилберт, прикрыв голову, успевает присесть. Звон и грохот. Наташа зажмуривается и жалобно, сжав губы, как от боли, мычит. Александр дергается в сторону. Ольга с коротким вскриком прикрывает собой ребенка. Осколки сыплются на пол.       Иван (Гилу). Урод! Убью! Убью к чертям собачьим!..       Александр (удерживая Ваню за руки и смеясь). Успокойся! Успокойся! Смирение — высшая христианская добродетель!       Иван (отталкивая Сашу). Отойди от меня! Не трогай!       Ольга (одной рукой — держа ребенка, другой — за плечо стараясь отодвинуть Александра от Вани). Отстань от него! Мало тебе, что ли?.. Угомонись!       Гилберт (заливаясь хриплым смехом, Ивану). Девку тебе нормальную надо! Любой бы на твоем месте тоже озверел, если бы только с одними стариками!..       Иван дергается всем телом и делает несколько шагов в сторону Гилберта. Наташа вскакивает с табурета и крепко обнимает Ваню за шею, удерживая на месте. Ребенок плачет. Ольга обеспокоенно смотрит на брата и сестру. Гилберт спешно скрывается в двери, из которой появился. Александр надрывно, мученически смеется, прижимая ладони ко лбу.       Наташа (сбивчиво). Ваня, не надо, сядь… не слушай их всех… они не понимают ничего… они специально тебя злят… Ванечка…       Ольга (Ивану, с твердостью). Сядь, успокойся. Вспомни, кто ты, и возьми себя в руки. Сядь, говорю… ох, господи… (Александру) Опять голова заболела?..       Александр. Да так… немного… затошнило…       Наташа снова усаживается за стол, опасливо косясь на Ивана. Тот стоит, ссутулившись и оборотившись к черной двери, лица его не видно.       Ольга (укачивая умолкающего ребенка). Баю-баю… тихо-тихо…       Александр. Пойду — лягу. Не могу… (идет к двери, в которой недавно скрылся Гилберт, напоследок оборачивается к Ивану, насмешливо) Оревуар, падший ангелочек!..       Александр уходит. Молчание. Иван осматривается вокруг с видом неизъяснимой тоски, потом садится за стол и смотрит в тетрадь Наташи.       Иван (убито и шепотом). Что это, Наташа?.. Цветочки, что ли?..       Наташа (тоже тихо, как бы вторя). Да.       Иван. Красивые… красные, беленькие, розовенькие… Как называются?       Наташа. Маргаритки.       Иван (вздыхая). Маргаритки… да… (пауза) да… а в наш храм, знаете, один молодой человек захаживать стал. Похож на иностранца.       Долгая пауза. Ольга и Наташа настораживаются.       Иван (снова вздыхая). Не крестится никогда и к иконам не подходит. Когда мы поем на клиросе, он не молится со всеми… странный какой-то…       Ольга. Что такое? О чем ты?..       Иван. Да так. На меня смотрит. Я думал: может, подойти спросить что-нибудь хочет… знаете… о Боге или так… а он не подходит…       Ольга. Ты уверен, что он именно на тебя смотрит?       Иван. Да, уверен. Когда думает, что я его не вижу. Он на службах всегда в одном и том же месте становится, в тени. Но он такой высокий и заметный очень… Видно, что не наш.       Ольга (хмурясь). Он не какой-нибудь… не знаю… не маньяк? Ты бы поосторожнее, Ваня.       Иван (неуверенно). Н-не похоже. Одет хорошо, очень ухоженный.       Ольга. Всякие бывают…       Пауза.       Иван (с непонятным чувством). Н-нет… таких лиц у злых людей не бывает, таких глаз не бывает… только странно: зачем ему приходить?..       Ольга и Наташа переглядываются. Тихо, гулко гремит гром. Иван невольно, как будто проверяя, ощупывает крест на своей груди.       Иван (после небольшого молчания). Я уже стал привыкать видеть его в нашей церкви. (усмехается) А вчера, когда мы пели… (напевает мелодичным, нежным голосом)

Превысшая Небесных Сил, нетварное сияние, Радуйся, Невесто Неневестная.

      …на этом слове «радуйся» — он почему-то взглянул на меня из тьмы, где стоял, и в глазах у него — блеск свечей, и золото икон, и голубое свечение от окна…       Ольга. Ты начинаешь говорить, как Саша. Но Саше — простительно: он писатель, а ты — нет.       Иван (улыбается). Неужели говорить красиво — стыдно?.. Я иногда не понимаю, почему люди в наше время так боятся красивых слов. Старинных или высоких. От этого мы не можем ни чувств как следует выразить, ни душу излить. Вообще мне кажется, что человек в наш век, оскудев словами, оскудел и душой.       Ольга (пожимает плечами). Может быть, не знаю, Ваня…       Иван. Раньше люди умели совершать подвиги. За веру вот умирали, за убеждения, за родных, за любовь. А теперь — за что они «воюют»? И как? И с кем?..       Ольга. О чем ты думаешь?.. Всё в своих заоблачных далях витаешь, а о нас ни разу даже не вспомнишь. До пострига хоть бы поговорил со своими сестрами. Ты хорошо говоришь, тебя приятно слушать, легче становится. А с Сашей — не ругайся. Ты знаешь: ему хуже, чем нам всем. Вчера опять всю ночь писал свой роман, потом — вышел из комнаты — как чумной, подойти страшно, и сразу — к Гилберту. О чем они вообще столько часов могут говорить?..       Иван (хмуро). Не напоминай мне о Гилберте. Один вид его уже выводит меня из себя. Никогда не могу сдержаться.       Ольга (улыбаясь). Старайся. Тебя профессия обязывает.       Иван. Не понимаю иногда, что со мной делается. Знаю, что нельзя злиться, — грешно это. Голова, вроде, холодная, соображает, но кровь кипит… сил никаких терпеть нет.       Наташа (Ване). Зачем Саша пишет?.. Всё равно никто никогда не издаст его книги… и не прочтет.       Ольга (укоризненно взглянув на сестру). Тихо. Услышит еще, не дай бог. И так уже умом трогается.       Наташа хмурится с болезненным видом, глядя в сторону двери, где скрылся Александр.       Иван (мрачно). Да… трогается… Хорошо ты сказала, Ольга: всё же лучше, когда надежда есть. Без неё — он бы уже давно руки на себя наложил. А пишет он хорошо. Когда читаешь — так плакать хочется. И жалко — то ли себя, то ли героев, то ли всё человечество. Саша хоть и говорит против Бога, а Его узрит, и Божью правду узрит…       Ольга (качая головой). Скоро уж кончится всё — немного осталось…       Иван (как эхо). Кончится…       Наташа (шепотом, чуть дрожащим голосом). Да, да, кончится, и Ваня уйдет. (Ивану) Уйдешь, да?..       Иван (тоже шепотом). Уйду.       Наташа. А надолго ты?..       Иван рассматривает её, как будто видит впервые.       Иван. Навсегда. (широко раскрыв глаза и улыбаясь) Ты что, плачешь?.. Разве ты не знала об этом?.. Ты не знала, что туда уходят навсегда?..       Из комнаты, где сидят Гилберт и Александр, вдруг раздается резкая игра на пианино и смех. Все вздрагивают. Звучит прелюдия Рахманинова (Prelude in G Minor Op. 23, No. 5). В это же время слышится громкий стук в запертую дверь слева.       Гилберт (кричит). Хорошо играешь, Саша! Хо-ро-шо!..       Ольга. Кто там?!       Гилберт. Не открывай, Олька! Это за мной!       Иван (Ольге и Наташе). Сейчас открою. Пускай забирает это чудовище.       Ваня подымается из-за стола и отпирает. Звуки пианино раздаются всё настойчивее и отчетливее. В квартиру входит Людвиг, оправляя чёрное строгое пальто. Из другой двери выбегает взъерошенный Гилберт.       Иван (Людвигу). Избавь нас, прошу.       Людвиг. Я за этим и пришел. Извиняюсь за беспокойство в такой поздний час. (прислушивается к звукам музыки) Развлекаетесь?       Гилберт (картинно взмахнув руками). У нас кон-церт! Сашка! Громче! Громче!       Людвиг (Гилу, строго). Собирайся и пойдем домой. Так и думал, что ты опять здесь. Зачем тревожишь людей?       Гилберт (подходя к Ивану, насмешливо). Разрешите пригласить даму на танец?       Иван (сквозь зубы). Прибью.       Ольга. Пожалуйста, потише! Саша, прекрати играть! Сдурел, что ли?! Час ночи!       Наташа (Гилберту). Не трогай Ваню!       Гилберт. Тю-тю, Ванечка! Ломаешься, как девка!       Людвиг (Ольге). Что он, пьян?..       Ольга. Он всегда такой! Или забыл?! Уводи его уже поскорее, пока у нас тут смертоубийством не кончилось!       Гилберт (стараясь взять Ваню за руку). А ну-ка, ну-ка, покажи, Ванюша, как ты отцов святых ублажаешь своей неземной прелестью! Рот тебе ведь не только для того, чтобы песенки петь, богом был дан! (смеется)       Иван (дрожа от бешенства). Молись, Господи, молись! Убью тебя!..       Ольга (приподымаясь с места). Ах!..       Гилберт хохочет и носится по комнате от разъяренного Ивана. Темп музыки становится всё быстрее. Гилберт прячется за Людвига, тот же старается удержать Ваню.       Иван (в гневе). Стой! Выродок! Подонок! Я сверну тебе голову!..       Гилберт. Достань сначала, херувимчик ты мой!       Людвиг. Иван, успокойтесь!.. Я прошу за него прощения!       Иван. Бог простит! А я убью этого урода!       Гилберт. Крылышки обломаешь!..       Ольга (Саше). Перестань играть! Сейчас соседи придут! И уйми брата наконец!       Наташа (Ване, дрожащим голосом). Ванечка, перестань! Перестань!..       На руках у Ольги плачет ребенок. Гремит гром. Звучит музыка. Все кричат и ругаются. Наташа хватает Ивана за рукава рясы и со слезами на глазах пытается успокоить его. Александр прекращает играть и выходит из двери, потом — на середину сцены, смеясь.       Александр (обращаясь к зрителю). «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!» Трагедии здесь быть не может! Один лишь фарс!..       Занавес.