Гербарий

      На следующее утро Кристина проснулась рано. В груди у нее теснилось какое-то тревожное, сладкое чувство, заставившее ее беспокойно заворочаться в постели, пока сон не отступил совсем.       Вчерашний вечер казался вымышленным, ненастоящим. Неужели она и правда призналась в любви своему учителю? Неужели сама поцеловала его? Как стыдно. Боже, как же стыдно… Как волнительно!       Кристина накрылась тяжелым, пахнущим чистотой одеялом с головой, чтобы только спрятаться от смущения, затерзавшего ее бедное сердце. Она не могла и подумать, что все произойдет именно так, что любовь бывает такой… Кристина всегда смотрела на сверстниц и не понимала, как так выходит, что у них появляются ухажеры, поклонники, как двое людей вдруг решают быть вместе и любить друг друга. Думала, может быть все это не для нее, может она не способна любить.       И вот теперь это чувство настигло ее в полной мере, которая была ей отведена. Оно оглушило ее, сделало способной на всякие безрассудства. Иначе как можно назвать этот поцелуй?       Кристина зажмурилась, и перед внутренним взором снова возникло его лицо — растерянное, потрясённое, с широко распахнутыми глазами, в которых застыл целый океан муки и недоверия. Она вспомнила, как дрожали его руки, когда он касался её плеч. Вспомнила, как он замер, не дыша, после её поцелуя, словно не мог поверить, что это происходит на самом деле.       Сквозь неплотно задёрнутые тяжелые темно-синие шторы в комнату сочился бледный утренний свет. Он ложился на паркетный пол длинными, размытыми полосами, высвечивая мельчайшие пылинки, танцующие в воздухе. Кристина медленно села, спустив босые ноги на пол, и огляделась.       Когда они с Эриком вчера, наконец, поужинали, она была вымотана событиями вечера до крайности. Раздевалась кое-как, платье бросила на спинку кресла, туфли под него. Сидеть долго в одном белье не хотелось, было слишком зябко, поэтому Кристина нехотя поднялась, покачнулась — не стоило ей пить вина за ужином, голова теперь была легкой, а ноги словно налились свинцом.       Натянув платье, которое при свете дня вдруг показалось ей кокетливо-коротким, излишне открытым, она заметила у окна небольшой туалетный столик, которого в этой комнате прежде не было. В последний раз, когда Кристина тут ночевала, комната казалась поистине спартанской, ведь Эрику она была не нужна, гостей-то он не приглашал.       Изящный, на гнутых ножках, с овальным зеркалом в раме, украшенной резными лотосами, столик был завален разными предметами.       Кристина, движимая любопытством, подошла ближе.       На столике в центре красовался старинный серебряный подсвечник, в который были вставлены ароматные восковые свечи. Рядом лежала стопка книг, которую Кристина принялась разбирать кончиками пальцев, как если бы Эрик мог видеть ее сейчас и пожурить за ее любопытство. «Французская поэзия XX века», «Бретонские легенды» Франсуа-Мари Люзеля в дорогом переплете, томик Джейн Остин, разумеется, «Гордость и предубеждение», и несколько клавиров со старинной музыкой. Она узнала несколько мадригалов, которые Эрик порекомендовал ей взять в работу.       Несомненно, месье Деко приготовил для неё эту комнату. Он создал для неё маленькое убежище, уголок, где каждая вещь была выбрана с мыслью о ней, о её вкусах, её мечтах, её любви к музыке и старым сказкам.       Мысль эта отозвалась в груди тёплой, щемящей волной. Он был таким внимательным, таким чутким. Не зная наверняка, что она когда-нибудь ответит на его чувства, согласится с ними, он все равно сделал все, чтобы порадовать ее.       Кристине захотелось немедленно бежать к нему, застать его в гостиной, прижаться к его твердой костлявой груди и услышать, как бьется его сердце для нее одной. Но стоило ей только представить это, как краска смущения снова залила ее щеки.       Как она посмотрит ему в глаза? Как поздоровается? Что скажет? Вчера, в опьянении эмоциями, всё казалось простым и естественным, она действовала по наитию. Но теперь, при свете дня, она вдруг ощутила всю головокружительную, пугающую новизну их положения. Они больше не были учителем и ученицей. По крайней мере, были не только ими. И просто единомышленниками, просто друзьями называться отныне не могли.       Вообще, представить Эрика влюбленно-воркующим, мечтательно глядящим на нее, было невозможно, просто до смешного нелепо. Порой, она ловила на себе его тяжелый, внимательный, даже жадный взгляд, но это не было похоже на ромашковые наивные ухаживания ее сверстников. Вчера, в театре, во время антракта, Кристина обнаружила сколь велика и не обуздана его страсть. И ведь он сдерживал ее ради нее, держал себя в руках, был галантен и вежлив, хотя внутри у него бушевал целый ураган эмоций. Многие мужчины не считали нужным ущемлять себя, сдерживать свои порывы и желания, но Эрик был совсем другим.       Он был старше, опытнее и больше всех вокруг нуждался в любви и тепле. Всю жизнь он носил в себе невероятную громаду боли. Как он с ней жил, говорил, дышал, ел, творил? Как тянул это ярмо изо дня в день? Как остался способным надеяться, любить? Таких сломанных людей Кристина прежде не встречала, поэтому и предугадать не могла, как именно теперь выльется на нее вся нерастраченная, болезненная, отчаянная любовь Эрика, и как ей, молодой, неопытной девушке залечить все его раны. Это было тревожно, но Кристина ощущала в себе столько невероятной нежности и тепла по отношению к нему, что она почти не сомневалась в своих силах.       Она прошла к двери и замерла, прижав ладонь к прохладной лакированной поверхности. Откуда-то из глубины квартиры, приглушённое расстоянием и стенами, слышалось мерное, успокаивающее шипение кофемашины. Значит, Эрик уже встал.       Кристина снова вернулась к туалетному столику, придирчиво оглядела себя в отражении зеркала и осталась недовольна увиденным. У нее не было с собой расчески, а пользоваться той, что лежала в этой комнате тут же на столике, она постеснялась. Вдруг эта расческа не для нее оставлена? Умом она понимала, что это ее нелепое стеснение — всё глупость и блажь, конечно Эрик озаботился и купил для ее комфорта все эти вещи. Но какое-то внутреннее сопротивление не позволяло Кристине взять и с чистой совестью воспользоваться ими.       В прилегающей к гостевой комнате небольшой ванной, Кристина кое-как привела себя в порядок, освежилась, расчесала пальцами волосы и заплела их в привычную косу. Теперь чувствуя себя чуть менее помятой, Кристина ощутила в себе небольшой прилив решимости показаться Эрику на глаза.       Она пошла на звук кофе-машины, и не прогадала, Эрик крутился на кухне, занимаясь завтраком. Его узкая спина, плечи, затянутые в белоснежную, идеально выглаженную рубашку, напряглись, стоило Кристине сделать шаг на порог комнаты. Он волновался, при том, быть может, даже сильнее, чем она. Ею владела девичья робость первого чувства, невинность и радость романтической сладости, а им — вечный страх отвержения. — Доброе утро, — смущенно произнесла Кристина, замявшись в проходе. — Доброе, проходите, садитесь.       Эрик медленно обернулся, и указал на ее место за столом нарочито-небрежным жестом. В одной руке у него была лопатка, которой он шевелил омлет на сковороде, свободной рукой он ухватился за столешницу, вцепившись в нее, словно она была единственной его опорой.       Кристина, растерявшись из-за его напряжения, подчинилась. Она опустилась за стол, нервно огляделась, в поисках подходящей темы для разговора. — Вы сейчас в университет? — Увы, придется, как бы сильно мне ни хотелось остаться в вашем обществе. После сессии такое чудовищное количество должников… — он тяжело вздохнул. — Понять не могу, почему нельзя сдать все сразу. Нет, этим мазохистам нужно морочить мне голову до последнего, а потом ходить по десять раз на пересдачу. И в деканате такие же олухи, в такое нервное время вся документация в чудовищном беспорядке. Давно нужно было разогнать всю эту свору идиотов, может тогда бы наконец в стенах храма науки настал бы порядок. — Может быть, если бы вы были чуточку снисходительнее к студентам, у вас не было бы столько должников? — осторожно спросила Кристина, глядя на Эрика такими невинными глазами, что он не сдержавшись, фыркнул. — Вот еще. Если не я, то бедные дети выйдут в мир совсем неподготовленными. Мало того, что на рынке все меньше и меньше толковых специалистов, взять хоть этого вашего любимого Филиппа, — Деко презрительно скривился, — так еще и сами бестолковые детишки, выйдя из надежных стен университета, окажутся глубоко шокированными тем, что во взрослой жизни они, о боже, какой сюрприз, никому не нужны. Это я униженно прошу их подготовить что-то, сделать несчастный проект, сдать его вовремя, а там никто бегать за ними не будет, и ждать их тоже. Им придется с высунутыми языками скакать по городу, от заказчика к заказчику и умолять выбрать специалистом именно их, а потом еще и доказать, что выбор не напрасен. Вас это, кстати, тоже касается.       Деко выключил плиту и принялся раскладывать омлет по тарелкам с каким-то особым ожесточением, словно омлет был повинен во всех бедах несправедливого мира. — Вы должны участвовать во всех подвернувшихся конкурсах, выступать на вечерах, концертах, праздниках, ходить на всевозможные прослушивания, а не ждать, когда свет вашего дарования вдруг долетит до, скажем, администрации Консерватории или Оперы. Я могу руководить вами, отправлять вас на все эти мероприятия, но вы должны со своей стороны преодолевать свой страх сцены, должны гореть этим, а не прятаться за мою спину. Мне, конечно, лестно… — Я это знаю, — тихо отозвалась Кристина, несколько ошарашенная такой отповедью.       А чего, собственно, она ожидала? Романтических откровений? Что месье Деко подсядет к ней и будет, томно глядя ей в глаза, держать за руку и шептать какие-нибудь глупости? О нет, это было не в его характере. И все же… Неужели им было нечего сказать друг другу, неужели их взаимное чувство было так просто, что не требовало ни разговоров, ни ласки?       Какое-то смутное, болезненное ощущение, напоминающее разочарование, сжало сердце Кристины, и она, поерзав на стуле, перевела взгляд на окно, за которым занимался новый парижский день, отмеченный скупым белесым светом. На противоположной стороне улицы парковался ярко синий автомобиль, спешили на работу люди — грустные, сонные, улыбчивые, у каждого была своя история, свои радости и горести, каждый проводил это утро как-то по-особенному, не так, как другие.       Утро у Кристины тоже было «особенным», если можно так охарактеризовать то, что она собиралась завтракать со своим преподавателем, с которым ее теперь, о судьба, связывают любовные отношения, если только месье Деко не передумал. С ним ничего нельзя было знать наверняка, учитывая стремительность перемен в его настроениях. Вот стоило им разойтись на ночь после объяснения в любви, после задушевного разговора… Ведь перед тем, как отправить ее спать, он и руку ей поцеловал. А сейчас что? Все забыто.       Кристина смотрела на людей за окном и никак не могла осознать, осмыслить, что она действительно любит этого человека, любит не как друга, не как учителя, а как мужчину. Это было так странно, так необычно. Ситуация, обстоятельства, ее мысли, чувства, все его поступки, слова — все казалось каким-то чудным сном, от которого она никак не могла проснуться.       Должно быть, что-то в лице Кристины переменилось, отразило ее настроение и внутреннюю муку, потому что Эрик быстро заговорил, хриплым голосом: — Вы простите меня. Я всю ночь не спал, думал о… О вас, о том, что вы вчера сказали.       Кристина взглянула на застывшего Эрика, и встретившись взглядом с его золотистыми, испуганными глазами, почувствовала, как вся ее сущность сжимается от острого прилива нежности к нему. Он ведь ничего не знал о любви, об отношениях, кроме того, что видел со стороны или, возможно, со страниц книг, с экранов телевидения. Не удивительно, что он не знал, как вести себя.       Кристина хотела что-то ответить, но какой-то проклятый спазм завладел ее горлом, она потеряла способность говорить так же, как потеряла способность здраво мыслить. — Вы не передумали? Проснувшись утром, не пересмотрели свои чувства? Вчера вы могли поддаться усталости, впечатлению вечера… Могли уговорить себя, в конце концов, вы добрая, сострадательная девушка. Я не смел настаивать и переубеждать вас, вы так сердились. Но сейчас я бы хотел узнать, хотел бы, чтобы вы сказали мне, избавили меня от этой муки — любите ли вы меня по-настоящему?       Было видно, как Эрик изо всех сил старается придать себе напыщенный, величественный вид, за которым он обычно скрывал все свои чувства. Но голос, всегда послушный своему хозяину, предал его, и выпустил на волю всю потаенную мольбу, все отчаяние и страх, которые Деко так старательно маскировал. Он боялся услышать отказ, боялся, что после внезапного счастья, на него обрушится очередное страдание.       Кристина нежно улыбнулась ему и покачала головой. — Я люблю вас, не сомневайтесь пожалуйста.       Эти простые слова стали для Деко целебным бальзамом на все застарелые раны, что он носил в себе. Его вечная неприкаянность, горечь, безысходность вспыхнули такой сладкой, томительной болью, что ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы удержаться на ногах. Много раз он пытался представить себе, как Кристина произносит нечто подобное вчерашнему признанию, сегодняшнему подтверждению, но ни одна фантазия не вызывала в Эрике столько восторга, столько чистейшего счастья. Явь была прекраснее всех миражей его воображения. Он быстро-быстро заморгал, ощутив, сколь невыносимо становится сдерживать ком в горле, грозящий прорваться новым потоком слез, которые он стыдился показывать перед Кристиной. И без того она видела его плачущим слишком много раз. — Вы не пожалеете, — пробормотал он, — обещаю вам, вы не пожалеете о своем выборе. Вы будете самой великой певицей, и самой счастливой женщиной. Я не достоин вас, не достоин даже смотреть на вас, но вы сами решили… Вы могли выбрать кого угодно, могли полюбить молодого и красивого мужчину, но вы сказали, что любите меня, и вы приходили сюда ко мне, проводили со мной столько времени, вы сделали ваш выбор, и теперь я никогда не отпущу вас. Понимаете, вы это, Кристина?       Кристина ответила ему взглядом, исполненным глубокого доверия и нежности, и Эрик, не сдерживая себя больше, обогнул стол, и подобрался к ней вплотную, как паук подбирается к добыче. Она взволнованно замерла перед ним, доверчивая и покорная, такая бесконечно-нежная и недостижимо притягательная, что у Деко мучительно сжалось сердце. Он смотрел на нее и все никак не мог поверить, что все это происходит с ним, что эта прелестная девушка, этот ангел, любит его. Знает, что скрывается под слоями грима, париком, знает его мерзкий неуживчивый характер, и все равно любит, а вчера — сама поцеловала его. Как это сладко, как невыносимо. Может ли в жизни быть большее счастье, чем быть любимым таким небесным созданием?       Он медленно поднял дрожащую руку, протянул к ее лицу и коснулся кончиками длинных холодных пальцев ее нежной щеки, в этом прикосновении было столько трепета, столько благоговения, что даже Кристине, казалось, не под силу выдержать этого. Она медленно прикрыла глаза, поддавшись его ласке. — Моя Кристина, моя любовь. Я никогда не был счастлив, а сейчас у меня есть все счастье мира… Я никогда не думал, что услышу то, что вы сказали мне. Таких слов не говорят таким, как я. Любовь — это мечта, это сказка, доступная другим, и всегда недоступная отщепенцам и изгоям вроде меня. Но вы… Вы сделали невозможное. Что вы за чудо, Кристина Даэ?       Ему так хотелось поцеловать ее, прижать к себе в упоительном поцелуе, и не отпускать никогда больше, показать ей, насколько сильна и безудержна его любовь, но все свои порывы он был вынужден сковывать железной волей, он не мог отпустить своих демонов на волю. Эрик чувствовал, что, если позволит себе с Кристиной лишнего, испугает ее и посеет горькое зерно в их дивном умиротворении. Она не должна бояться его, не должна думать, что он чудовище, что он такой же, как все это ненасытное мужичье вокруг, которое он так презирал. Он выше всего этого.       Когда Эрик отстранился, так и не посмев поцеловать ее, Кристина распахнула глаза, и в них отразилось удивление, вопрос, на который Деко дать ответа не мог. Как ему объяснить ей, что его проклятое, никогда не знавшее ни капли нежности тело, подчиняясь безумной, неукротимой любви, жаждет далеко не только невинных поцелуев. Он мечтал о любви, о тепле, внимании, хотя бы о крупице нежности, а когда все это у него появилось, он как последняя неблагодарная скотина, не может сдержать жажды большего. Эти мысли и жгли его, и кололи. Они возникали и прежде, но тогда их было легко унять и запретить себе, поскольку ожидание отвержения, новой боли, заставляли Эрика держать ухо востро. А теперь его не сдерживало ничто, кроме его собственного стыда. Ему казалось, что его прикосновения, сколь выверенными и безукоризненно вежливыми они ни были, могут осквернить и оскорбить Кристину, потому что все одно за ними скрывается его страсть, которая вызывала в нем неизменное отвращение к себе и своей сущности.       Он не верил в Бога, но верила она, и Эрику казалось, что за одну только греховную мысль, за один сладкий поцелуй, на его безобразную голову обрушится небесная кара. Кристина должна прежде стать его женой, соединить свою судьбу с его навеки, довериться ему, принять его в свою жизнь и тогда, только тогда у них будет право друг на друга. Тогда он сможет обнимать и целовать ее, не оглядываясь на стыд и страх, потому что будет знать, что она не против, что она сама хочет этого, что она принимает его со всем его уродством — телесным и душевным.       Одна только мысль о том, что Кристина могла бы стать его женой, наполняла Эрика сладостной, почти болезненной истомой. Другие мужчины шутили, что брак — это каторга и вечная мука, но для Эрика брак стал бы вечным блаженством, вечной любовью, которую он так исступленно ждал всю жизнь. Кристина была чиста, как ангел, и он любил её, уважал её веру и её представления о браке. — Я сделала что-то не так? — робкий вопрос Кристины разорвал воцарившуюся тишину.       Она с напряжением вгляделась в лицо Эрика, ставшее в миг непроницаемой маской.       Всего секунду назад он был так открыт перед ней, так нежен. В его глазах горел такой восторг и такое счастье, что казалось, за ними можно разглядеть всю его большую, израненную, изголодавшуюся по теплу душу, способную объять любовью весь мир, если бы только этот мир был добрее. Но месье Деко снова закрылся, снова спрятался в свой безопасный футляр, куда никому из живущих не было доступа, и Кристина спохватилась — не ее ли это вина? Не проскользнуло ли в ее лице, взгляде, жесте, чего-нибудь такого, что могло бы испугать, оттолкнуть ее вечно осторожного учителя? — Начинайте ваш завтрак, а то все остынет. — Когда мы с вами снова увидимся? — снова спросила она, придвигаясь к столу.       Вопрос прозвучал встревоженно, испуганно. Ее нежное чувство боялось, что все оборвется, не успев толком начаться.       Эрик резко выпрямился, вытянувшись во весь свой непомерный рост. Лицо его снова приняло строгое, чуть насмешливое выражение. — А когда бы вам этого хотелось? — довольно протянул он, и губы его растянулись в коварной, кошачьей улыбке.       Кристина мгновенно залилась румянцем, хорошо поняв, что Эрик специально пытается ее смутить. — Вы же знаете, я всегда готова… — Ну что ж, раз «всегда», буду счастлив, если вы сегодня дождетесь меня здесь, и вечером мы как следует позанимаемся. Мы много занятий пропустили, а на тех, что состоялись, вы халтурили, придется нагонять. И не смотрите на меня так, вы прекрасно знаете, что я прав. Нам придется поднажать, если вы хотите поступить в следующем году. — Хорошо, конечно, я готова заниматься, но я бы все-таки хотела съездить домой, мне нужно переодеться, — Кристина тут же пожалела о своих словах, потому что взгляд месье Деко пробежался по ее фигурке, облаченной в черное узенькое платье. — Вы бы могли привезти сюда некоторые ваши вещи, — осторожно заметил Деко, возвращаясь на свое место за столом — напротив Кристины, — после предыдущей вашей ночевки, я обустроил для вас гостевую спальню, прикупил кое-каких вещей… Тех, что могут понадобиться барышне, чтобы вы чувствовали себя комфортно. — Спасибо вам, я заметила, как красиво вы все сделали, — отозвалась она, улыбаясь ему кротко и нежно. — Если нравится, обживайтесь, это ваша комната теперь, можете оставаться там, когда захочется.       Прежде, чем Кристина успела осознать свои противоречивые, волнительные чувства по этому поводу, Эрик порылся в карманах брюк и достал оттуда ключи, соединенные деревянным брелком в виде ромашки. — Я сделал для вас дубликат ключей от этой квартиры, чтобы вы всегда могли войти сюда, не зависимо от того, дома я или нет. Здесь вы найдете кров и поддержку, помните пожалуйста об этом и не стесняйтесь.       Произнося эти слова, явно подготовленные, выверенные, Эрик смущался сам. Если бы не слой грима, Кристина точно заметила бы как порозовели его уродливые щеки. Он боялся, что она не примет ключи, что скажет своим неизменно-вежливым голоском, что ей приятна его забота, но он слишком торопится, ей не нужно личное пространство в его доме.       Но Кристина снова не оправдала его страхов, она протянула руку к ключам и придвинула их к своей тарелке. — Благодарю! Вы и брелок к ним подобрали… — Обещайте, — прервал ее Эрик резко, — обещайте, что воспользуетесь ключами и приедете, если будет нужда. Не дай Боже, конечно, но все-таки. Зная вас и вашу любовь к неприятностям, обещайте. — Обещаю. — И что вы не станете терпеть до последнего, ждать, пока… — Обещаю, — нетерпеливо отозвалась Кристина. — Вы можете так не беспокоиться, все будет хорошо. Пока я с вами, все хорошо. — Вы всегда будете со мной.       Последняя фраза была произнесена таким безапелляционным, торжественным тоном, что Кристина невольно улыбнулась. Эрик же ничуть не смутился, напротив, горделиво расправил плечи и придвинулся к себе тарелку с завтраком.       После завтрака месье Деко отправился в университет, предоставив Кристину самой себе. Она поехала домой, немного опасаясь встречи с мадам Валериус, но с мамой так и не пересеклась — та, как всегда, уехала по работе до самого вечера. Кристина посчитала это дурным знаком, уж очень давно они не виделись, общались только короткими сообщениями в мессенджере. Это было похоже на Аделаиду Валериус, с ее вечной работой, но с образом кроткой домоседки Кристины это совсем не вязалось. Раньше она всегда была дома, и когда мама возвращалась поздним вечером, Кристина уже лежала в своей кроватке и смотрела в наушниках запись какой-нибудь оперной постановки, либо корпела над ненавистными домашними заданиями. А теперь она все свое время проводила вне дома, с Эриком, прикрывалась подругами, которые тоже были не в курсе ее местонахождения. Она даже начала прогуливать университет время от времени, если им с месье Деко случалось засидеться за полночь, не уследив за временем в пылу разгоревшейся беседы.       Итак, все эти отлучки из дома, ночевки, поздние возвращения накаляли обстановку. Вопросом времени было то, когда мадам Валериус заподозрит что-то неладное. Сможет ли Кристина, глядя ей в лицо, солгать, чтобы защитить себя и что важнее, защитить месье Деко?       Стараясь не думать о неприятном, Кристина поспешно отбросила эту противную мысль, решив вернуться к ней позже, например, вечером, в присутствии Эрика. Он умеет успокаивать ее тревогу, он знает нужные слова и всегда может придумать что-нибудь. С ним она почти перестала чувствовать боль и треклятое беспокойство, которые были ее верными спутниками с момента смерти отца. Месье Деко, несмотря на свою колючесть и язвительность, был как теплые, родные объятия, в которых она находила убежище от всех невзгод.       Откопав в шкафу пару симпатичных домашних платьев, в которых было не стыдно и не смутительно показаться в квартире Эрика, Кристина собрала кое-что из гигиенических принадлежностей. Затем она переоделась в джинсы и полосатый джемпер. Сборы помогли ей успокоиться, и она даже сумела мысленно распланировать ближайшие дни: несколько уроков с Эриком, появление дома в присутствии мамы, чтобы та увидела, что ее дочь в порядке…       Возвращалась в квартиру Эрика Кристина торопливо, желая поскорее снова почувствовать себя в безопасности его дома, снова ощутить этот волнительный трепет в присутствии месье Деко. Поднимаясь по лестнице парадной, она бросила мимолетный взгляд в окно. Вечерело, большой город жил своей насыщенной, шумной и яркой жизнью. Мерцали огни светофоров, вывески магазинов, пекарен. Через улицу парковались яркие машины — оранжевая, белая и синяя.       Эрик скорее всего еще не приехал. От этой мысли сделалось грустно. Кристине не терпелось погрузиться в невероятную, головокружительную атмосферу общего творчества. Ей хотелось поскорее узнать, каково будет брать уроки пения не просто у строгого учителя, а у любимого человека. Хотелось, чтобы он снова посмотрел на нее своим пристальным взглядом, чтобы он говорил… Говорил, говорил, а она слушала его чудесный голос, то ласкающий, то грозящий.       Чуть позже, этим же вечером Кристина с каким-то особым садизмом вспоминала эти свои грезы и занималась самобичеванием. Голос, которым она так грезила, вообще не поддавался ни любви, ни романтике, а распекал и выговаривал как обычно. Объясняя свою чрезмерную придирчивость тем, что теперь нужно готовиться к поступлению во сто крат активнее. — Это что? — взвился Деко, когда Кристина, стушевавшись под его взглядом, слетела с верхних нот. — Я правильно сейчас услышал, это была фальшивая нота, мадемуазель? — Нет, — пискнула Кристина смущенно. — Значит, я вру? — Просто вам показалось… Давайте лучше сначала с того же места. — Показалось, значит? — Эрик бросил на свою подопечную тяжелый, оценивающий взгляд. — Ну-ну, давайте снова, посмотрим, что там за нота мне мерещится.       Кристина повторилась, и как на грех, споткнулась ровно на том же месте, что и в прошлый раз. И все от того, что Эрик неотрывно смотрел на нее, пока его длинные пальцы, словно живя отдельную жизнь, бегали по клавишам инструмента. — Однако, — протянул он, мрачно улыбнувшись, и улыбка эта не сулила ничего хорошего, — сегодня вечер у меня явно не задался, мадемуазель. Вообразите, опять мерещится!       С тяжелым скрипом отъехала от фортепьяно его табуретка. Кристина поежилась, увидев, что месье Деко направился прямо к ней. Он замер в шаге от нее и опустив одну ладонь ей на живот, второй схватил ее за плечо. — Пойте а капелла, — приказал Эрик, глядя куда-то поверх головы Кристины. — Пойте же, я хочу понять в чем дело, почему у вас такой разительный откат в сравнении даже с прошлым месяцем. Верхов вы опять боитесь, снова вылетает медиум, который мы так долго и старательно ставили.       Деваться было некуда, отпираться бессмысленно — станет только хуже, Эрик начнет раздражаться, поэтому превозмогая смущение и стыд, Кристина запела, стараясь не позабыть от волнения мелодию.       Тяжелая ледяная рука, лежащая на ее плече, принуждала Кристину стоять на месте, оказывать сопротивление второй руке, которая с силой давила на диафрагму. Тяжело и неприятно давались ей такие экзекуции, однако с ними все непременно начинало получаться. То ли страх так действовал, то ли в самом деле Эрик заставлял ее организм работать. Новая попытка пропеть трудный пассаж оказалась удачной. — Как я и предполагал, вы ужасно дышите. Зачем вам столько воздуха на середине? Здесь звук должен быть максимально близко, в передних зубах, зачем вы пытаетесь отправить его куда-то в космос, ума не приложу, — тяжело вздохнул Деко, отпуская наконец Кристину. — Давайте сначала и без ошибок, а капелла. Нам нужно подготовить материал к вступительным испытаниям, вы должны звучать достойно.       Кристина покорно подчинилась, постаравшись отбросить огорчение из-за маленькой неудачи. На сей раз голос, ведомый рукой опытного мастера, окреп, зазвучал хрустальной чистотой, прозрачностью, которая была отпущена Кристине природой сполна. Даже средние ноты, трудные, часто выпадающие у нее, окрасились ее теплым тембром.       Эрик не прерывал ее, не делал никаких знаков петь выше, ниже, замедлиться или ускориться, предоставив ученице справляться самой. Кристину беспокоило его молчание, она никак не могла понять, доволен он ей и поэтому молчит, или напротив — считает настолько бестолковой сегодня, что не видит смысла вмешиваться. Его мрачная фигура, напоминавшая надгробное изваяние, не выражала ничего определенного. Поэтому когда Кристина замолчала, закончив вальс на радостной, приподнятой ноте, и Деко выразил одобрение, Даэ заулыбалась, довольная собой. Похвала Эрика, скупая и редкая, значила больше любых восторгов. — Вы бы всегда так улыбались, — добавил он будто бы застенчиво, стоя у инструмента и собирая ноты в стопку. — Улыбка вам очень идет, к тому же, голос звучит нежнее, если вы поете с улыбкой.       Кристина не нашлась, что ответить. Сердце ее зашлось в бешеном ритме, взволнованное его словами. Она сложила ладони у груди, будто желая успокоить себя, не дать сердцу выскочить, и отвернулась к портретам и афишам, висевшим на стене, будто бы впервые увидела их. — Что же вы, мадемуазель? Неужели смущаетесь? Мы с вами больше полугода знакомы, занимаемся, а вы все так же робеете…       Эрик подошел к Кристине со спины — чего она так боялась, и с таким трепетом ждала. Ему, очевидно, доставляло удовольствие заставлять ее краснеть. — Но сейчас все по-другому… — пробормотала она сдавленно, потому что руки Эрика легли ей на плечи. — Я тоже это ощущаю. Не знаю, как вести себя с тобой, — признался он, медленно поворачивая ее к себе, — все выходит как-то неловко. Я не знаю, как у других, и не знаю, стоит ли пытаться подражать другим. Но я люблю тебя.       В его глазах было столько нежности, столько обреченной покорности, так не вяжущихся с характером Эрика, с его нелюдимым, мятежным сердцем, с образом строгого властного учителя, который всего пять минут назад отчитывал ее, что Кристина потянулась в его объятия, желая ощутить этот мощный поток тепла и любви, впитать его в себя, насколько это только было возможно. Крепкие жилистые руки Эрика тут же приняли ее, обхватили и принялись жадно поглаживать по спине, по талии, плечам. Ему тоже хотелось насытиться нежностью и уютом, которые в его картине мира означали означали Кристину. — Какое счастье, что ты моя, что ты выбрала меня… — прошептал он, прижавшись щекой к ее макушке. В его голосе была вся нежность мира, все счастье, о котором он мечтал.       Если бы не положение стоя, Кристина бы точно задремала в его теплых объятиях, так хорошо и безопасно ей было, так утомилась она разъездами по городу и этим занятием. — Останься и сегодня, — словно вторя ее мыслям, попросил Эрик. — Ты же привезла вещи? Твоя комната в твоем распоряжении.       Предложение звучало очень соблазнительно, и не было в этот момент ничего, чего Кристине хотелось бы сильнее, тем более что Эрик нарочно говорил с ней своим вкрадчивым, обволакивающим голосом. Не уезжать, не сеять расстояние между ними, спать под одной крышей, чтобы вместе встретить утро и сесть вместе завтракать… Будет ли когда-нибудь время, когда они станут так близки, что все на свете будет у них «вместе»? Будет ли время, когда эти длинные руки будут касаться ее так, как не смеют касаться сейчас?       Последняя мысль пришла как-то сама собой, Кристина не ждала ее и не звала, просто почему-то вдруг в воображении возник образ, и она смущенно уткнулась носом в грудь Эрика, пытаясь избавиться от навязчивой, прилипчивой картинки. Ведь рано или поздно это должно случиться… Когда-нибудь это будет. — Останешься? — спросил голос Эрика где-то над ее ухом, и Кристина, вся сжавшись, кивнула. — Я очень рад. В последнее время мне совсем невыносимо оставаться здесь в одиночестве… Так тоскливо и пусто, сразу вспоминается время, когда я еще не знал тебя и впереди не было никакой надежды на жизнь.       Кристина зашевелилась в его руках и высвободив нос, назидательным тоном проговорила: — Ну что вы, Эрик, не говорите так. Жизнь — это самое главное, что у нас есть. — Нет, без любви жизни нет, Кристина, — с горечью заметил он. — Поверьте мне, я знаю о чем говорю.       Он спустил ладони с ее плеч вниз, вдоль предплечий, нежно огладив их, затем коснулся тоненьких запястий, чуть сжал их, затем поднял выше и склонился сам, чтобы поцеловать.       Кристина вздрогнула, ощутив прикосновение его сухих губ. — Пойдемте в гостиную, будем ужинать. — Может… — Кристине неожиданно пришла в голову идея, целиком охватившая ее. — Может поднимемся сперва на крышу?       Ей хотелось романтического приключения, пусть и небольшого, хотелось совершить что-нибудь эдакое, что-нибудь безумное. Но подражая манере Эрика ворчать, она не призналась в этом, и вместо этого заявила: — Вы все окна в доме позакрывали, так душно, хочется развеяться.       Секунду Эрик сканировал ее серьезное личико, а затем хрипло рассмеялся. — Кристина, у вас уже начали проявляться замашки примадонны. Неужто это я так плохо на вас влияю?       Она в ответ лишь одарила его кокетливой улыбкой, от которой Эрика прошибла волна дрожи.       Они поднялись на крышу тем же путем, что и в первый раз пару месяцев назад. Заминка случилась только единожды, прямо перед входом на крышу, когда Деко обернулся и заметил, что Кристина не взяла пальто. — Вы что, не помните, как там холодно? Хотите заболеть? — он выразительно вскинул бровь.       Голос его звучал спокойно, сдержанно, но выражение лица отчетливо давало понять провинившейся, что у нее есть лишь мгновение, чтобы исправиться. Кристина использовала его мудро, и сбегала за одеждой. — Так-то лучше, — проворчал Эрик, когда она вернулась. Он забрал у нее пальто и сам надел на нее, застегнув на все пуговицы. — А шарф? Где шарф? — вопросил он с драматичной ноткой, обнаружив, что ворот пальто совсем не закрывает горло. — Кристина! Вы сейчас доведете старика до инфаркта.       Спускаться в квартиру еще раз он ее не отправил, просто стянул свой шарф с себя и как следует замотал им Кристину. Донельзя довольный собой, он потянул ее на крышу.       Париж, открывшийся им, от чего-то казался теперь прекраснее, чем в первый раз. Быть может потому, что в этот раз обоих грело нежное, глубокое чувство, общая тайна, надежно укрытая от всего мира. Кристина, глядя на светящиеся улочки, подумала вдруг, впервые с момента начала их уроков, что вообще-то ей нравится скрываться от всех, нравится, что никто не знает о том, какое сокровище она носит в себе, никто не может знать об их с Эриком любви, о музыке, которая соединила их. — Что за красота! — сказала она, вся сияя от удовольствия.       Кристина бесстрашно прошла к перилам, Деко проводил ее задумчивым, ласковым взглядом. Ему не верилось, что все, что происходит сейчас — взаправду: всё их общение, все их объятия, нежности, прикосновения, пусть и сдержанные, целомудренные. Его любовь, его Кристина сама, по своему желанию обнимает его, дарит ему все, чего он так долго был лишен. — Чем же вас так привлекает эта крыша? — самым любезным тоном осведомился он, подбираясь к Кристине сзади. — По мне так ничего особенного, вон строительный мусор кругом. — Вы, наверное, шутите надо мной или опять вредничаете, — улыбнулась Кристина, немного повернув к нему голову. — Ни за что не поверю, что вы обращаете внимание на такие мелочи как мусор и не видите главное, например, этот чудесный вид на город.       Вид на город… На кой черт ему этот вид, когда рядом с ним стоит самое прелестное и самое удивительное создание на свете? Эрик даже не взглянул туда, куда показала Кристина, вместо этого он притянул ее к своей груди и сжал в своих объятиях с такой силой, что Кристина пискнула от неожиданности и неудобства. — Простите меня, простите ради Бога, — прошептал Эрик, не испытывая при этом ни капли раскаяния.       Кристина уютно устроилась в объятиях Эрика, откинув голову ему на грудь и снова взглянула на Париж. Сердце ее стучало так громко, что стало заглушать звуки вечернего города. — Еще, это навевает мне воспоминания из детства. Когда я была маленькой, на лето мы уезжали в Перрос, и там мы с Раулем устраивали пикники на чердаке дома, где мы жили. Там было пыльно, много пауков, и выход на крышу был довольно опасным, но нам нравилось. Там было наше царство, в которое никто не мог вторгнуться. Мне особенно нравилось там в грозу, когда небо чернело, набиралось влагой. Мы открывали дверь на крышу и устраивались на пороге, чтобы нас не замочило. Вообразите, как это красиво — гроза над морем… Я ничего подобного не видела в жизни. А вечером, когда мы спускались ужинать, отец играл на скрипке, пока за Раулем не приходил Филипп. — Вы тоскуете? — осторожно спросил Эрик, затолкав поднявшуюся в нем ревность и горечь куда подальше. — Немного, — призналась Кристина, — сейчас мир уже не кажется таким же волшебным, краски у него не те. Я бы очень хотела снова увидеть море, как тогда, в грозу, услышать папину скрипку, снова смотреть семейные фото-альбомы, есть сладости с какао и слушать сказки, — она прервалась, ощутив, как к горлу подступают слезы. — Не будем об этом, не хочу сейчас меланхолию разводить. Давайте лучше помечтаем. Например, о лете, о пикнике, который можно тут устроить… — Все что угодно, Кристина. Я сделаю для вас все, и пикник, и лето, и…       Эрик вдруг замер, и Кристина явственно ощутила, как он напрягся и весь вытянулся, словно приготовился к прыжку. Она заозиралась по сторонам, но не увидела никого и ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. — Что случилось? — осторожно спросила она, запрокинув голову и заглянув ему в лицо.             Сердце сжалось от нехорошего предчувствия, во рту пересохло. — О, ничего такого из-за чего вам стоило бы беспокоиться, моя дорогая. Взгляните вон на ту синюю машину, — рука Эрика взметнулась вперед и длинные пальцы указали на какую-то едва различимую ярко-синюю точку внизу, которую Кристина без очков не могла толком разглядеть. — Этой машины прежде здесь никогда не бывало. Согласен, аргумент так себе — это может быть новая машина любого из жильцов соседнего дома, а может быть и новый жилец, недавно переехавший сюда. Однако, я наблюдаю за ней уже неделю: она приезжает ровно к тому часу, когда вы заходите ко мне, и уезжает, когда вы выходите и направляетесь домой. Стоит вам остаться у меня на ночь, и о чудо, машина тоже стоит всю ночь. Просто поразительная аккуратность и пунктуальность. Эта же машина стояла у театра, когда мы с вами были на нашем свидании, я сверил номера, они были теми же. Ошеломляющая недальновидность. Я всегда подозревал, что Филипп де Шаньи — глупец, но не думал, что он такой невообразимый идиот. Нанял себе в детективы самого последнего олуха, который из всех машин выбирает не белую, не серую, не черную, а цветную, приметную, да еще и вести слежку скрытно не умеет. Пару раз я видел как эта же машина мелькала где-то в районе нашего университета… Впрочем, — голос Деко неожиданно потеплел, — это даже к лучшему. Есть у меня одна мысль на этот счет. — Какая? — не своим от ужаса голосом прошептала Кристина. — Не ли хотите прокатиться в Перрос в ближайшие выходные?