Обычное

      Бакуго смущается:        Кацуки все равно. Кацуки абсолютно плевать. Настолько похуй, что, когда Урарака пытается его обнять, смущение вырывается наружу само собой, против его воли.        Это ничего не значит.        Он точно не замечает, как руки Урараки медленно перекатываются с его шеи на лопатки. Как сильно и почти отчаянно она цепляется за него. Как утыкается куда-то в уголок шеи, еле заметно вдыхая его запах. И Кацуки совершенно плевать, как его собственные ладони, сначала застывшие в нерешительности, с легкой дрожью и неожиданной аккуратностью принимаются обнимать её в ответ. Он чуть опускает голову, давая ей больше. Лишь бы почувствовать это касание кожей. Ведь Бакуго явно наплевать, что он отворачивается в сторону, стискивая зубы, загоняя это дурацкое смущение куда подальше, в самую глубь.        Урарака не понимает:       Очако всё чаще ловит себя на мысли о его странной привычке. Никак не может понять, отчего Бакуго так нравится кусаться. Нет, это совсем не бесит и не причиняет особой боли, ведь делает он это… По-своему. По-своему странно и... настойчиво.       Каждый раз, когда они вместе обедают, он может внезапно легонько куснуть её за щеку. И всегда — только если им кто-то помешал.       Каждый раз, как она слишком оживлённо болтает с Дэку, Кацуки терпеливо (или не очень) ждёт окончания этой «болтовни», а потом цепляет её за запястье, поворачивает к себе и, прежде чем поцеловать, осторожно прикусывает её нижнюю губу.       А когда они одни в его комнате... Бакуго часто кусает её за шею. Просто чтобы следы не успевали спадать. Чтобы все помнили, чья она. Эти следы можно прикрыть одеждой, но в раздевалке, под взглядами одноклассниц, они видны всем. И если поначалу это её дико смущало, то теперь эти метки отзываются внутри тёплым, смутным чувством.       Кацуки удивляется:       Бакуго не может понять, как одна толстовка может преобразить девушку.       Вышло случайно: Урарака замёрзла (дуреха, вечно не одевается по погоде), и он, ворча, сунул ей свою чёрную толстовку. И стоило ей её надеть — случилась точка невозврата. Образ милой «моти» в громадной, слегка суровой толстовке... это было что-то. Сексуально и невыносимо мило одновременно.       Кацуки не пришлось долго думать, чтобы понять: с этого дня Очако будет таскать его вещи постоянно. Футболки с черепами, чисто чёрные, а то и с вызывающими надписями вроде «Сдохни». Кто же знал, что она будет выглядеть в них настолько... притягательно.        Урарака задумывается:       Конечно, у неё отличный класс, все в целом добрые друг к другу (ну, почти все), но никто не обязан за ней присматривать. Никто не должен проверять, поела ли она, что она поела, вовремя ли легла, не засиделась ли за сериалом или оделась ли по погоде.       Никто.       Не.       Обязан.        Хотя…       ..... он обязан        Бакуго Кацуки не любит эту её сторону. Не может смириться с мыслью, что эта моти считает, что всем на неё плевать. Поэтому берет все в свои руки. Это (не) бесит и (не) раздражает. Он и сам не понимает, почему продолжает это делать: приносит ей бэнто, заставляя съесть всё, игнорируя удивлённые взгляды одноклассников. Постоянно пишет вечером, уточняя, когда она ляжет. А где-то в полночь может позвонить и рявкнуть, чтобы она наконец вырубила свой ноутбук. И утром специально мешкает, лишь бы увидеть, как она выходит из комнаты... Идио.. Дуреха, которая снова не надела пиджак и забыла шапку.        А Урарака задумывается, что Бакуго чертвоски очаровательный.        Бакуго думает:        Она — неряха. Нет, в бою она собранна, с причудой управляется всё лучше, но... Она совершенно не умеет готовить. От слова совсем. Ей удаются разве что простейшие салаты, бутерброды, кривоватые онигири и омлет. На этом её кулинарные подвиги заканчиваются. И начинается лапша быстрого приготовления, иногда фастфуд, потом доставка еды и в большинстве своем бутерброды. И Бакуго однажды думает: а что если…?       Урарака удивляется, когда на большой перемене Бакуго молча садится рядом и ставит перед ней аккуратно собранное бэнто.        — Ешь. Пока не остыло.       И всё.       Больше слов не нужно.       Она только удивлённо смотрит на него, но берёт палочки. Урарака с наслаждением пробует еду, Бакуго (никак не) наслаждается тем, как она жмурит от удовольствия глаза, а остальные студенты в столовой пытаются скрыть шок.        Урарака прячется:       Очако немного стыдно. Стыдно не из-за положения, а от собственной беспомощности. И чтобы не усугублять это чувство, она прячется. Сначала решает не идти на занятия, зная, что точно встретит там Бакуго. Да и ноющая, периодическая боль в животе даёт о себе знать.       Приходится лежать в кровати и слушать, как за стеной слышны шаги, смех и ворчание одноклассников, собирающихся на учёбу.        Как только все утихает, Очако с небольшой тяжестью встает. ИОсторожно идёт на общую кухню, чтобы сделать чай и найти таблетки. Непривычно тихо. И... неловко до жути пропускать занятия из-за таких глупых, чисто женских причин.               — Эй, — знакомый голос, — чего ты здесь торчишь?        — Ахаха, — нервный смешок сам собой вырвался, просто потому, что Очако сильно нервничает, — К-кацуки, д-доброе утро, — голос предательски дрожит, живот снова сводит спазмом,— Я э-это… — надо что-нибудь ответить, — Ну… я… просто… вот… захотелось прогулять, — кривая улыбка растягивается на лице. Урарака пытается не показывать того, что ей больно. Прячет упаковку таблеток за спиной.       Выражение лица Бакуго мгновенно искажается. Она что, за идиота меня держит? Будто он не видит её нервную дрожь, спрятанную за спину руку и эту фальшивую, испуганную улыбку.        — Круглолицая, — он подходит ближе, вытаскивая руки из карманов своих спортивок, — тебе придется сказать, — наклоняется к самому лицу, осматривая сверху до низу.       Да, он вспыльчивый и агрессивный. Но с тех пор, как они стали встречаться, для неё одной у него включалась другая программа. Терпеливая. Внимательная.       Его молчание красноречивее любых слов.        Успокойся.        И…        Я же не буду кричать на тебя.        А потом…        Пожалуйста.        — У м-меня… — она глотает воздух, глядя в пол, — период такой. Месячные. Стало плохо, и я... я не хотела тебе гово... — её голос обрывается, когда Кацуки молча, но крепко обнимает её. Он старается скрыть, как кровь приливает к его щекам. Нельзя показывать ей, как такие её слова бьют ему в голову.        — Хорошо, успокойся, — он аккуратно забирает таблетки из её руки, — Иди в комнату, ложись. Я сейчас принесу чай и всё остальное. Хватит тут терпеть, — поглаживает на прощание волосы, осторожно целует в губы. Смотрит грозно вслед, думая о том, что она та ещё дуреха.        Бакуго признается, Урарака действует       Он решался на это целый день. Нервно закусывал губу до боли. Выслушивал «подбадривающие» советы от Киришимы, который всё утро тыкал в него пальцем и орал: «Давай же, взрывной!». Пару раз Кацуки пытался просто сбежать, но друг каждый раз ловил его за капюшон. Были моменты, когда он всерьёз подумывал разбить голову о кафель в коридоре — лишь бы не проходить через это.        После занятий он ждет, когда Очако освободиться и оденется. Обычно они ходили в общежитие вместе — Кацуки был спокоен, когда она рядом, а Очако просто любила их небольшие споры по дороге. Но сегодня Кацуки был слегка отстраненным. Нервным и постоянно о чем-то думающим. Очако уже подумала, что сделала что-то не так. Но подобные мысли сразу как-то отошли на второй план. Урарака знает, что будь оно так, ей бы дали об этом знать. Потому, она просто шла рядом, молча, надеясь, что в скором ей всё расскажут. Или она сможет узнать.        Круглолицая… — его голос сорвался на хриплый шёпот прямо у входа в общежитие, — Мне. Блять, мне кажется… — И его накрыло. Слова застряли в горле. Смущение, дикое и всепоглощающее, рвалось наружу, и он отчаянно кусал собственную губу, чувствуя себя последним слабаком. — ...Неважно. Забей.       Он попытался резко обойти её, спрятав лицо.        — А ну стоять! — Раздался лёгкий хлопок, и он ощутил знакомое чувство невесомости, — Говори!!!        — Я же сказал — забей! — его хоть и отпустили, но вот не дают уйти. Прижат к стенке, пока Урарака напирает. Та самая её аура, которая появляется во время битв. Сражений. Соперничества.        — А я сказала — говори!       Они упёрлись взглядами. Кацуки рычал, Урарака не отступала ни на миллиметр. Она знала — он запросто мог бы использовать причуду, чтобы сорваться, но он лишь делал вид, что пытается вырваться. Ему было просто невыносимо неловко.        — БЛЯТЬ! ОЧАКО! — отстраняется, зная, что он не сбежит, — Я… Блять, я… Почему ты?! — она не понимает, — Ты недотёпа и дуреха. Ты неуклюжая порой и странная. Слишком веселая и жизнерадостная. Со всеми. Это бесит! — выдох. Немного секунд, чтобы сделать глоток воздуха, — Ты… абсолютно везде. Невыносимая, не умеющая следить за собой. И ты… С тобой. Блять, с тобой я забываю о самых элементарных вещах. Ты просто везде. В поле моего зрения постоянно. И тебя трудно игнорировать. Невозможно ненавидеть. Потому что я. я… — Его голос окончательно сломался. Он съехал по стене, присев на корточки и спрятав лицо в коленях. Провались сквозь землю. Прямо сейчас.        Они сидят какой-то время в тишине. Бакуго старается перевести дыхание, Урарака ему в этом не мешает. Пытается быть тише, чтобы не усугублять. И, когда, Кач-чан все-таки поднимает голову, то чувствует ладони на лице. Теплые. Мягкие. Такие успокаивающие.       Смотреть ей в глаза было невыносимо и прекрасно одновременно. Особенно когда её губы коснулись его щеки — лёгкий, обжигающий поцелуй.       — ...И я тебя, — прошептала она так тихо, что он почти не расслышал, но понял всем существом.       Разум затуманило. Какое-то дикое, рвущееся наружу рычание застряло в горле. Он лишь прикоснулся пальцами к тому месту, где только что были её губы — кожа горела.        Урарака думает — хочется обнять его.        Бакуго действует — просто обнимает.