Обычное

            Впервые за долгое время холод жечь кожу не метафорически, а физически. Не самое подходящее время года, чтобы стоять на балконе в одних лишь шортах, но Бакуго плевать. Он не чувствует, как пальцы леденеют, теряя чувствительность, как тело сжимается в судорожном протесте против мороза. Он лишь достает из карманов смятую сигарету, подносит её к сухим, потрескавшимся губам. Смыкает губами фильтр и щелкает побитой зажигалкой, которая с издевкой игнорирует его тщетные попытки.       — Да блять…       Тихо выругавшись, Кацуки с новой дозой раздражения начинает сжимать дешевую пластмассу до хруста, пока та в итоге не сдается. Огонек искрой вспыхивает перед носом, позволяя засмолить легкие. Первая затяжка — долгая, глубокая, обжигающая легкие пеплом и покаянием. Бакуго чувствует, как долго он сдерживался. Прошло всего полчаса с последней сигареты. Он вышел «проветрить мозги», потому что в квартире дышать стало невозможно. Воздух там пропитан алкоголем, табачным дымом и чем-то еще — чем-то паленым, горьким, похожим на тление его собственной жизни.       — Что?       — Это была ошибка…       — Осознанная?       — Да.       Этот диалог, как заевшая пластинка, снова и снова прокручивается в его голове. Кацуки думал, что похоронил его, запрятал в самый дальний угол сознания, где царит только прагматичный мрак.       Но нет...       Конечно, блять, нет.       Каждый ебанный раз, когда его разум не оглушен алкоголем или не выключен сном, воспоминание возвращается.       Точное.       Яркое.       Безжалостное.       Оно разгрызает его изнутри, будто хочет докопаться до какой-то последней, особенно болезненной истины и вытащить ее на свет. Он стал мазохистом, которому нравится душевно потрошить самого себя. Чтоб грудина была превращена в кровавое месиво, которое можно лишь на время залить спиртом. Хотя шутка в том, что под градусом все становится только хуже. Потому что пьяный разум тут же лезет в запретное. К тем воспоминаниям о тепле, о смехе, о доверии, которых больше нет.       И никогда уже не будет.       Стиснув челюсти до боли, Бакуго опускает голову. Смотрит, как пепел с кончика сигареты срывается и падает вниз, в черноту.       Такую же пустую и мертвую, как и он.       — Вашу мать…       Каччан начинает затягиваться по самые легкие, чувствуя, как те обжигаются.       Заебись.       Физическую боль он всегда понимал и уважал. Ее можно было перетерпеть, заглушить, от нее можно было отвлечься работой.       Душевная же боль… такая дрянь.        Бесформенная, ядовитая, как туман, который просачивался повсюду, от которого не спрячешься. С таким Бакуго сталкивался пару раз за жизнь.       — Кто? — его собственный голос звучит чужим, надтреснутым от невероятного усилия не взорвать все к чертям, — Кто блять это был?!       — Это неважно…       — Неважно?! Ты с кем-то потрахалась за моей спиной, а я даже не имею права знать, кто эта мразь? — Кацуки пытается фильтровать свою речь. Это невыносимо сложно, когда перед глазами все плывет, а в груди что-то огромное и черное разрывается на части. У него нет такого воображения, где она могла так с ним поступить.       — Ты убьешь его сразу, если узн…       Внезапная, ледяная догадка пронзает мозг.       — Это Дэку…?       Сердце ритмично бьет о ребра. Кацуки думает, что вот-вот и подаст его Урараке на блюдце с каким-нибудь ехидным комментарием, чтобы добить её.       Самый дерьмовый, самый унизительный исход. К этому уродливому, вечно недобитому чувству ревности, с которым он годами пытался бороться, с которым она помогала ему справляться… Если это он… Это будет уже не просто измена. Это будет плевок в душу. Ложь, растянувшаяся на годы.       — Нет, — выдох дается Кацуки слишком громко, — Ты и сам хорошо знаешь, насколько он хороший и добрый. В отличие от меня… он бы так с тобой не поступил.       Блять.       Ну просто пиздец.       Хуево осознавать, что она права. Дэку и правда бы на такое не пошел. Пусть Кач-чан и не признает его как друга, но знает… это не в его правилах, не в его дурацком, непоколебимо-честной натуре.       — Тогда кто? - вопрос вылетает сквозь стиснутые зубы.       Глубоко вдохнув-выдохнув, Бакуго сжимает зубы и силой выталкивает из головы лишнее — убивать нельзя. Он стал героем. Сейчас из-за одной огромной ебанины в жизни нельзя все перечеркнуть.       — Почему…? — Бакуго и правда не понимает, почему? Какого хуя то?!       — Я хотела внимания, — ее голос срывается на крик, в котором слышны и слезы, и злость, накопленная за месяцы, — Ты взял на себя все! Ты пропадаешь на работе! Если ты и заваливаешься сюда, то дела до меня нет. Ты даже не заметил, что я и сама остаюсь на работе на весь день, лишь бы сюда не возвращаться! — Очако начинает отчаянно себя оправдывать, — Я все понимаю, Кацуки! Мы оба герои. Ты из-за своей травмы все пытаешься кому-то что-то доказать. Берешься за все подряд и если поначалу я тебя поддерживала, то сейчас ты напрочь забыл обо мне. Я тоже герой, но уделяю своей личной жизни внимание. А ты… забыл о ней. Напрочь!       Последние слова падают, как камни, в самое нутро. Он чувствует, как они оседают в горле комом горечи, как царапают изнутри ребра.       — Я просто хотела сегодня… отвлечься. Ощутить что-то, кроме этой душной пустоты, — она продолжает уже тише, хрипло, сдерживая слезы, — Я знала, что делаю. И от этого еще противнее. Потому что… я не почувствовала ничего.       Ей хочется, как всегда, обнять его, найти опору. Но та опора, что была между ними, сейчас трещит и рушится на глазах.       Бакуго не может удержаться — и коротко глухо смеется.       — Это даже не смешно, — начинает он, и каждое слово — будто осколок стекла, который он выплевывает, — Хотела внимания, но поговорить не могла? Хотела потрахаться, но «нихуя не изменилось»? — ладони Кач-чана начинают искрить. Он видит, как она не отступает, не боится. Она знает — ей он не причинит вреда. Весь его гнев обрушится на вещи, на стены, на него самого, — А нет, изменилось. Все то, что было у нас. Вот, что, блять, поменяется. У нас все рухнуло, блять. Ты могла просто поговорить со мной, Урарака. Ты умеешь брать меня в руки. Усмирять меня научилась! А сама — нихуя не сделала! Молчала! А я… я был слепым мудаком. И ты пошла самым охуенным, ебаным, во всех смыслах, путем!       — Это была ошибка! — выкрикивает она.       — Ошибкой была моя травма! — он орет в ответ, и в его голосе — вся ярость на самого себя, на свою беспомощность тогда, на эту вечную гонку, в которую он погрузился с головой, — Я снова ушел в себя, потому что это повреждение отняло у меня чертовски много! Но ты! Ты для меня была всем! — он подходит ближе, слегка горячими и шершавыми руками берет её лицо в свои ладони, — Я бы все с тобой обсудил, если бы ты попросила! Я не замечал, да! Потому что на меня давило то, что все идут вперед, а я вынужден был заново отвоевывать свое место! И твоя поддержка… она только подлила масла в огонь этого безумия! И я не знаю теперь, кого, блять, винить больше! Слепого, самоуверенного мудака или тебя — молчаливую, терпеливую дуру!       Она начинает плакать. Не тихо, а с надрывистыми всхлипами, которые разрывают тишину квартиры. Ее слезы — последнее, что он хочет видеть.       И что блять делать?       Что ему сейчас вашу мать делать?       Им обоим…       Оба они замирают в полной прострации, парализованные масштабом катастрофы.       Кацуки забывает, что ему надо дышать. Легкие должны как-то функционировать, получать воздух. Но сейчас, просто физически не получается даже выдохнуть.       Она плачет, потому что совершила непоправимое.       А он умирает внутри от своих собственных, не менее чудовищных ошибок по отношению к ней.       — Мы… мы же сможем все исправить, Кацуки… — она тянется к нему, ее пальцы впиваются в его футболку, — Я… совершила ошибку, я… мы… сможем как-то…       — Нет, — отрезает Бакуго.       Бакуго все понимает.       …Ты её довел до этого. Так не держи больше.       Очако думает — ни одна из полученных ею травм в бою не покалечило её так, как это сделал Бакуго одним своим нет.       …Только представив её с другим — ты начинаешь закипать.       Как ты это примешь? А главное — простишь?       — «Нас» больше нет, Урарака,— отпускает её лицо Бакуго. Он отступает на шаг, возводя между ними невидимую, но непреодолимую стену.       Всего пару часов назад её трогал другой. Она позволяла к себе прикосаться.       А сейчас… она перед ним и вся сломанная.       Из-за тебя, Бакуго.       — Это измена, — говорит он, и в голосе кипит такая желчь, что, кажется, можно разъесть металл, — Я не могу так просто закрыть на неё глаза. Поставь себя на мое место: я переспал с какой-то девкой, потому что мы не можем поговорить о наших отношениях.       Она зажимает ладонью рот, чтобы не зарыдать, плечи трясутся. Она не хочет грузить его еще больше.       Потому что он и так винит во всем себя.       Потому что он виноват.       Что-то тотально взрывается под ребрами атомной бомбой — внутренности в куски.       Бакуго кажется, от него должны были остаться только кровь и внутренности.       Бакуго кажется, ударной волной должно было снести половину ебаного мира.       — Нам… нужно время, чтобы все обдумать, — его терпение лопнуло. Последние запасы самообладания иссякли, — Нам… нужно расстаться.       Слова даются с такой чудовищной, рвущей душу на части болью, что стена рядом с его ладонью начинает дымиться, краска пузырится и плавится. Он слышит, как она захлебывается тихим, безнадежным всхлипом. Слышит, как учащенно бьется ее сердце. Но и его собственное тело пульсирует одной сплошной, невыносимой болью — обидой, яростью, отчаянием..       Твоя стадия отрицания пошла, Кацуки Бакуго. Счастливого пути в круги ада.       — Чтобы утром… тебя здесь не было.       Это последнее, что он говорит, прежде чем резко развернуться и захлопнуть за собой дверь спальни.       Он не оборачивается. Потому что знает — если увидит ее сейчас, сломанную, запятнанную его же собственными провалами, он просто вскроет себе грудную клетку голыми руками, чтобы достать это каменное, невыносимое нутро и выбросить его прочь.       И вот его накрывает.       С головой. Волной.       Мыслями о ее «не Дэку».       О разрушенных годах. О разрушенных планах. О той мгновенной, физической пропасти, что возникла между ними одним лишь признанием: «Я переспала с другим».       В один вечер. В одно мгновение все исчезает. Все разрушается с такой скоростью, что даже не осмыслив происходящего — его уже нет.       Бакуго тогда, в полутьме кухни, когда Очако сказала, что уходит с Миной на вечеринку, просто кивнул. Позволил себе отпустить ее.       Позволил не думать: «А не пойти ли с ней?» И чем это, блядь, закончилось?       Бакуго скрывается в комнате и сразу Урарака слышит взрыв.       Там за дверью его личный ад.       Там его конечная.       Урарака не будет ждать долго, она соберет необходимое и поедет к родителям на первое время. И перед тем, как самой исчезнуть в этом мраке, в этой полутьме, она слышит еще взрывы.       И добивающее: его всхлипы.       И боится представить, в какую преисподнюю отправила его.        У Бакуго начинает смех пузыриться в глотке — и больно же, вашу мать, ему пиздецки паршиво.       Ты сам её отпустил, Кацуки.       Он смеется убитым и горьким смехом, лишь краем сознания цепляясь за тот факт, что сам все начал и закончил.       Ты виноват, чего теперь убиваешься?       Смех затихает еще быстрее, чем появляется.       Его начинает трясти. Осознание медленно растекается по нему и так же медленно душит в глотке. Хочется блевать, но получается лишь рыдать.       И Кач-чан нихуя не знает, что с этим делать. Душевная боль, тремор, собственные сомнения — это не по части Бакуго. Кацуки привык агрессивно сражаться, спасать в своем эгоистичном стиле, выбивать проблемы, а не глотать их, разрывая внутренности к херам собачьим.       Бакуго раздавлен.       Его душит.       Его топит в пучине этого дерьма.       И как ни странно…       … он тонет.

***

      Сигарета почти докурена, а мысли так и не пришли в порядок.       Всё всегда сводится к этому диалогу. К этому моменту, где все внутри превратилось в кровавое месиво. И все что этому массиву нужно — алкоголь.       Время.       — Братан, ты вообще видел, в каком виде вышел на балкон? — знакомый голос выдергивает его из транса. Ненадолго.       — Блять, не мешай курить, —Бакуго с показным раздражением отмахивается от руки Киришимы, хотя смысла в этом уже нет. От сигареты остался лишь жалкий, потухший окурок.       — Это не первая сигарета за сегодня, задрал, — Эйджиро без церемоний выхватывает бычок и отправляет его в переполненную пепельницу. Он берет Бакуго за плечо, твердо направляя того внутрь. — Замерзнешь до смерти, идиот.       — Я позвал тебя не нотации мне читать.       — А я тебе не уборщица. Один убирать твой мусор не намерен, — Киришима жестко показывает рукой на грязь в комнате: горы пепла, осколки чего-то разбитого, пустые бутылки.       Прошло достаточно времени с того диалога.       С начинания его личного круга ада.       И все равно… он какого-то хуя все еще продолжается.       — Тебе завтра на работу, ты как? — пытаясь не показывать волнения, спрашивает будто невзначай Эйджиро.       — Перед работой не пью, это правило, — отмахивается Бакуго, потирая переносицу. Ему невыносимо скучен этот разговор, — Нормально все. Патруль будет, как и обычно скучным.       — Тебя на прошлой неделе чуть не переехал грузовик, когда ты в него вписался, а тебе все еще «скучно», — ворчит Киришима, но в его взгляде — не осуждение, а тревога.       Эйджиро хороший друг. Бакуго осознал это только спустя годы после выпуска.       Он первый прибежал после их разрыва с Ураракой.       И первый, кто едва не был спален дотла в приступе его слепой ярости.       Бакуго не знает, как назвать это.       Он до сих пор не знает точно, как без неё существовать.       Кацуки лишь позволяет себе какие-то дни просто быть. В любом состоянии, главное живым.       Потому что завтра работа.       Потому что он будет не Кацуки Бакуго, а Герой Взрывокиллер.