kiss me or shut up!

— Так о чём ты хотел поговорить, Кацуки?       Звучит страшное. — О нас, Эйджиро.       Перехватывает ли у Киришимы дыхание от этого? Да. Он неловко поджимает губы, кусая нижнюю. Страшно узнать, что скажет Кацуки дальше. Не хочется слушать, хочется сбежать. Можно подумать, что ещё немного и земля провалится из-под ног. Вся его былая уверенность будто испарилась в один момент по щелчку пальцев. — Да... Я тоже хотел поговорить с тобой. О нас, Кацуки, — говорит Эйджиро, отказываясь где-то на подсознательном уровне смотреть объекту своего обожания в глаза. В эти красные жгучие глаза.       И вновь молчание. Кацуки чувствует себя с каждой минутой всё более глупо. Зря он это затеял. Зря они это затеяли. Игра в передружбу и недобойфрендов не нравилась никому из них; игра в молчанку целую неделю тоже не зашла особо ни Киришиме, ни Бакуго. Последний так вообще крутился в адовом кругу своих мыслей в одиночку, в отличие от Киришимы, у которого было аж три человека, чтобы присесть им на уши со своей любовной трагедией. У Бакуго ни одного. Ему приходилось рефлексировать в одиночестве, даже несмотря на то, что Мина, Каминари и Ханта всё ещё пробовали с ним в общение. Мина Ашидо была удостоена молчанием и хмурыми бровями, Ханта Серо игнором, а Денки простым «Сгинь» от непреклонного Бакуго Кацуки.       Исходя из этого, Бакуго просто выбирал одиночество для того, чтобы остаться тет-а-тет со своими мыслями. И в этом одиночестве он пришёл к короткому сообщению для Киришимы, а позже пришёл и сюда, даже не зная, как правильнее будет начать диалог. — О том, что случилось около твоего дома и вообще обо всём произошедшем... — Бакуго набирает полную грудь воздуха, чтобы быстро протараторить, — Прости меня.       Глаза Киришимы округляются, лицо смешно вытягивает в удивлении. Он будто и не слышал, что сказал Кацуки. Смотрит на него, глупенько хлопая глазами, пока Бакуго склоняет голову в бок. — Ч-что ты сказал? Повтори, Кацуки. — Прости меня, — уже более тихо произносит он, как-то даже стушевавшись. Звук застрял где-то между зубов. Зажеванная пластинка — не иначе. — Я не слышу. — Прости. Меня. И хватит строить из себя дурака, всё ты слышишь.       Киришима тихо смеется. Да, он слышал. И ему было приятно. Приятно, что он не варился в своих противоречивых чувствах один. Приятно, что человек, так плотно засевший в его голове беспокоился об их дальнейших отношениях, судьбе и всяком таком... прочем. Киришима — парень простой, ему не нужны намеки, ему надо говорить прямо в лоб. Если он видит, что человек от него отдаляется без видимой на то причины, то Эйджиро будет переживать; он будет до последнего мучиться в своих догадках, пытаясь понять, что не так, но никогда не спросит напрямую. Возможно, только с подачи его верного друга Каминари Денки, как собственно и произошло в этот раз. — Ты меня тоже прости, Кацуки, — Киришима улыбается, неловко чешет свой красный затылок, но в глаза всё ещё не смотрит. Стыдно, наверное, — Мы должны были поговорить раньше, а не бегать друг от друга... В конце концов, это глупо. — Ещё как глупо, — подтверждает Бакуго, прислоняясь к кирпичной стене и выдыхая уже чуть более свободно. С его плеч словно свалился тяжкий груз, — Однако, у меня есть ещё одна вещь, которую я хочу тебе сказать, Эйджиро. Я не знаю, что ты думаешь насчёт этого, поэтому... Мне, наверное, почти что страшно. Раньше никогда этого не делал... Никому не говорил.       Киришима вновь закусывает свою нижнюю губу. Волнуется. Что он хочет ему сказать? И вообще у Киришимы тоже было, что ему сказать... Важное. — У меня тоже есть одна такая вещь. Если тебе страшно, то давай на счёт три, скажем вместе, — Киришима мнется, не зная куда себя деть.       Кацуки же ничего не отвечает, только кивает согласно. Он не может не заметить, как его собеседник переминается с ноги на ногу, крутит кольцо на своём указательном пальце. «Нервничает. Как и я» — почему-то эта мысль даже как-то успокаивает, сердцебиение всё ещё раздается в ушах, но не так слышимо. Видимо, сердце перестает отбивать чечётку о рёбра.       Раз...       Киришима начинает отсчёт. И теперь уже им двоим кажется, что в этих трёх секундах заключена целая вселенная, всё время мира.       Два...       В голове снова проносится рой мыслей о правильности и неправильности происходящего.       Три.       И вдруг время замедляется, когда они одновременно произносят «Ты мне нравишься». Однако смотрят они на друг друга так, словно не верят в реальность происходящего. — Я тебе нравлюсь? — Бакуго смотрит на него даже с каким-то непонятным возмущением от услышанного. — А я тебе. Мы квиты, — пожимает плечами Киришима, который осознал озвученное куда более быстро. — И как давно? — Наверное, когда мы с тобой были на озере. И ты меня чуть не утопил. Ты, наконец-то, показал себя не просто, как говнюк, бросающийся на людей, которые тебе не нравятся.       В голове Кацуки не вяжется воедино «чуть не утопил» и «нравишься». В очередной раз он убеждается в том, что у Киришимы в голове ничто иное как опилки. Но почему-то это заставляет его даже улыбнуться, тихо засмеяться. Эйджиро, стоящий рядом что-то возмущенно пыхтит, но это его мало заботит. — А ты мне... Даже не знаю, наверное, с похода на фильм. У тебя такие тёплые руки, на самом деле, — внезапное и откровенное признание из уст Бакуго Кацуки звучит так, словно это какая-то шутка, сюр или пранк, но Киришима не мог не поверить ему. Эйджиро знал, что это правда и не только потому, что они здесь собрались для того, чтобы расставить все точки над «i». — Что-ж... — начинает Киришима, выдерживая паузу перед тем, как продолжить, — Обычно на таких моментах в фильмах главные герои целуются. Ну, после признания. — И к чему это? — Блять, даже не знаю, Кацуки, — недовольно произносит Эйджиро, подтягивая его к себе и целуя Кацуки в губы. Теперь уже точно бесповоротно любимые губы.       Это был далеко не первый поцелуй Эйджиро, но он точно был лучше всех, что были до. Мягкие губы, которые хотелось одарить нежностью; тепло чужого рта напротив, в которое хотелось ворваться собственным языком; хотелось укусить до крови, но Эйджиро держится до последнего.       А что до Кацуки, то целовался он только с Эйджиро. А кого-то другого целовать и не хотелось. Даже при том, что его так беспардонно притянули к себе — Кацуки был готов простить Киришиме всё, лишь он не переставал его целовать. Лишь бы от этого трепета в груди у Кацуки перехватывало дыхания. Лишь бы тонуть в ощущениях рядом с этим человеком. — Эй, тучка, — говорит Киришима, наконец оторвавшись от губ напротив, но не выпуская из объятий. — Пойдёшь со мной на выпускной? — Как ты меня назвал? — Бакуго хмурит брови, злобно и недовольно зыркая на Эйджиро. Он ещё не знает, как это выглядит со стороны. — Тучка, — хихикает Киришима и тут же чувствует, как чужая огромная ладонь ложиться на лицо, отворачивая его. — Не зови меня так, тупая ты башка, — зло пыхтит Кацуки, попытавшись вырваться в целом из объятий, — А насчёт выпускного... Пойду, хер с тобой.       Кажется, в этот момент счастью Киришимы не было предела.