Гербарий

      Кристина не спала почти всю ночь. Под утро, когда за окном начало сереть, она ненадолго провалилась в тревожную дремоту, полную жутких лиц и невнятных угроз, но очень скоро проснулась от гадкого липкого чувства беспокойства, которое со вчера сжимало ее сердце. Кристина перевернулась на бок, сжала подушку.       Филипп что-то смекнул, это было понятно по его лицу, по тону, которым он с ней говорил. Если он решит вмешаться, а он обязательно решит, ведь это же Филипп, под угрозой будет все, что было ей так дорого: музыка и Эрик… Он отнимет у нее все, ради чего она поднимается каждый день, ради чего заставляет себя ходить в ненавистный университет, терпеть нравоучения матери о важности «востребованной» профессии. Неужели нет способа как-то сгладить всю эту скользкую ситуацию? — Боже, — простонала Кристина.       Страх смешивался с прохладой утра, и она мелко дрожала, сжавшись под одеялом в комочек.       Но не только Филипп занимал мысли Кристины. Гораздо прочнее там обосновался Эрик, и то, что ее ждет в самое ближайшее время, ведь вечером ей предстоит ехать к нему на урок, который, она была уверена, не состоится. В последнее время у них вообще часто пропадали уроки из-за долгих бесед и внезапно возникшего общего досуга — то Эрик находил кино, которое, по его мнению, могло ей понравится, то он просто усаживал ее подле себя на кухне и говорил, говорил, говорил, а она слушала, как зачарованная.       И сегодняшний вечер мог не быть исключением, ведь был такой повод устроить грандиозную сцену! И поскольку Эрик не устроил ей скандал вчера по телефону, не трудно догадаться, что именно ждет ее нынешним вечером. Он будет отчитывать ее, распекать, заставит краснеть и прятать глаза — все, как всегда, но только с той разницей, что теперь она и правда виновата. По собственному легкомыслию так глупо подставить их обоих… Из-за нее теперь у них большие неприятности, а ведь казалось, что счастливая спокойная жизнь — вот она, маячит перед носом.       Кристина села на кровати, провела рукой по спутанным волосам. Сердце колотилось как сумасшедшее, ладони вспотели как перед ответом на экзамене. Ей было странно, почти стыдно признаться себе в том, что она хотела увидеть гнев Эрика. Может быть она ненормальная? Помешалась от страха и постоянной тревоги, ведь так бывает… Она с мрачным волнением предвкушала вечер, сцену, которую он скорее всего ей закатит. О, а сцена, разумеется, выйдет что надо. Эрик разгневается, будет метать гром и молнии, нарезать гостиную шагами и, уж конечно, пригвоздит ее к полу взглядом, и его голос заставит ее забыть обо всем на свете, даст ей почувствовать, какая она крохотная и беззащитная в сравнении с ним.       Испугавшись собственных глупых мыслей, таких странных и таких чуждых ее нежной душе, Кристина спешно поднялась, сунула ноги в тапочки и накинула на плечи мягкий халат. Тепло тут же разлилось по ее телу одним большим, мощным потоком. Ей хотелось поскорее чем-нибудь себя занять, чтобы не думать.       Мама уже ушла по своим делам — на кухне одиноко остывала недопитая чашка кофе. Кристина опустила кружку в раковину, и принялась накрывать себе завтрак: разогрела то, что не съела вчера за ужином, заварила сладкий чай.       День тянулся невыносимо медленно. Поставив на ноутбуке меблировочную музыку Сати, Кристина, нетерпеливо дожидаясь вечера, успела прибраться в комнате, сходить в душ, и начать читать, по рекомендации Эрика, «Человека, вернувшегося издалека» Леру. Она все оттягивала момент, до последнего не желая садиться за чертежи, но вот на экране отразилась страшная цифра — два часа пополудни, и сесть за работу все-таки пришлось. В шесть она наконец вышла из дому, неся с собой свои корявые, бестолковые чертежи, которые становились все хуже и хуже из-за ее дерганного настроения. И Эрик наверняка захочет взглянуть на них, не упустит случая укусить ее за безалаберное отношение к его предмету.       В метро было людно, так что Кристина едва втиснулась в вагон со своим рюкзаком. Прижимая его к груди, как щит, она смотрела на свое отражение в темном стекле. Она себя с трудом узнавала — прежде такая забитая, застенчивая, робкая, она рискнула пойти на обман ради исполнения своих мечт. Теперь ей казалось, что во всем ее образе заметны перемены. Взгляд стал увереннее, плечи распрямились, на лице появилось оживленное, экзальтированное выражение. И если в начале их с Эриком занятий она еще позволяла себе сомневаться в принятом ею решении, то сейчас она бы ни за что не позволила себе отступить ни перед чем.       Когда Кристина поднялась из метро, уже зажглись фонари. Небо заволокло тучами, и Париж стал неприветливым и чужим. В желтом свете блестел мокрый асфальт, ветер гнал по тротуару обрывки газет и какой-то мусор, вылетевший из урн, толпы прохожих, спешащих поскорее домой, казались безликими движущимися пятнами. Кристина поежилась, запахнула пальто плотнее и перебежала через дорогу, к той стороне, где начиналась вереница тёмных улиц.       Она шла быстро, втянув голову в плечи, и думала о том, что хочет добраться до дома Эрика живой и невредимой. Обычно она приезжала к нему сразу после пар, а если и приходилось ехать вечером, то вызывала такси, а тут, погруженная в свои тревоги, она как-то и не озаботилась своей безопасностью заранее. Ее взгляд испуганно метался по сторонам, останавливался на редких прохожих, которые шли с ней в одном направлении. Ведь любой из них мог быть потенциальным убийцей… — Кристина.       Повелительный оклик прозвучал совсем рядом, где-то возле ее уха, и она вздрогнула так сильно, что чуть не запнулась о собственные ноги. Кристина резко обернулась и увидела, естественно, месье Деко. Его появление здесь, да в такой момент, в самый разгар ее паранойи, казалось фантастическим явлением. Может быть, он научился читать ее мысли? Может он плод ее воспаленного воображения, которое в два счета генерировало самые страшные и тревожные фантазии?       Но нет, самый настоящий Эрик стоял у припаркованной у обочины машины, на нем было темное пальто, яркий красный шарф. Лицо его, в свете фонаря, казалось жёстким, неподвижным, но совсем не злым, как ожидала Кристина. Только мрачная печать усталости сковывала его. — Господи, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Вы меня напугали до смерти. — О, ваша смерть нам ни к чему, — он криво усмехнулся. — Именно поэтому решил встретить.       От этих слов внутри у Кристины разлилось такое тёплое, мягкое чувство благодарности, что ей захотелось немедленно броситься к нему, обнять, прижаться, отдать ему все свои страхи и весь свой ужас, но сделав несколько поспешных шагов навстречу ему, она испуганно замерла — а ведь он, наверное, зол на нее. Как же она его обнимет, когда он в таком настроении?       И словно отвечая ее внутреннему голосу, Эрик вопросительно вскинул бровь. Кристина тут же устыдилась своего наивного порыва.       Она остановилась в двух шагах, опустила руки, не зная, куда их деть. — Садитесь, — сказал Деко негромко, открывая переднюю дверцу. — Вы и так уже порядком продрогли.       Она послушно скользнула на сиденье. В салоне было тепло, пахло кожей и кофейным ароматизатором. Этот мужской, суровый уют, на фоне мрачного, холодного Парижа, казался таким согревающим, что у Кристины тотчас побежали мурашки по коже.       Эрик обошёл капот, сел за руль, хлопнув дверью, отрезая их от всего суетного в этом мире. Он уже собирался завести машину, когда внезапно Кристина подалась вбок, и несколько неловко потянувшись с пассажирского сидения, обняла его за плечо.       Несколько секунд ничего не происходило, Эрик напряженно замер, а Кристина, слушая, как колотится ее сердце, боялась, что он оттолкнет ее. Она бы не пережила такого унижения… Точно не пережила бы. Но вместо этого, Деко медленно поднял свободную руку, а затем осторожно и как-то растерянно погладил ее по спине. Кристине стало больно от этого прикосновения: неужели ее глупость посеяла между ними такое отчуждение? Впрочем, страхи недолго терзали ее. Заметив ее вопрос, ее отчаяние, Эрик стремительно развернулся, обхватил её лицо обеими руками, притянул к себе и поцеловал в лоб — с властной силой и какой-то неистовой жадностью. Кристина вся вспыхнула от этого поцелуя, дернулась и отстранилась, не зная, куда прятать глаза. — Вы сердитесь на меня? — спросила она с опаской, чтобы спросить хоть что-то, чтобы заполнить вязкую тишину между ними. — Очень, — отозвался Деко глухо, глядя на ее взъерошенный вид. — Очень сержусь, Кристина, и нам еще предстоит обсудить это, не думайте, что ваши нежности избавят нас от этого разговора. — Я и не думала… — пробормотала она, комкая в руках пояс пальто. — Тогда едем, вечер обещает быть крайне продуктивным.       Кристина хотела уточнить, чем он планирует заняться, но Эрик взглядом остановил вопрос, не позволив ему сорваться с ее губ.       Деко вновь потянулся к ней, и Кристина затаила дыхание, ожидая еще одного поцелуя, но Эрик лишь пристегнул ее, опустил немного спинку кресла, чтобы ей было удобнее, а затем завел машину.       Все десять минут пути они провели в молчании, Кристина усердно делала вид, что смотрит в окно, а Эрик, всем существом ощущавший ее волнение, пытался подавить в себе волну раздражения, которая зашевелилась в нем в ее присутствии. Он снова подумал о том, что накануне она виделась с Раулем и его братом, и может быть станет видеться впредь, он не сможет ей запретить, и ему придется жить с этой ревностью, замечать взгляды посторонних мужчин на нее, и не иметь возможности ничего с этим сделать.       Когда он подавал Кристине руку, чтобы помочь ей выбраться из машины, ее детское личико приняло серьезное, сосредоточенное выражение, которое испугало его. Ведь, в сущности, это его судьба висит на волоске. Он рискует потерять надежду, любовь и всю свою жизнь, если сделает что-то не так. Если Кристина сочтет, что он не достоин ее, и ведь будет права. — Живее идемте. В такой неприятный вечер хочется поскорее спрятаться с вами дома.       Его длинные пальцы лишь мазнули по ее талии, но даже сквозь плотную ткань ее пальто, это прикосновение обожгло их обоих. Почему-то именно сейчас прежняя пропасть между преподавателем и его студенткой практически потеряла свою черную глубину, перед лицом проблем они оба оказалась просто мужчиной и просто женщиной, держащимися друг за друга в этом непростом и неприветливом мире. — Эрик, я… — Обо всем дома, Кристина, — отрезал он, открывая перед ней дверь.       В парадной было тепло и уютно, несмотря на сырость и странный запах гари, доносившийся из чьей-то квартиры.       Первый пролет. Второй. Кристина считала ступеньки, разглядывала пошарпанные стены, пытаясь представить себе, что ждет ее сейчас. Что Эрик скажет ей?       Лицо его сохраняло мраморную неподвижность черт, живого человека в нем выдавала только несколько растрепанная прическа — против ветра даже Эрик Деко был бессилен. Когда они вошли в темную квартиру, Кристина наконец расправила плечи, вдохнула знакомый, такой по-домашнему любимый запах его жилища. Это немного успокоило ее.             Столько теплых совместных воспоминаний у них было теперь, и многие связаны именно с этой квартирой, которая некогда была оплотом его вечного одиночества.       Эрик зажег свет, резким движением стянул с себя шарф, скинул пальто, кое-как повесив его на крючок. — Вы не воспользуетесь вешалкой? — не удержалась от вопроса Кристина. — Сами ведь ворчали, что я всегда на крючок пальто вешаю, порчу его… — К чертям собачьим пальто! — сердито процедил Эрик, и в ту же секунду его руки ухватили ее за плечи и одним сильным резким движением развернули ее фигуру.       От Эрика темными волнами исходил гнев, бессильная ярость и такая мука, что Кристина испуганно застыла в его руках, не имея ни сил, ни желания шевелиться. Какой бес ее дернул спросить про пальто? Ее вопрос почти наверняка прозвучал в голове Эрика как издевательство, насмешка глупой девицы, которой доставляет удовольствие провоцировать сцены.       Он смотрел на нее сверху вниз, глаза его жадно изучали ее лицо, пытались угадать ее потаенные мысли, и в полумраке прихожей, в его темных, почти черных глазах полыхала такая буря, что у Кристины перехватило дыхание.       Она хотела спросить его, заставить сказать что-нибудь, накричать на нее, наконец, потому что его молчаливый гнев пугал своей неопределенностью, но Эрик будто бы наслаждался произведенным эффектом, специально оттягивал разговор, чтобы насытиться ее волнением и страхом. — Ты что, не могла прийти с этими чертежами ко мне? Разве я бы отказал тебе в помощи? Зачем, скажи ради Бога, тебе потребовалось обманывать меня, просить отменить наш урок, чтобы затем идти к Шаньи домой? — Это случайность, я не думала, что так все получится, — тоненько отозвалась Кристина, опуская глаза на свои руки, с которых Эрик с неистовой бережностью начал снимать перчатки.       Не отвечая ничего, Деко снял с ее плеч рюкзак и помог повесить пальто. Кристина не знала, что ее пугало больше, когда Эрик давал волю своему несносному характеру или когда пытался держать его в узде.       Он провел ее в гостиную и усадил на диван. Кристина тотчас вжалась в спинку и обхватила себя руками. Эрик остался стоять напротив нее, загораживая головой люстру. Вне всяких сомнений он выбрал эту позицию специально, чтобы казаться еще более зловещим. — Я хотел бы услышать ответ, почему вы не пришли с заданием ко мне? — повторил он с нажимом, но без прежней ярости. — Потому что это нечестно! — воскликнула Кристина отчаянно. — Я бы и рада попросить вас о помощи, но это неправильно, понимаете? Я долго думала над этим и решила, что не хочу пользоваться нашей… дружбой. У моих одногруппников ведь нет возможности обратиться к вам вне занятий. Да и какая разница, если к Филиппу я тоже не обращалась.       Эрик ошеломленно уставился на нее. Его всегда восхищала чистота ее помыслов, забота о собственном нравственном облике и честность в поступках, но в этот раз благодаря этой честности все пошло наперекосяк. Он хотел было поспорить, возразить ей, но Кристина продолжила свою тираду, остановив его грозным жестом рукой: — И я не обманывала вас, я правда собиралась поработать у себя дома. Но встретилась вчера с Раулем в коридоре, и он предложил пойти к нему. Мы давно с ним не общались. Вы ведь понимаете, что он не последний человек в моей жизни? Он мой друг, и наша дружба мне очень дорога, я не могла обидеть его отказом.       Эрик, с трудом подавив в себе очередную вспышку гнева и ярости, процедил: — Все это чрезвычайно мило, я расплакаться готов. Жаль только, что Филиппа де Шаньи это не остановит. — И что он сделает? Наймет шпионов? — с вызовом бросила Кристина.       В гневе она была прекрасна, настоящая валькирия. Но у Эрика не было сил ни любоваться ей, ни терпеть все это ребячество. Ревность точила его как червь. — О, Кристина, какое вы дитя! Если у Филиппа появится хоть одно доказательство, что вы бываете у меня, общаетесь со мной хоть где-то, кроме стен учебного заведения, не сомневайтесь, он непременно доложит обо всем в университет и вашей матери, конечно же. В его искаженном представлении, он сделает доброе дело — защитит вас от скотины вроде меня, и заодно душу отведет — отомстит злостному конкуренту, ведь меня сразу же уволят. Да, а как вы хотели? И не просто уволят, а со скандалом, который повлечет за собой множество последствий. Мне плевать на университет и увольнение, вы это знаете, но я думаю о вас! Ведь это вас наше доброе и сердобольное общество заклеймит первым делом, грязные языки начнут чесать, что вы спите с преподавателем за оценки. Неужели вас устроит это? Если вам плевать на ваше окружение, что о вас будут думать ваши знакомые, пожалуйста, можете и дальше гулять с Раулем, с Филиппом. Можете хоть сейчас позвонить им и сообщить все как есть. Но что-то мне подсказывает, что вы не похожи на меня. Я терпеть не могу людей и общество, а вы… Вы не сможете жить без него.       Кристина дернулась как от удара током, затем краска стремительно сошла с ее лица. Она приоткрыла рот, чтобы сказать что-то, но звук вдруг куда-то пропал. — Послушайте, — наконец сказал Эрик, возвращая себе самообладание, — я только прошу вас быть осторожнее, не соглашаться на всякие сомнительные авантюры, которые вам предлагают, кхм, ваши друзья. — Может быть, будет лучше, если мы вообще больше не будем видеться с вами, кроме как в университете? Сразу все проблемы решатся… — Не надо, Кристина, не говорите так, — Эрик склонился над ней как над больной, с ужасом вглядываясь в ее глаза, а затем вдруг опустился на колени перед ней. — Вы не думаете так, вы не хотите этого на самом деле. В вас говорит обида. Но вы знаете, что я прав.       Этот самоуничижительный жест тронул Кристину, и она тотчас устыдилась своей резкости и жестокости. Как могла она сказать такое Эрику, своему учителю, который так много сделал для нее и который так жаждал от нее хоть малейшего проявления нежности и привязанности.       Она с отчаянием потянулась к нему со своего места, и упала прямо в его объятия. — Простите меня, я не должна была так говорить. Не знаю, что на меня нашло, я так рассердилась…       Эрик должен был что-то ответить ей, что-то сказать, но слова таинственным образом ускользали от него, как он ни силился поймать их за хвост. Он млел от ее дыхания на своей шее, от тепла ее тела, с такой трогательной силой прижимающегося к его костлявой груди. — Скажите, что вы никогда не уйдете, скажите мне, — прошептал он исступленно. — Не уйду, — улыбнулась она, и Эрик был готов поклясться своей проклятой душой, что он почувствовал на своей коже прикосновение ее губ.       Через несколько минут, когда они поднялись с пола и мало-мальски привели себя в порядок, Кристина рассеяно спросила: — Что нам теперь делать? Вы думаете Филипп может выследить нас как-то? — Не факт, возможно, вы просто переволновались, вам что-то показалось, и мы с вами зря сейчас друг другу трепали нервы, а господин де Шаньи и не помышляет ни о чем подобном. Моя компания изрядно подпортила ему дела, скорее всего он сейчас решает свои проблемы. Однако, жить беспечно как прежде мы тоже не можем. Мы очень уязвимы, и прежде не заботились о безопасности, теперь придется подумать, как сделать так, чтобы наши с вами личные дела остались за пределами досягаемости посторонних. — Я не хочу, чтобы у нас были неприятности, и не хочу переставать видеться с вами, — призналась она, и Эрик не смог удержать себя от еще одного жадного объятия. — Этого не будет, я обещаю тебе, — прошептал он ей.

***

      Отменить совместный поход в театр Эрик не согласился, хотя Кристина и беспрестанно нервничала, накручивая и себя, и его своими тревожными фантазиями. Она пыталась выспросить у него подробности его плана, а когда он отказывался, умоляла отказаться от этой затеи. Подумаешь, сдадут билеты, проведут совместное время как всегда тут, в его квартире. — Моя дорогая, — не выдержав, вскипел Эрик, когда она в очередной раз вместо того, чтобы ответить на его вопрос о схеме гармонического развития, пустилась в рассуждения о том, что им бы лучше пропустить спектакль. — Позвольте, я буду решать наши трудности. Я уже раз пятнадцать вам объяснил, и повторю снова, что у меня все под контролем, никто нас не заметит вместе. Я не какая-нибудь жалкая собака, чтобы отказываться от планов, тем более связанных с вами, в угоду всем вокруг. — Но как же… — Вы все увидите на месте, а пока, настоятельно рекомендую вам включиться в работу, иначе я придумаю вам какое-нибудь наказание, чтобы сподвигнуть вас на трудовые подвиги.       Угрозу не нужно было повторять дважды. Конечно, Эрик бы не стал свирепствовать с ней, но и проверять насколько изощренной может быть его фантазия, Кристина не хотела. Было довольно и его мрачного, тяжелого присутствия подле нее.       Она вздохнула, поправила лист с нотным станом и уставилась в задание, которое он дал ей ещё в прошлый раз. Работа была нехитрая, но требовала сосредоточенности. А сосредоточиться, когда он сидел почти вплотную, и взглядом впивался в каждое мимолетное движение с ее стороны, было просто невозможно. И кому, спрашивается, сдалось это сольфеджио?       Он сидел в кресле, чуть повернувшись к ней, и вполголоса объяснял функциональную логику аккордовых цепочек. Голос его был ровным, чуть хрипловатым, в нем явственно звучала страсть и гордость творца, который терпеливо посвящает в тайное знание своего ученика.       Но Кристина не знала, да и не могла знать, какой ценой даётся ему это внешнее спокойствие. Каждое её случайное движение, каждый вздох, каждое движение ее губ, ресниц, все это отзывалось в нем глухой дрожью. Он сидел так близко, что чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание, видел, как под тонкой кожей на запястье бьётся пульс. Раз вкусив ее сладкий поцелуй, ощутив ее объятия, он не мог теперь перестать жаждать их. Его не знавшая ласки и нежности душа, изнывала от невозможности сейчас же прикоснуться к ней, ощутить тепло ее трепетного тела.       Ему мучительно хотелось обхватить её узенькие плечи, притянуть к себе и заставить ее забыть наконец о том, что он наставник, а она его подопечная. Показать ей, как он ее любит, как мечтает о ее ответной нежности. Но он не мог поддаться своему внутреннему огню. Он обещал ей, что не будет торопить события и даст ей время. Это означало, что ему придется держать железное самообладание, не позволять себе лишних прикосновений и слов, которые бы ей не хотелось услышать сейчас. Приходилось прятаться за преподавательской маской. — Вы слушаете? — спросил он, заметив, что она смотрит не в ноты, а на его руки, лежащие на столе. — Да, — соврала она и быстро опустила глаза к тетради. — Вот здесь, — он протянул дрожащую руку и указал на строчку. Его указательный палец почти коснулся её запястья. — Вы пропустили знак. Видите? — Вижу, — выдохнула она, хотя все у нее перед глазами расплывалось от охватившего ее трепета. — Я у вас на лбу читаю отвращение к сольфеджио, — констатировал Эрик, окинув ее пристальным взглядом. — Это никуда не годится. Вы знаете, что отличает хорошего музыканта от бездаря?       Кристина смущенно покачала головой, не решившись играть с ним в угадайку. Что бы она сейчас ни ответила, все будет звучать глупо и несуразно, а Деко будет снисходительно смотреть на нее как на неразумное дитя.       Эрик криво улыбнулся. — Бездарь не стремится всецело жить своим искусством, погрузиться в него. Ему довольно и тех крох знаний, которые он случайно подцепил. Хороший музыкант все время стремится расширить свои познания, погрузиться в музыку настолько глубоко, насколько это возможно. Ему жизненно необходимо быть в своем искусстве, чтобы дышать. Не только музыканты таковы — это касается и художников, и писателей, поэтов, танцоров. Настоящий деятель искусства всегда отдает всего себя любимому делу. И я всегда думал, что вижу перед собой настоящую певицу.       Кристина досадливо отвела взгляд. Эрик успел изучить ее досконально хорошо, чтобы понимать, какие болезненные места ее души он затрагивает. Она часто корила себя за то, что недостаточно старается, за то, что мало делает для достижения своих мечт. Если бы не Деко, она бы вообще не сдвинулась с мертвой точки. — Я вас разбаловал, — сказал наконец Эрик, поднимаясь на ноги. Движение его было исполнено размеренной хищной грации, опасной и манящей. — Не могу ничего с собой поделать, когда вы на меня так смотрите. Это мне еще аукнется. Идемте, я сделаю нам кофе. Завтра у нас важный день, обсудим в деталях план еще раз, чтобы вы не переживали.       Не дожидаясь ее ответа, Эрик наклонился к ней, и приобняв одной рукой ее за талию, а другой обхватив запястье, он помог Кристине встать и повел за собой в кухню. Не смог удержаться от желания прикоснуться к ней, а она и не сопротивлялась.

***

      Вся эта затея с походом в театр казалась Кристине дико глупой, опасной и безумной. Да, они прежде ходили вместе в театр, и не абы куда, а в Оперу, и тогда все прошло благополучно. Но сейчас все было иначе — теперь на горизонте замаячила опасность, и риск казался бессмысленным и безрассудным. Но если уж Эрику что-то втемяшилось в голову, отговорить его было невозможно. Видит Бог, она пыталась.       В нем пылал какой-то юношеский азарт, желание посмеяться над людьми и над самой жизнью, над злой судьбой, которой, по его мнению, было нечем заняться кроме как пытаться разрушить их уединение с Кристиной, поэтому, движимый детским тщеславием, он придумал целый план, как им вместе посетить спектакль и остаться незамеченными для недоброжелателей, если таковые и были, а не привиделись Кристине в ее ослепленном страхом воображении.       План, в сущности, был очень простым и заключался в том, что они должны попасть в театр в разное время, независимо друг от друга, и порознь уйти. У Кристины был свой алгоритм действий, который она с боязливой осторожностью перебирала в памяти пока переходила улицу Риволи, у Эрика свой.       К зданию «Комеди Франсез» Кристина вышла ровно за сорок минут до начала спектакля. Ей было странно и неловко заходить одной, хотя она всегда мечтала попробовать свидание с самой собой — прогуляться в кино в одиночестве, посидеть в любимой кофейне за чтением книги, думать о своем, и баловать, и радовать себя от всей своей души. А тут вроде бы и шанс испытать это подвернулся, но она заробела перед самым входом.       Ждать было нельзя, Эрик дал четкую инструкцию, которую она должна была соблюсти, поэтому Кристина, вдоволь потоптавшись перед зданием, наконец проскользнула за массивные колонны в театр следом за компанией интеллигентных, на вид, дам, оживленно обсуждающих какие-то последние спектакли, которые им довелось посетить.       Показав билет на входе и посетив гардероб, Кристина, облаченная в скромное, но очаровательное черное платье до колен, устремилась в фойе, напряженно гадая, когда появится ее спутник и что он затеял, в каком представлении ей уготована роль.       Фойе сверкало огнями, роскошные люстры отражались в зеркалах, по мраморному, в шахматную клетку, полу скользили нарядные, довольные пары. Ото всюду раздавались веселые голоса. Кристина чувствовала себя маленькой и незащищённой в этом водовороте чужой, благополучной жизни. В сторонке, так же одиноко, как и она, стоял какой-то молодой мужчина с напомаженными волосами и бородой. Кристина, поймав на себе его взгляд, неловко улыбнулась и отвернулась, молясь, чтобы ему не взбрело в голову подходить знакомиться.       У нее кавалер уже был. Он, правда, не пришел, но это дело десятое.       Когда прозвенел последний звонок, а долговязой фигуры Эрика так и не было видно, Кристина забеспокоилась. Уж кого, а его она бы точно заметила.       Чувствуя колющее напряжение, она обхватила себя за обнаженные плечи и прошла в зал. В фойе уже почти никого не оставалось, стоять там и дальше было бессмысленно, если она не хотела пропустить представление.       Заняв свое место, Кристина огляделась по сторонам. Кресло справа от нее, где должен был сидеть Эрик, пустовало. Слева устроилась дородная дама, от которой благоухало тяжелым, дорогим парфюмом.       Какое удовольствие ходить вот так в театр? Эти билеты были ей подарком на Рождество, но получит ли она хоть каплю радости от спектакля, если не сможет сосредоточиться на происходящем на сцене? Она даже не смогла заставить себя углубиться в либретто — дважды открывала его и тут же закрывала, потому что мыслями обращалась к одному господину, занявшему все ее сердце.       Она досадовала на Деко, который всегда был так благоразумен, рассудителен, а тут внезапно решил покрасоваться и хвастнуть своей удалью перед… Кем? Была ли вообще хоть какая-то опасность, что их могут увидеть вместе, кроме как случайно? Если нет, то к чему весь этот цирк? Филипп же не станет сутками ездить за ними по всему Парижу и выслеживать, это абсурд. У него и на родного брата времени нет, что уж и говорить о ней. Тут она начинала досадовать на себя, ведь это в ее разуме возникло опасение, что Филипп заметил что-то на ее папке. Может быть ей только показалось, а теперь из-за этой галлюцинации происходит то, что происходит.       Она все еще сердилась, когда в зале начали гасить свет.       За мгновение до того, как заиграла музыка, в кресле справа от нее материализовалась высокая, худая тень, которая, очевидно, успела проскользнуть в зал в самый последний момент.       Кристина ощутила какое-то незнакомое ей доселе волнение, трепет, отозвавшийся мурашками вдоль позвоночника. Щеки вспыхнули ярким румянцем, и она порадовалась, что в зале уже темно, и никто не может заметить, как ее смутило появление Эрика.       Она немного повернула голову в его сторону, чтобы удовлетворить свое женское любопытство. О, лучше бы она не делала этого. Потому что стоило ей увидеть месье Деко, ее чуть было не пробрал смех. Комедия на сцене только начиналась, соседствующие с ней зрители ее бы не поняли.       Всегда такой элегантный, одетый с иголочки, согласно его безупречному вкусу — сегодня он явился в чем-то совершенно немыслимом. На нём было чёрное худи с какой-то надписью на груди. Ни пиджака, ни галстука, ни привычной строгой рубашки с запонками… Она еще могла представить его в свитере, он часто их носил, при том самых разных оттенков, но худи…       Кристина моргнула, не веря своим глазам.       Он сидел, чуть ссутулившись, и делал вид, что углублён в программку, лежащую на его худых коленях, затянутых в черные джинсы. Волосы, всегда тщательно зачёсанные назад, открывающие высокий лоб и придающие ему вид сурового аскета, сегодня спадали на лоб непослушными мягкими прядями, как-то по-мальчишески неряшливо.       Кристина прикусила губу, чтобы не рассмеяться. В этом непривычном, почти небрежном обличье было что-то трогательное и одновременно забавное.       «Господи, — подумала она, — он надел это ради меня».       И от этой мысли смех уступил место совершенно другому чувству, оно болезненно согрело ее сердце, которое еще пять минут назад сжималось от обиды. Эрик готов был наряжаться в клоунские тряпки, лишь бы провести с ней этот вечер. Он готов был прятаться, хитрить, рисковать, и всё это ради неё.       Она снова взглянула на него, уже без улыбки. Он, почувствовав её взгляд, чуть повернул голову, и их глаза встретились. В его взгляде не было смущения, только лёгкая, едва заметная насмешка над самим собой, над этой дурацкой маскировкой, над всей этой опасной, но жутко романтичной игрой.       «Ну как?» — спрашивали его глаза.       «Ужасно», — ответила она одними губами.       Он чуть дёрнул уголком губ — то ли усмехнулся, то ли вздохнул, и снова уставился в программку. А она отвернулась к сцене, чувствуя, как по телу разливается непривычное тепло. Это ведь… Это же свидание? Ее первое настоящее свидание, да еще и с ее преподавателем, и в такой опасной обстановке.       Эрик сидел рядом, их разделял всего один подлокотник — широкий, обитый бархатом, на который она боялась положить руку, потому что тогда их руки оказались бы ужасно близко. Кристина сидела, неестественно выпрямившись, сложив руки на коленях. Она всем своим существом ощущала тепло, исходившее от него. Ей казалось, что если она вздохнёт глубже, то коснётся его плеча.       Первое действие шло своим чередом. Пройдоха Скапен соглашался помочь влюбленным спастись от гнева родителей, Кристина смеялась вместе с другими зрителями, но мысли ее всецело были прикованы к Эрику, который тоже, не сильно интересовался спектаклем. Его тяжелый, пристальный взгляд был направлен на ее профиль, жег и колол ее, не давая сидеть спокойно.       Тут Кристина боковым зрением увидела, как его мертвенно-бледные пальцы скользнули снизу под подлокотником прямо к ней, к ее рукам, сцепленным на коленях. Он обхватил ее кулачок. Она почувствовала, как его большой палец медленно поглаживает её костяшки в легком успокаивающем движении. И в этом жесте было столько нежности, столько благодарности, столько всего, что нельзя выразить словами, что у неё защипало в глазах. Так они сидели, глядя на сцену, не поворачиваясь друг к другу, соприкасаясь только руками под прикрытием подлокотника, как два заговорщика, как два подростка, как два человека, для которых этот маленький, никем не замеченный жест стал важнее всего, что происходило вокруг.       Сердце Кристины колотилось, в ушах шумело, а на губах сама собой расплывалась глупая, счастливая улыбка. Ей вдруг стало плевать на все, и на Филиппа, и на сплетни, и на риск, окружавшие их плотным кольцом. Только Эрик теперь имел значение, и их сладкая тайна.       Когда объявили антракт, ее тайный спутник, к удивлению Кристины, никуда не ушел и не оставил ее одну на месте. Эрик медленно поднялся, незаметным движением размяв затекшие от неудобного положения конечности, и протянул Кристине ладонь, приглашая ее подняться и прогуляться по фойе. — Но разве… — она растерялась, с испугом глядя на его руку. — Не бойтесь, в театре никто нас не может увидеть вместе. Даже если бы за нами следовало сто шпионов, им бы ни за что не удалось найти билеты на спектакль за час до начала.       Обрадованная его словами, Кристина взялась за протянутую ей руку. Смущение снова окрасило ее щеки, когда она заметила взгляд Эрика, пробежавший по ее фигуре. — Мы с вами сегодня не сочетаемся, — отметил он, досады в его голосе, в прочем, не было, только лукавая усмешка. — Жаль, что я не выгляжу достойным для вас кавалером. Вы прекрасны.       Кристина, не зная, как справиться со смущением, охватившим ее, уткнулась носом в рукав месье Деко. Ей хотелось спрятаться в нём, раствориться, избавиться от несчастной застенчивости, которая жгла щёки и мешала дышать. — Ну, будет, — с покровительственной мягкостью сказал Эрик. — Вы не хуже меня знаете, что это правда.       Он не выпускал её руки. Наоборот, сжал чуть крепче и повёл к выходу из партера, лавируя между креслами и стоящими зрителями. Кристина шла следом, чувствуя, как его ладонь ледяная и уверенная удерживает её, не давая потеряться в толпе.       Они вышли в фойе. Здесь было шумно, людно, пахло духами. Эрик не отпускал её, держал крепко за руку, будто бы она могла сорваться и убежать в любой момент. — Пойдём к окну, — сказал он тихо, наклоняясь к её уху. — Там меньше народу.       Он повел ее в какой-то закуток, где они встали у высокого арочного окна, выходящего на улицу. За стеклом в сумерках было видно, как с неба на Париж летит мокрый снег, который, стоило ему коснуться асфальта, превращался в грязную кашу. Кристина смотрела на эту картину, и странно, в душе ее не было ни капли грусти или раздражения на погоду. Напротив, ей казалось, что все это ужасно романтично: на улице промозгло, мрачно и таинственно, а она здесь в тепле театра, в окружении богемной, сверкающей обстановки, с человеком, который вызывал в ней столько потаенных чувств… — Вы все еще сердитесь на меня за то, что я настоял на сегодняшнем вечере?       Кристина медленно покачала головой, не отрывая взгляда от окна. В отражении стекла она видела их обоих — его высокую фигуру в чёрном худи, свою — маленькую, хрупкую, облаченную в черное платье. — Теперь я сержусь на себя. Если бы вы послушали меня, у нас не было бы этого замечательного вечера… — Вы действительно считаете его замечательным? — спросил он, и в его голосе вдруг проступила опасная нотка.       Кристина подняла на него глаза. Эрик не улыбался. Смотрел пристально, тяжело, и в этом взгляде не было ни тени той покровительственной мягкости, что звучала в его голосе минуту назад, только насмешливый интерес хищника, который забавляется игрой. Вот что ей ответить ему? Она никогда не могла предугадать, его реакции, хотя пару раз и имела самоуверенность полагать, будто бы знает его достаточно хорошо. — Да, — ответила она, стараясь сдержать дрожь. — А вы? — Я? — он чуть склонил голову, и непослушная черная прядь волос упала на бледный лоб. — О, я в восторге.       Он говорил тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько опасного, запретного веселья, что у Кристины перехватило дыхание. — Мы сидим здесь, — продолжил он, не отводя взгляда, — среди сотен людей, и никто из них не знает, что я ваш преподаватель, что мне не следует держать вас за руку, смотреть на вас и желать вас. Поступать так… — он сделал паузу, и его длинные пальцы, взметнулись к ее лицу и ухватили за острый подбородок. — Кристина, Кристина, зачем ты так мучаешь меня? Я хочу поцеловать тебя, и не могу.       Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, а сердце, на мгновение испуганно, жалко трепыхнувшись, замерло. — Эрик, — прошептала она не своим голосом, — здесь же люди… — Тем интереснее, — ответил он, и в его глазах мелькнул юношеский азарт, почти огонь, который Кристина видела, всякий раз, как Эрику приходила в голову очередная безумная и гениальная идея. — Я люблю игры. Люблю, когда всё висит на волоске. Люблю риск. И люблю, — он наклонился ещё ближе, так, что она чувствовала его дыхание на своей щеке, — вас.       Он отстранился медленно, нехотя, и его лицо снова приняло безмятежное, чуть скучающее выражение, с которым он смотрел на сцену. — Так что да, — сказал он уже громче, возвращаясь к их прерванному разговору. — Я считаю этот вечер замечательным. Пожалуй, одним из лучших в моей жизни.       Кристина молчала, чувствуя, как колотится сердце. Она знала его строгим, знала ранимым, знала отчаянным. Но таким страстным, опасным и пылающим она видела его впервые. И этот новый, непривычный облик пугал и притягивал одновременно.       А Эрик наслаждался ее реакцией, он пил ее эмоции и питался ими. Ему нравилось властвовать, заигрывать и донжуанить, ведь она так очаровательно смущалась. Что он там говорил про самоконтроль? К черту все, никакого самоконтроля.       Кристина увидела его хитрый взгляд, и ей жутко захотелось стереть с лица Эрика эту насмешливую маску. Для этого ей даже не потребовалось набираться смелости, ее разум и тело сами все решили, управляемые какой-то неведомой силой, каким-то чудным механизмом. — А вы, месье Деко, — по-кошачьи мягко сказала она, коварно улыбаясь, — судя по всему, много о себе воображаете…       Он выразительно приподнял бровь. В его глазах мелькнуло непритворное удивление. — То есть? — Ну, — Кристина медленно приблизилась к нему, и приподнявшись на носочки, с нарочитой грацией поправила капюшон его кофты. Пальцы ее нет-нет, да легонько касались его шеи. — Вы решили, что я буду сидеть и слушать ваши признания, хлопая глазками? Думаете, что вы один умеете играть в эти игры?       Она взглянула на него из-под накрашенных ресниц, чувствуя, как внутри поднимается и крепнет чувство абсолютной власти над этим опасным, неистовым человеком, над его эмоциями, над всей этой потешной, но вдруг вышедшей из-под контроля, ситуацией. — Кристина… — предупреждающе произнес Эрик, и в его голосе послышалась хрипотца.       Возможно, ей не стоило так играть с ним. От него волнами исходила такая оглушающая сила, такая страсть, что, если бы у Кристины не пульсировал теперь в крови адреналин, она бы ни за что не решилась на подобные эксперименты. — Вы сказали, что хотите поцеловать меня, — перебила она, опуская ладони на его впалую костлявую грудь. — А что, если я скажу, что не хочу этого? Что я пришла сюда только из вежливости?       Эрик замер. Его глаза вспыхнули опасным, хищным интересом. Он еще не видел Кристину такой игривой и коварной. Она и прежде могла расшалиться, поддразнить его, но это было что-то новенькое. — Вы лжёте, — сказал он тихо. — Проверьте, — она кокетливо улыбнулась, хотя при этом её сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.       Эрик быстро наклонился к ней, и оказался так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. — Вы играете с огнём, мадемуазель Даэ, — прошептал он, и в его голосе не осталось и следа прежней насмешки. — А вы, месье Деко, — ответила она, глядя ему прямо в глаза, — сказали, что любите риск. Или бахвалились?       Он смотрел на неё долго, пристально, словно принимал отчаянное решение, взвешивал все за и против. Потом медленно отступил, и его губы тронула кривая, нервная улыбка. — Идемте, пока вы не свели меня с ума окончательно. Иначе я начну творить безрассудства прямо здесь, при всех.       Он протянул ей руку в широком, приглашающем жесте. И Кристина, с трудом сдерживая волнение, вложила свою ладонь в его.       Они двинулись по коридору, прямо через толпу, под сводами сверкающих люстр, туда, где в полумраке зала можно было возобновить эту опасную, сладкую игру.       Остаток спектакля оба провели как на иголках. Кристина переваривала собственную смелость, которую так внезапно открыла в себе. Ей все еще не верилось, что она способна на такое поведение и такие жесты. Эрик держался сдержанно и даже холодно, но все это было напускным.       Актеры выбежали на поклон под гром аплодисментов. Кристина хлопала вместе со всеми, но мысленно она уже отрабатывала алгоритм действий, порученных ей месье Деко. Ей было боязно, казалось, что в последний момент все пойдет не так, она растеряется, испугается, хотя план был проще-некуда, да и план этот был скорее фарсом, глупой романтической игрой в маскарад и тайну, чем реальной операцией по спасению их чести. Просто Эрик перестраховал их на всякий случай.       Едва только занавес начал опускаться, как Эрик, наплевав на все правила приличия и театральный этикет, сорвался с места и бросился прочь из зала. Кристина не стала провожать его взглядом. Зачем? Они договорились: он уходит первым, она — спустя время, когда схлынет толпа.       Кристина заставила себя замереть в кресле, разглядывая занавес, слушать, как гул голосов постепенно затихает. Люди с присущей им хаотичностью расходились — кто-то быстро, кто-то медленно. В каждом углу обсуждали спектакль, смеялись, окрикивали друзей и родственников. Кристине было не по себе от одиночества. Казалось, все смотрят на нее и видят, что она одна, что ведет себя странно.       Она устроила на коленях сумочку и принялась бесцельно рыться в ней, усердно делая вид, что ищет что-то.       Наконец, когда часть времени была спущена, Кристина поднялась и выскользнула из зала следом за пожилой парой. В фойе было уже почти пусто — только самые медлительные зрители задерживались у гардероба, перебрасываясь ничего не значащими фразами.                   Кристина взяла пальто, неспешно надела, поправила воротник перед зеркалом. Людей становилось все меньше, охранник стал подозрительно коситься на нее, или ей показалось? Когда часы в фойе отметили ровно полчаса после окончания спектакля, Кристина вышла на улицу вместе с последними зрителями. Влажный промозглый воздух ударил в лицо, и она поежилась от холода. Платье у нее было без рукавов и только до колен, так что пальто не могло полностью компенсировать недостатков вечернего наряда.       Ветер разгонял воду в лужах на тротуаре. Кое-где мокрый снег образовал слякотные, грязные насыпи. Кристина достала из сумочки телефон. На экране горело уведомление с коротким сообщением от Эрика: координаты, номера, цвет и марка такси, которое он вызывал для нее.       Кристина огляделась, без очков при свете одних только фонарей видно было не очень хорошо. Улица была почти пуста, только редкие прохожие спешили к метро, да у тротуара, чуть поодаль от освещённого входа, стояло несколько машин, среди них была пара белых.       Кристина подошла, сверила номер у первой — не подошел, она прошла ко второй. Лезть пришлось как раз через самую слякотную грязищу. Обувь промокла моментально, зато номер оказался соответствующим тому, что скинул Эрик. Кристина, чувствуя, как колотится сердце, открыла дверцу, и скользнула на заднее сиденье и поздоровалась с водителем. Тот буркнул что-то в ответ, на этом их коммуникация закончилась. Кристина потянулась к ремню безопасности. — Здравствуйте, мадемуазель Даэ, — раздался низкий, чуть насмешливый голос прямо над ухом.       Она взвизгнула, тут же устыдившись своего поведения, и обернулась. На соседнем сиденье, откинувшись на спинку и натянув капюшон на глаза, сидел Эрик. В полумраке салона его лица почти не было видно, только блеск глаз да твёрдая линия подбородка. — Как вы… здесь? — выдохнула она, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна облегчения. — Я думала, что вы уехали. — Кристина, вы меня оскорбляете, честное слово, — притворно обиделся он, скидывая капюшон. — Вы полагаете, что я способен бросить девушку в одиночестве вечером на улице? Я, конечно, далеко не подарок, но не знал, что вы настолько низкого обо мне мнения…       Кристина не смогла удержаться от улыбки, не смотря на тяготившее ее присутствие невольного свидетеля их беседы. Она чувствовала себя до глупого счастливой, обласканной, окруженной вниманием и заботой. Никогда ей еще не было так тепло и спокойно, разве что в детстве, когда от нее никто ничего не требовал и не ждал.       Машина мягко тронулась, разрезая колесами слякоть. В салоне пахло нагретым пластиком цитрусовым ароматизатором, свисавшим с зеркала заднего вида. Водитель, немолодой смуглый мужчина с усталым лицом, молча крутил руль, из динамиков едва слышно лился старый французский шансон.       Эрик откинулся на спинку кресла, его рука почти сразу нашла её ладонь на сиденье. Его пальцы были сухими, длинными и в этот момент отчего-то невероятно горячими. Кристина смотрела в окно на проплывающие мимо размытые огни витрин, на спешащих по мокрому асфальту парижан, и думала, что сегодняшний вечер, начавшийся как тщательно спланированная операция, превратился в настоящее свидание. Она ощутила себя почти преступницей, которой только что удалось ловко обвести вокруг пальца весь мир. А сколько еще таких вылазок, прогулок, поездок у них может быть? Бесчисленное множество.       Кристина так погрузилась в это сладкое, тягучее чувство покоя, что не сразу заметила смену маршрута. Только когда машина свернула в знакомый переулок, ведущий в сторону его квартала, она слегка встрепенулась. — Эрик… — начала она, поворачивая голову и чувствуя, как сбивается дыхание. — Мы разве не ко мне?       Он чуть сжал её пальцы, не давая вырвать руку. — Кристина, — его голос в замкнутом пространстве салона автомобиля звучал глубже, почти интимно, — когда приглашают на свидание, предполагается ужин. Или вы думали, что я отпущу вас голодной, да ещё и после того, как вы промочили ноги в этой ужасной слякоти?       Кристина с сомнением опустила взгляд на свою обувь. — Но… мне завтра рано вставать, и мама может забеспокоиться… — Ваша обожаемая мадам Валериус спит сном праведницы, уверяю вас, — перебил он, и в его тоне проскользнула знакомая ей настойчивая, преподавательская нотка, не терпящая возражений. — К тому же, — продолжал он вкрадчивым, почти мурлыкающим тоном, и лицо, до этого повёрнутое к окну, медленно развернулось к ней, — я не хочу так скоро расставаться с вашей прекрасной компанией. Разве это преступление?       Она не нашлась что ответить. В тусклом свете салона его глаза блестели жадным огнём, но вместе с тем, в них читалась такая глубокая, уязвимая мольба, что все возражения, которые у Кристины вертелись на языке, так там и остались.       В их отношениях впервые возникла какая-то опасность, что-то тревожно откровенное, что скромная душа Кристины боялась, как огня, но она знала наверняка, что Эрик не сделает ей ничего дурного. Он порядочный человек, и всегда заботился о ней. Ей сделалось стыдно своего страха и смущения. В конце концов, она была у него уже столько раз, и даже оставалась на ночь.       Такси остановилось у знакомого дома. Но сегодня всё ощущалось иначе. Вечер, названный сладостным словом: «свидание», набрасывал на привычные очертания фонарей и парадной двери новую, тревожно-волнующую вуаль.       Эрик расплатился с водителем и помог Кристине выбраться из машины. Таксист припарковался в самом неудачном месте, насколько это было вообще возможно, так что Кристина сразу же наступила в очередную лужу. — Черт бы побрал эту французскую зиму, — рассердился Деко, жутко раздосадованный тем, что не заметил, куда ступает его дама.       Он осторожно обхватил ее за талию двумя руками и легко, как пушинку, перенес на безопасный участок, а затем помог отряхнуть пальто, потому что в довершение всех приключений, Кристина умудрилась испачкаться о грязную машину.       Когда они поднимались по лестнице, Эрик все еще ворчал. Но это ворчание теперь казалось Кристине родным и уютным.       Как только они прошли в квартиру, Кристина сбросила мокрую обувь и с облегчением выдохнула, едва замерзшие ступни коснулись теплого паркета. На какой-то миг воцарилась оглушительная тишина — Эрик только что запер дверь и только-только набрал воздуху, чтобы начать раздавать команды, как вдруг Кристина услышала тихое шуршание и протянув руку, быстро включила свет. — Кристина! — возмутился Эрик щурясь. — Тише! — прервала она его таким безапелляционным тоном, что он поперхнулся.       Опустив взгляд, Кристина увидела, как по паркету неторопливо шествует Амадей. Черепашка, уловив движение, остановилась и вытянула морщинистую шею, глядя на вошедших блестящими глазками-бусинками. Эрик наклонился, легко коснулся кончиками пальцев панциря. — Месье Деко, вас ожидали, — пробормотала Кристина с улыбкой, и он, выпрямившись, бросил на неё быстрый взгляд, исполненный трогательного тепла и нежности. — Сбежал поганец, больше не буду оставлять его в открытом поддоне. Почти сразу его лицо снова омрачилось. Словно спохватившись, он провёл рукой по волосам, отбрасывая их назад — Прошу меня извинить, — сказал он глухо. — Я буквально на минуту. Это орудие пытки, которое вы, молодежь, так любите носить, сейчас испортит мне остаток вечера. Не понимаю, как это вообще можно считать за одежду? Я чувствую себя бездомным.       Кристина не смогла удержаться от смешка, который, прочем, остался незамеченным.             Эрик, заворачивая за угол, бросил ей: — И снимите эти ваши… ну, колготки. Не ходите в мокром.       Вот тут Кристина растерялась. Вроде бы ничего такого, но расхаживать совсем босиком по его квартире, ей не хотелось. Она немного помялась, стоя у двери, не решаясь предпринять что-то определенное, потом опустила на тумбочку сумку и принялась стягивать пальто.       Колготки она так и не сняла, подумаешь…       Перед тем как пройти в гостиную, Кристина подобрала с пола Амадея. Тот явно был не в восторге от того, что его вечерние похождения накрылись, но делать было нечего. Кристина вернула его на место в поддон и принесла ему с кухни свежий листик салата.       Эрик вернулся к ним довольно скоро, явно торопился, не хотел надолго прерывать его первое в жизни свидание. Он сменил свой конспирационный наряд на свободные тёмные брюки и белую рубашку. Воротник был расстёгнут на несколько пуговиц, открывая бледную шею, рукава были небрежно закатаны до локтя, обнажая жилистые предплечья. Без громоздкой толстовки его фигура, высокая и угловатая, казалась хрупкой и напряжённой. Волосы он снова уложил назад, в свою обыкновенную прическу.       Кристина вдруг замерла, заметив то, что он сам, очевидно, не успел увидеть в зеркале, когда переодевался. У самого виска край парика слегка отклеился. Тонкая полоска сеточки, должная плотно прилегать к лицу и быть совершенно незаметной, отошла от кожи, образовав небольшую, но явную границу. В тепле дома, в позе, в которой стоял Эрик, пытаясь казаться расслабленным, эта деталь вдруг показалась Кристине самым пронзительным и беззащитным, что она когда-либо видела. — Эрик, — позвала она тихо, и её голос прозвучал глуше, чем ей хотелось. — Да? — он тут же напрягся, уловив перемену в её тоне. — Подойдите пожалуйста. Сюда, ко мне. Сядьте.       Она должна была промолчать, сделать вид, что ничего не заметила. Это было бы правильно, тактично. Это было бы высшим проявлением заботы о нем и его израненной душе. Но в Кристине вдруг взыграло отчаянное желание раз и навсегда разрушить этот барьер между ними, выяснить наконец до конца всю правду и показать ему, что ей все равно.       Эрик замер на мгновение, сканируя её лицо, выискивая признаки надвигающейся трагедии, затем медленно, словно дикий зверь, почуявший неладное, подошёл и опустился на край дивана рядом с ней. Кристина тут же вскочила на ноги, развернулась к нему и придвинулась ближе, встав между его коленей.       Эрик затаил дыхание. Его глаза, широко раскрытые, смотрели нее с неописуемым ужасом, который, очевидно, и парализовал все его тело. Она видела, как дёрнулся его кадык, как вздулась вена на виске.       Кристина подняла руку. Её пальцы дрожали, но движения были осторожными, словно она собиралась приласкать испуганное животное. Она очень бережно, едва касаясь подушечками пальцев, подцепила отклеившийся краешек парика и бережно вернула его на место, пригладив по виску.       Эрик замер, превратившись в каменное изваяние, он даже забыл, как дышать, то ли околдованный близостью любимой девушки, то ли пораженный тем, что она узнала.       Кристина, не ощутив сопротивления и гнева, немного осмелела. Вместо того чтобы отстраниться, она скользнула ладонью ниже, минуя линию парика, и легла прямо на его левую щёку. Под пальцами она ощутила не гладкую, тёплую кожу, какой она казалась издали, а липкую, слегка маслянистую текстуру грима, покрывающего неровный рельеф лица — бугры и шрамы. Она, конечно, знала, что месье Деко наносит грим, все знали, потому что никого не касались чужие проблемы с кожей, но от чего-то сердце ее теперь сжалось от боли и сострадания, в глазах защипало. Эрик, должно быть, каждое утро вставал ни свет ни заря, только чтобы нанести свою маскировку, чтобы чувствовать себя защищенным от мира. — Кристина, — выдохнул Эрик с невыразимым отчаянием.       В следующую секунду его руки взметнулись вверх. Он с силой, от которой у неё на миг потемнело в глазах, схватил её за плечи и, резко поднявшись, усадил её на диван. Сам же он отскочил в сторону, словно от пламени. Кристина, оглушённая, пристыженная, осталась сидеть, вжимаясь в мягкую спинку дивана.       Эрик заметался по комнате, как хищник в клетке. Он хватал воздух ртом, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. — О чем вы думали, Кристина? — простонал он, и в его голосе звучало отчаяние. — Почему не отшатнулись с омерзением? Вы… вы давно это заметили? Давно знаете?! Вам не мерзко?       Кристина сглотнула ком в горле, пытаясь унять дрожь в коленях. Его паника была настолько осязаемой, что в комнате стало невыносимо тесно. — Эрик, простите меня… Я не должна была трогать вас. Не знаю о чем думала. Я ведь уже знала про протез, знала про грим. Парик это ничего… Это не имеет значения, — голос ее звучал тихо и глухо. — НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ?! — взревел он, но тут же осекся, переходя на сдавленный шёпот, полный муки. — Кто-нибудь ещё? Видел ли кто-нибудь когда-нибудь… — Нет, — твёрдо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я сама только сейчас заметила. Вы очень… хорошо всё скрывали. Я просто оказалась слишком близко.       Он резко выдохнул, и плечи его поникли. На мгновение ей показалось, что все позади, что буря миновала. Но эта заминка оказалась лишь затишьем. Его рука дёрнулась к виску, где только что были её пальцы, и он с силой прижал ладонь к этому месту, словно ее прикосновение до сих пор жгло его. — Вы не стали срывать это с меня, — прошептал он. — Вы проявили милосердие, за что покорнейше благодарю вас. Но теперь вы почти полностью представляете какая мерзость скрывается за всем этим маскарадом, теперь вам должно быть отвратительно…       Он снова начал кружить по комнате, но теперь его движения были вялыми, полными отвращения к собственному телу. — Эрик, пожалуйста, — взмолилась Кристина, поднимаясь с дивана и делая к нему осторожный шаг. — Простите меня, я не хотела вас обидеть. Я очень раскаиваюсь. Но пожалуйста, успокойтесь, все хорошо, я с вами… У нас свидание, помните? Вы хотели ужин, давайте я приготовлю что-нибудь или закажу. Мы посидим с вами… — Зачем? — перебил он, резко остановившись и обернувшись к ней. — Зачем кормить эту ужасную оболочку? Зачем заботиться о ней? Не надо, Кристина, мне ничего не нужно, ни вашего сострадания, ничего. Я ошибка природы, пародия на человека. Меня не должно было существовать. И это чудовище, — он ударил себя кулаком в грудь, — это чудовище смеет… смеет любить вас. Надеяться… Боже, да не смотрите вы на меня таким взглядом, я умру…       Кристина больше не могла этого выносить. Её собственный страх отступил, сметённый волной отчаянной жалости и любви к этому сложному, израненному человеку. Она пересекла разделявшее их пространство. Он стоял, сгорбившись, словно ожидая удара. Она подошла и, прежде чем он успел отшатнуться, приподнялась на цыпочки.       Её губы коснулись уголка его рта. Это было легчайшее, почти невесомое прикосновение, нежное и трепетное. Пока Эрик не успел опомниться, она призвала на помощь все свое мужество, и коснулась его губ своими, осторожно, чтобы не дай Бог не задеть его нос, не смазать грим, не разрушить ту хрупкую иллюзию, за которой он прятался от всего мира. Её губы были сухими, чуть тёплыми, и они замерли на его губах на две-три бесконечные секунды — ровно настолько, насколько хватило её смелости и решительности. Потом смущение снова охватило её, горячей волной оно поднялось от груди к щекам, заливая лицо краской. Она отстранилась и тут же, чтобы не видеть его глаз, чтобы спрятаться от собственной дерзости, обвила руками его напряжённую шею, прижимаясь к его груди всем телом, вжимаясь лицом в жёсткую ткань его рубашки. — Месье Деко, — голос её дрожал. — Вы невыносимы. Вы самый великий драматический актёр из всех, кого я знаю. Честное слово, если бы вы не стали архитектором и музыкантом, вам нужно было бы играть в «Одеоне».       Они посмотрели друг на друга. На несколько секунд воцарилась оглушительная тишина, наполненная удивлением, осознанием и тяжелым дыханием Эрика, а затем они оба рассмеялись от нелепости ситуации.       Эрик пришел в себя первым. Улыбка, на миг осветившая его лицо, погасла, но в глазах ещё теплился отблеск этого нечаянного веселья. — Кристина, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, растерянно, — вы поцеловали меня.       Она потупила взгляд, чувствуя, как смущение снова заливает щёки горячей волной, но уголки губ предательски дрогнули в улыбке. — Вы сами напрашивались, месье. Честное слово, с вашими драматическими монологами у бедной девушки просто не остается выбора, либо поцеловать, либо вызвать санитаров.       Он не улыбнулся в ответ. Его лицо снова застыло, превращаясь в непроницаемую маску, которой он привык дистанцироваться от всего, что причиняло боль. Глаза его горели лихорадочным, болезненным огнем. Он протянул руки и вдруг схватил ее за плечи, притягивая ее к себе вплотную, не давая ни малейшей возможности отвернуться, отвести взгляд. — Зачем вы это сделали? — выдохнул он, и в голосе его зазвучала боль и, как странно, обида. Он словно заранее решил для себя, что ничего хорошего этот поцелуй не значит. — Из жалости? Отвечайте же, из жалости? — Он заглянул ей в глаза, и в его взгляде было столько отчаяния, что сердце Кристины в который раз за этот вечер мучительно сжалось. — Вы увидели несчастного урода, который корчится у ваших ног, и решили бросить ему подачку? Благородный жест милосердия? Похвально, мадемуазель, вы — сама христианская добродетель!       Последние слова он выплюнул с такой едкой горечью, что Кристина вздрогнула. Вот он — знакомый ей Эрик. Колючий, язвительный, беспощадный к себе и к другим. Она мягко, но решительно высвободилась из его хватки, и он позволил ей это сделать, руки его безвольно упали вдоль тела, словно плети. — Потому что захотела, Эрик, — ответила она тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Просто захотела. Это недостаточное объяснение для вас? — Нет! — вспыхнул он и тут же осёкся. Он отвернулся, прошёл несколько шагов к окну и замер, глядя на тёмное, мокрое стекло, в котором отражалась его смутная тень. — «Просто захотела», — повторил он с горькой усмешкой, и в голосе его зазвучали издевательские ноты. — Знаете, что обычно «просто хотят», Кристина? Мороженого в жаркий день. Прогуляться по набережной. Посмотреть глупый фильм. А вот это, — он резко дернулся и обвёл дрожащей рукой своё лицо, от линии парика до подбородка, жестом, исполненным наивысшего презрения и отвращения, от которого у Кристины перехватило дыхание, — это нельзя просто захотеть поцеловать. Это противоестественно. Вы либо жалеете меня, и в таком случае, благодарю покорно, в вашей жалости я не нуждаюсь, либо…       Он замолчал, не договорив. Грудь его тяжело вздымалась, желваки ходили под слоем грима. Он смотрел на неё исподлобья, и его взгляде читалась мучительная, невыносимая борьба между желанием спросить, проверить и страхом быть осмеянным, между надеждой и многолетней привычкой к отвержению. — Либо что? — тихо спросила Кристина.       Сердце ее колотилось где-то в горле. Вот сейчас, сейчас он все узнает. Возьмет и голыми руками вынет из ее души, вырвет из самого сердца то, что она прятала от самой себя, что не понимала и не умела понять.       Но Эрик лишь скривил губы в подобии жутковатой, кривой улыбки, в которой было больше боли, чем веселья. — Либо вы сошли с ума, мадемуазель Даэ. — Деко вдруг шагнул к ней, снова сокращая расстояние, и голос его упал до опасного, бархатистого шёпота. — Вы просто не понимаете, с чем имеете дело. Вы видели только грим, только тень того, что скрывается под ним. А если бы вы увидели всё, Кристина? Если бы вы увидели то, что вижу я каждое утро в зеркале, вас бы и след простыл, и даже музыка бы не вернула вас мне. — Не вернула бы, — подтвердила она, и Эрик дернулся от боли, которую причинили ему эти три слова, но Кристина не остановилась, — потому что я бы никуда не делась. Я люблю вас.       Она сказала это, и вдруг словно пелена упала с ее глаз. Всё, что она чувствовала последние несколько месяцев, всё, что прятала за благодарностью, за восхищением его талантом, за дружеской привязанностью, за жалостью, всё это разом поднялось из глубин её души и захватило ее целиком.       Да, она любила его. Любила его со всеми его странностями, с его тяжелым характером, вечной ворчливостью и раздражительностью. Она была готова принять всё, что он считал в себе чудовищным, была готова подарить ему нежность и любовь, которые были ему неведомы. Только она одна знала, как его любить, только она могла дать ему то, в чем он так отчаянно нуждался. И плевать ей было на все проблемы, которые им грозили из-за этих отношений.       Эрик медленно повернулся. Его глаза, широко распахнутые, смотрели на неё с таким недоверием, что Кристина едва не задохнулась. — Что… — голос его сорвался, и он сглотнул, пытаясь справиться с горлом, которое, казалось, сдавило чья-то безжалостная рука. — Что вы сказали? — Я люблю вас, Эрик, — повторила она, и на этот раз голос её даже не дрогнул. — Я давно должна…       Он вскинул руку, прерывая ее. — Замолчите.       Кристина покорно замолчала, но глаз не отвела. — Вы лжёте, — произнёс он тихо, почти ласково. — Вы сами не знаете, что говорите. Вы просто добрая девочка с нежным сердцем и склонностью к самопожертвованию. Вы увидели страдающего человека и решили, что ваш долг спасти его. Это благородно, правда. Весьма… романтично: юная дева и чудовище. Но еще несколько недель назад я спрашивал вас, я требовал… Вы не были способны ответить на мои чувства взаимностью. Разве за этот срок могло что-то перемениться? Все эти месяцы вы ничего не чувствовали и вдруг, неслыханное чудо, на меня сваливается такое счастье. — Прекратите, прекратите сейчас же, или я уйду, — рассердилась Кристина, которую эти подозрения оскорбили до глубины души.       Эрик, как ни странно, подчинился. У него после всех этих потрясений, не было никаких сил и дальше сопротивляться, и спорить. — Мне очень неприятно от ваших слов. Я так долго пыталась понять, осознать свои чувства, убедиться в них, и вы тут же берете и смешиваете все с грязью Вы сами признавались мне, просили, делали все, чтобы я не осталась равнодушной, и вот теперь вы упрекаете меня, вините в моих чувствах? Вам не совестно? Я отказываюсь это понимать.       Это была какая-то новая Кристина, уверенная в себе, рассерженная, решившая поучать и стыдить его. Эрик смотрел на нее во все глаза и никак не мог понять, в какой момент с ней сделалась эта перемена. Он хотел ответить ей что-то, вернуть себе ведущую позицию, но все мысли его, как ярким светом ослепило ее признание, поэтому единственное, что он смог ответить: — Простите меня… — Я вас люблю, — повторила Кристина ласково, но настойчиво. — Я понимаю, вам, наверное, трудно поверить в это, после всего, что выпало на вашу долю, но… Вы сами влюбили меня в себя, теперь вам придется взять ответственность и поверить. — Я так мечтал об этом, — прошептал Эрик, беря Кристину за запястья, — надеялся, пытался угадать в вас это чувство. А теперь, когда вы сказали, не могу поверить… Это похоже на сон. — Надеюсь, что в этом сне кормят ужином, — весело отозвалась Кристина.       Деко рассеяно моргнул, не успев переключиться на шутку, затем сдавленно рассмеялся. — Простите, простите меня, — забормотал он, отпуская её запястья. — Я чудовищный хозяин, хуже из меня только джентльмен. Пригласил вас на свидание, закатил истерику, и забыл покормить. У вас есть полное право меня осуждать. — Если я умру от голода, осуждать вас будет некому, задумайтесь, — отозвалась Кристина с улыбкой, поправляя волосы, растрепавшиеся за время их бурного объяснения. — Нет, морить голодом столь прелестное создание я не намерен, — произнёс он, выпрямляясь и одёргивая рубашку жестом, исполненным привычной для него театральной элегантности, — позвольте мне исправиться. Готовить в такой час, увы, уже поздно, но я знаю одно место…       Он уже достал из кармана брюк телефон и погрузился в оформление заказа. Кристина, пользуясь паузой, опустилась на диван, поджав под себя ноги. Она откинулась на бархатную спинку дивана и позволила себе наконец выдохнуть. События последнего часа проносились в голове калейдоскопом: театр, такси, его срыв, её признание. Безумие какое-то… И это безумие навсегда стало ее реальностью теперь, когда между ними все решено. С месье Деко иначе просто не может быть. — Еда будет через сорок минут. Я взял Вам на десерт божественный тирамису. Вы ведь едите сладкое? — Сладкое ем, — улыбнулась Кристина. — Но учтите, месье, если тирамису окажется недостаточно божественным, я пересмотрю своё отношение к вашим рекомендациям. — О, в этом можете не сомневаться, — он склонил голову в шутливом полупоклоне. — Мои рекомендации всегда безупречны. У меня прекрасный вкус во всем.       Он прошёлся по комнате, задержался у окна, поправил штору, вернулся к дивану. В движениях его появилась какая-то новая грация, в нем ключом била энергия и неукротимое, почти невыносимое счастье, но он изо всех сил пытался держать себя подобающим его статусу образом. — Кристина, — сказал Эрик, когда молчание несколько затянулось. — Вам придется остаться у меня на ночь, время уже позднее, я, конечно, мог бы вас отвезти, но стоит ли будить вашу мать? Да и какой смысл разъезжать среди ночи…       Он лукавил, ох как он лукавил. Плевать ему было и на ее мать, и на ночные поездки, ему просто не хотелось расставаться с Кристиной, не теперь, не после ее признания.       Она подняла на него глаза, и в них не было ни страха, ни смущения, только какая-то глубокая грусть, которая испугала его. — Я постелю вам в гостевой спальне, — продолжил он, торопясь заговорить ее, опасаясь ее отказа. — Утром позавтракаем и я поеду в университет, а вы будете отдыхать.       Кристина молчала несколько секунд, глядя на него. Ни один мускул в ее лице не дрогнул, но мысли ее отчаянно метались, это было заметно по взгляду. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я останусь, но… Мне нужно написать маме.       Деко едва заметно выдохнул, но она увидела, как расслабились его плечи, как чуть дрогнули уголки губ. — Вот и славно, — произнёс он с явным облегчением. — Тогда я пойду приготовлю комнату, а вы пока… — Да, — сказала она, соглашаясь с его невысказанным заданием.       Эрик управился минут за десять, ему не терпелось вернуться к ней, смотреть на нее, любить и чувствовать, что он любим тоже. Боже, он тоже любим… Это точно сон, самый сладкий сон из всех, что он когда-либо видел.       Когда он вернулся в гостиную через десять минут, Кристина сидела, опустив голову на подлокотник дивана. Лицо ее было мрачно, губы сжаты в тонкую полоску. — Кристина, — позвал он, охваченный тревогой и предчувствием боли, — что случилось? Вам плохо? Ради Бога… — Нет, нет, все хорошо, — Кристина встрепенулась и прежнее оживление вернулось к ней. — У вас было такое лицо… — Эрик опустился в кресло, потому что ноги держать его не хотели. — Просто… я опять солгала. Мне приходится постоянно врать маме, я больше не могу так жить, я очень устала от постоянной лжи. — Обещаю, Кристина, скоро все это закончится и вам не придется больше врать.