Мари

Мать-настоятельница всегда говорила о том, что ночью следует быть тише мыши (а мыши в тишине были весьма громкие. Интересно, знала ли об этом мать-настоятельница?). Поэтому Мари сейчас тихо, как ниндзя [1] (о, она прочитала о них в книжке Томаса. Ниндзя были просто потрясающе тихие! Но матери-настоятельнице они почему-то не нравились), подбиралась к заветному окну. Её соседка обладала чрезвычайно чутким сном для такого оглушительного поведения во сне (звуки, что она издавала, пока спала, были похожи на рычание стаи волков. Мальчишки часто дразнили Анну «храпушей». Мари не знала, что это значит). Как бы то ни было, Мари всё ближе подбиралась к окну. Следовало быть осторожной, чтобы под ногой не скрипнула половица или чтобы её не схватил за ногу Страшный-и-Ужасный-Монстр-под-кроватью (Мари дала ему имя Вилли, за его чрезвычайную пушистость). Не то, чтобы ей не хотелось поиграть с ним… Она обещала сегодня составить компанию Мистеру. Ну, знаете, он показался ей таким одиноким (почти таким же, как повариха Грэй — жуткая тётка с одним глазом, вечно кричащая на Мари). Поэтому Мари решила общаться с ним каждую ночь. Чтобы ему не было так одиноко и грустно. Мари могла бы поиграть с Мистером и во время дня, но тогда другие дети стали бы снова задирать её и называть грубыми словами. Мари это не нравилось, но она продолжала улыбаться. «Ты смотришься намного милее, когда улыбаешься.» Мари улыбалась постоянно и не прекращая ни на секунду. Поэтому дети её звали очень многими нехорошими словами: особенно популярны были «помешанная» (но Мари подозревала, что это из-за её друзей, поэтому говорила, что Вилли ничегошеньки не сделал плохого. Ведь он ест только плохих детей, а Мари — хорошая девочка) и «прокаженная» (но ведь мама не болела ничем таким особенным! У неё всего лишь шла кровь с гноем из странных мозолей да харкала кровью. Её измождённое от болезни лицо до сих пор ярко стояло перед глазами Мари — стоило только закрыть глаза). Но вот Мари наконец выбралась из окна комнаты. Мать-настоятельница страшно ругалась, когда выходили без спроса, но это был особый случай: Мистер обещал ей что-то показать! Сюрприз! А Мари страшно любила сюрпризы. Мистер был ужасно высок — когда он заходил в комнату Мари и Анны, то доставал до потолка (а в комнате были высокие потолки! Мать-настоятельница с удовлетворением говорила, что в них почти восемь футов [2]). На нём всегда был чёрный плащ с длинными рукавами, в тон плащу — странная шерстяная рубаха без пуговиц и с высоким горлом [3], самые обычные штаны да туфли из мягкой кожи. При всём этом Мистер носил маску чумного доктора, но не убирал волосы — те были почти в два раза длиннее, чем у Мари, и лежали на плече, связанные лентой. А руки Мистера были чрезвычайно интересными (правда, Мари могла видеть только кисть): у него точно была ладонь и пять пальцев, но чёрные-пречёрные, и Мари иногда казалось, что они видела в них звёзды. Сверху же кисть была покрыта чёрными пёрышками, а пальцы украшали внушительные когти. Мистер ждал Мари под вовсю цветущей вишней. Но лёгкий весенний воздух будто подёрнулся тревогой. Он поманил Мари пальцем и куда-то отправился. Она поспешно последовала за ним. К слову, Мистер никогда не говорил (Мари довольно захихикала, подумав об этом каламбуре). Но Мари его понимала — она бы тоже молчала, если бы не говорить было бы интереснее, чем говорить. *** Мистер подвёл её к городской площади и показал рукой в сторону винных бочек. Их ещё не успели убрать внутрь подвала местной пивнушки. Мари вспомнила: мать-настоятельница сегодня почти мурлыкала о том, что завтра сводит их на казнь. Но послушно спряталась вместе с Мистером (тому было ужасно сложно уместиться в такую маленькую лазейку, которую нашла Мари). Так они сидели до утра. Мари иногда засыпала, но тут же просыпалась — Мистер мог и обидеться, что она спит. А посидеть вот так, в тишине, иногда было очень даже неплохо. Вскоре на площади столпились люди. Многие из них выглядели не самым лучшим образом, но оно неудивительно: вчера был выходной, все пили. А сейчас их взгляды требовали зрелищ. На сцену вывели актёра, и ему рукоплескал весь зал. Овации, овации!.. Все кричали его имя в тупом благоговении, но он лишь понуро отпустил голову и всё кричал, захлёбываясь в рыданиях: «Хватит! Хватит! Я не виновен! Это не я!» Самый важный человек в городе надел ему на шее венок из остролиста… Все гоготали, как гиены, пока актёр (ах, его игра была превосходна!), глотая слёзы, умолял, чтобы его семью пощадили, что он — только он! — виноват во всём, но не его семья. Самый важный человек в городе нажал на рычаг и под актёром обвалился пол. Его тело вдруг задёргалось, но вскоре стихло, безжизненно повиснув на венках из остролиста. Народ на площади ликовал. Семья актёра, привязанная лентами к позорным столбам, бесшумно глотала слёзы радости. Мари тоже порадовалась за актёра. Она довольно улыбалась Мистеру, ожидая от него похвалы: ведь Мари радуется за другого человека! Но тот лишь молчал и смотрел на тело, болтавшееся на венках остролиста. Мари подумала, что, быть может, актёр не притворялся и вовсе он не актёр. — Вот ты где, чертовка! Вот уж я тебя выпорю, мало не покажется! Из-за тебя, из-за тебя все пропустили такое зрелище! Такое!.. Мать-настоятельница сильно треснула своей морщинистой рукой по голове Мари. Она угнетённо опустила голову: что бы она ни делала, её всегда пороли. Повезёт ещё, если просто рукой… Мари с тоской подумала о плети, висевшей на поясе матери-настоятельницы. Ах, какая чудесная плеть! С её помощью Мари наверняка бы весело провела время: матери-настоятельнице наверняка понравится, если её хорошенько выпороть. Когда Мари обернулась посмотреть, где же Мистер, он стоял, гордо выпрямив спину, и смотрел ей вслед. Потом он покачал головой, будто осуждал её мысли. Мари стало стыдно. А ещё немножко страшно: вдруг Мистер больше не придёт поиграть с ней? *** Дети встретили Мари холодно. Давид особенно язвительно острил, что Мари нужно было бы выпороть не розгами, а плетью матери-настоятельницы — ведь она бьёт ей особенно хлёстко (почти так же, как и слова Давида). Мари лишь улыбалась — она уже привыкла. Зайдя в комнату, Мари заметила Вилли. Тот, похожий на большой пушистый клубок чистой овечьей шерсти, точил свои острые, как коса отца Мари, зубы. Они у него были, должно быть, в два раза больше его самого. А ещё зубы Вилли были странные — их было целых три ряда. — Я, голубушка, слышал твою песню. — Но я не пела, Вилли. Это называется крик. Я кричала. Вот так: аааа! — здесь Мари закричала почти так же громко, как под розгами матери-настоятельницы. Эти ветки следов не оставляли (мать-настоятельница очень хорошо наловчилась), но спина болела, и Мари казалось, что на ней кожа вот-вот слезет или сгорит. — Для людей, может, и крик, — согласился Вилли, убрав кость, о которую точил зубы. — Но не для нас, демонов. Для нас это — песня. Вот мои обеды всегда славно поют, — последнюю фразу он сказал почти мурлыча. Мари промолчала, потому что не знала, что сказать. Интересно, Мистер тоже любит песни? — Я надеюсь, Мари, ты была хорошей девочкой. Иначе мне придётся тебя съесть. — Конечно, Вилли, — согласилась Мари неизвестно с чем: то ли, что её съест Вилли, то ли, что она была хорошей девочкой. — Кстати, чуть не забыл… — пушистый демон слегка поёрзал на полу и вдруг, широко раззяв рот, заорал, — …я НЕ ВИЛЛИ, чёрт тебя дери! Я сейчас сожру тебя! Мари не любила ссориться. Но ещё больше Мари не любила громкие звуки. Поэтому она, заткнув уши, побежала на улицу. Там Вилли её не найдёт — слишком много запахов. К слову, Мари вообще не чувствовала запахов. И она считала это очень удобным, смотря на кучи мусора и помоев на дорогах. А вот у демонов — особенно у Вилли — очень чуткие носы. На улице же более старшие ребята из их «Приюта Благодетели» (так называла их дом мать-настоятельница) масляно улыбались Матильде и вели её, похоже, в сарай, где хранился скот и разные принадлежности для работы на полях. Та, очень низко опустив голову, словно стыдясь чего-то, послушно следовала за ними. Мари проводила её взглядом и решила вернуться в свою комнату — Давид и его компания очень часто говорили, что Матильда «падшая женщина» и скоро она, Мари, станет такой же. Когда Мари вновь вернулась в комнату, Вилли там уже не было. Зато сидел Мистер — прямо посередине комнаты, между кроватями Мари и Анны. Мари тут же засуетилась. — Ах, Мистер! Ты, должно быть, голоден! Но у меня ничего нет. Хотя, подожди, — Мари начала рыскать в своём сундуке с платьями. Ну, конечно, там были не платья — на такое у неё совершенно нет денег. К тому же, Мари всего лишь восемь лет, ей эти платья просто не подходят по фигуре. — Вот, держи! Это на крайний случай, но он, кажется, настал, — Мари протянула Мистеру явно перегоревшее нечто, смутно напоминающее корку хлеба. Мистер взял его очень осторожно, и Мари тут же поинтересовалась. — Принести тебе попить? Сейчас принесу, ты только подожди, никуда не уходи, ладно? — и тут же убежала. Мистер никуда не торопился. Он, держа на ладони этот «обед», рассматривал его. Хлеб уже покрылся плесенью, был испачкан в земле и просто кишел различными микробами и вирусами. Такой обед Мари не съест. Она прибежала очень быстро: Мистер едва успел избавиться от корки, выбросив её в окно. — Ах, ты всё съел! Извини, я была слишком долго, да? Должно быть, ты был страшно голоден. Но, пойми, сначала корку надо сосать, чтобы подольше хватило. А когда совсем невмоготу — откусить. Но совсем капельку! Ведь неизвестно, когда мать-настоятельница смилостивиться и даст тебе поесть. А поесть сейчас каждому очень тяжело. Так она говорит. Хотя, я знаю, потому что подглядывала, у матери-настоятельницы есть даже мясо. Но она никому на даёт — говорит, что там какой-то грех и все умрут, как моя мама, как все грешники на этой земле и отправятся в ад. Но моя мама не грешница. Ой! Не стоит мне так говорить — меня отлупят же плетью. Мать-настоятельница говорит, что все грешники, потому что Адам и Ева согрешили. Я не понимаю: грешили они, а страдать нам? Так, Мистер? Демон во время монолога Мари держал кружку с водой из реки (потому что мальчишки поленились ходить к колодцу — тот был в паре вёрст от них), мутной и полной невидимой грязи. Но Мари этого не знала. Зато чувствовал Мистер. — Я думаю, мать-настоятельница очень любит грехи, раз столько о них говорит, — Мари уже не ждала ответа. Привыкла. Мистер страшно не любил разговаривать. Зато очень хорошо слушал, а Мари вообще редко кто слушал. — Разве нет? И все пасторы тоже их любят. Мать-настоятельница водила нас на паству, а там только и говорили, что мы все будем гореть в Аду. Стало так грустно. Если Бог так нас любит, почему отправляет в Ад? Почему не прощает? Он ведь всепрощающий, так говорит священник. Но так выходит, что он совершенно нас не любит, если… — Помешанная, хватит уже болтать сама с собой! Я устала, работала, а ты? Ты только и умеешь, что нахлебничать! — это вернулась Анна. Она всегда очень уставала после работ в поле и всегда бранила Мари. Но Мари её очень любила — Анна единственная, кто согласился ночевать с Мари в одной комнате. — И смотри! Скажу матери-настоятельнице, что ты богохульничаешь здесь. То-то тебя высекут! До смерти ведь забьют, до-о-о смерти-и-и-и… Анна захихикала, очевидно, представляя казнь Мари. Мари помогла ей снять обувь, подоткнула одеяло и даже пожелала, чтобы тени не слишком её донимали. Анна отмахнулась — она никогда не видела теней, хотя те постоянно пожирали её внутренности. Мари не понимала, как она этого не замечает. Когда Мари повернулась к месту, где был Мистер, там уже никого не было. И почему-то стало безумно одиноко. Даже Вилли не вылез, сколько бы Мари не скребла там метлой. Скребла очень осторожно, конечно же. Очень не хотелось, чтобы её снова пороли. *** Мари страшно хотела есть. Еду не давали уже который день. Это всё из-за урожая, конечно же. Его просто-напросто не было. И совершенно неважно, сколько все работали — растения погибали или даже не появлялись. Ещё Мари стала замечать, что люди стали какими-то странными. Никто больше не разговаривал друг с другом, а если такое случалось — то они говорили сквозь зубы, будто желали чего-то плохого собеседнику. Ах да, Мари забыла упомянуть о маленькой детали: теперь на грязных улицах стало ещё грязнее, благодаря трупам. И они казались Мари презабавными: скорченные, иссохшие тела были сплошь в струпьях и странных мозолях. Совсем такие же, как и мама. Теперь они ничем не отличались от неё. И это приносило Мари какое-то странное удовлетворение. Не то, чтобы она скучала по родителям… Она их практически не помнила, если уж на то пошло. Но это неудивительно: папа проводил всё своё свободное время на полях или возле мамы, которая после родов слегла. В общем и целом — Мари всё устраивало (тем более, мать-настоятельница теперь совершенно не била их!). Она стала видеть гораздо больше странных существ: некоторые следовали за людьми по пятам, а другие, как Мистер, просто смотрели, без какого-либо участия. Странное дело: помирали все вокруг, но не в приюте. От болезни здесь почему-то никто не умирал: всё больше случаев насильственной смерти или кончали с собой. — Здравствуй, Мистер, как твои дела? Должно быть, ты страшно испуган всем этим, но ты не волнуйся. Я не думаю, что это как-то тронет тебя, тебя же никто не видит, кроме меня, так? Значит болезнь тебя тоже не видит. Мистер сидел на своём обычном месте и его маска наводила на Мари успокоительное воздействие. Его чёрные волосы сегодня были убраны в хвост, который теперь лежал на плече. — Похоже, ты тоже стал более осторожным, Мистер, — заметила Мари. Демон лишь кивнул. — Тогда я тоже буду осторожной. Говорят, что во всём виноваты крысы, но они такие милые. Как они могут быть виноваты? Мать-настоятельница и пастор сказали, что мы разгневали бога. Знаешь, теперь все голодают, не только я, — Мари замолчала, но после продолжила, и её голос стал слегка жалобным. — Даже мать-настоятельница так похудела… Она говорит, что, должно быть, больна чумой. Что такое чума? Мне не объясняли, потому я и не знаю. Мне ничего не объясняют, будто я всё на свете должна понять сама. Мистер молчал. Мари всё время улыбалась, и по её улыбке он научился различать её эмоции. Иногда, как сейчас, Мари грустила. Поэтому Мистеру страшно захотелось хоть чем-то ей помочь. — Знаешь, мне нравится всё изучать самой, но иногда так несправедливо, что я не могу понять чего-то, а мне не объясняют. В комнату вошла Анна и, обливаясь потом, рухнула на свою кровать, не раздеваясь. Девочка тяжело дышала, будто что-то сдавливало ей грудь или горло. — Ты в порядке, Анна? — участливо спросила Мари, желая узнать, может ли помочь. Но та лишь отмахнулась, назвала её «дурёхой» и тут же закашлялась. Из её рта брызнули несколько капель крови, и Анна в изнеможении откинулась на жёсткий матрас. Мари, как послушная девочка, не стала её трогать, решив не мешать уединению Анны, и вышла из комнаты. Мари была послушной девочкой, но это не значит, что она не могла сказать другим стать непослушными. — Мать-настоятельница! Анне, кажется, очень плохо. У неё изо рта кровь идёт, — сходу заявила девочка, зайдя в небольшую по размерам столовую. Старуха побледнела и вскочила из-за стола, направившись, очевидно, к Анне. Другие дети, что сейчас пили горячую воду (она заменяла еду) стали вдруг страшно добрыми. — Мари, ты в порядке? — спрашивал Давид, что совсем недавно плевался ядом во все стороны. Мари ужасно удивилась подобному: лицо мальчика выражало искреннее беспокойство, а в глазах плескался страх. — Мари, ты не испугалась? Ты не ранена? Ты не чувствуешь себя больной? — вторили ему другие голоса. — Совсем нет, — ответила всем разом Мари, внимательно смотря на Давида. Тот смутился под её взглядом и отвёл глаза в сторону, шумно вздохнув и пригладив вихры тёмных волос рукой. А потом он сделал престранную вещь: схватил Мари за руку и вывел из приюта на улицу. Какой-то мужчина вытряхнул из себя остатки скудной еды вперемешку с кровью, и Давид непроизвольно поморщился. Мари захотелось помочь человеку, но тот вдруг странно дёрнулся и упал. Мистер шагал рядом с ней, и его присутствие успокоило Мари. Давид привёл её в когда-то бывший сад, но теперь здесь, как и во всём городе, стояло зловоние смерти. Мальчик явно размышлял, что же сказать Мари, судя по складке меж его бровей. А Мари воспользовалась тем, чтобы его осмотреть получше. Мари казалось, что она видит его впервые. Давид сильно исхудал, как и все в приюте, а его тёмные волосы отросли уже до плеч. Он стал казаться страшно взрослым, хотя и был ровесником Мари. Черты лица огрубели и стали острыми, его худое, однако крепкое тело буквально дышало здоровьем и молодостью. «Как странно, » — подумала Мари, — «я смотрю на него, а хочу увидеть Мистера. Надеюсь, он ещё не ушёл.» — Не пойми меня неправильно, дура-Мари, — спустя секунд десять своего молчания начал он. Внутри девочки зашевелилось странное чувство, названия которому она ещё не знала. — Ты мне ни капельки не нравишься. Просто так вышло, что я тебя люблю. Я хотел сказать это. Странное чувство внезапно почти полностью поглотило Мари, но та сдержала свои эмоции, по-прежнему улыбаясь. «Ах, кажется, это злость. Это плохое чувство, а я не должна испытывать плохих чувств, ведь Мари — хорошая девочка.» Подбадриваемый её постоянной улыбкой, Давид продолжил и взял девочку за руки. Мистер за спиной Мари напрягся, почувствовав неладное. — Я хочу, чтобы мы поженились. Когда пройдёт эпидемия. Ты согласна? Мари ужасно хотелось, что Давид был на месте того человека, которого они видели по дороге сюда. Что же ей сделать, чтобы такое случилось? Давид ждал ответа. А Мари сейчас впервые ощущала столько негативных чувств. Скорбь по родителям; осознание того, что к ней относились как к изгою с подачки Давида; постоянные оскорбления (даже сейчас, во время этого нелепого признания!); жалость к матери-настоятельнице и всем остальным, но страстное желание, чтобы они погибли во время чумы; осознание полной безнадёжности положения всех в этом треклятом городе; внезапная сильная ненависть к матери, боль которой она видела всё это время, но не в силах помочь; почти рабский каждодневный труд; и без того скудное питание ещё больше ухудшилось… Мари чувствовала, что задыхается. О, Мари в этот момент была плохой, ужасной, просто отвратительной девочкой, потому что, вырвав руки, она взяла лопату для захоронения трупов и хорошенько ударила ей по голове Давида несколько раз, пока голова мальчика не размозжилась о землю, пропахшую зловонием смерти. К счастью, это было только видение. Мари по-прежнему улыбалась Давиду и наконец очень чётко ответила. — Нет. — Но почему? Я бы заботился о тебе и… — явно растерянный таким поворотом дел спрашивал Давид. Она же улыбалась ему! Да, она всегда улыбается, но он думал, что… — У меня есть Мистер, — в кои-то веки Мари искренне улыбнулась. Давид нахмурился и отвёл взгляд, пробурчав, что она может забыть об этом признании, и, резко развернувшись, быстро ушёл. Мистер облегчённо подумал, что ничего страшного не случилось. Голова Мари кишела плохими мыслями. Поэтому он убрал их и забрал себе. Наверное, так было неправильно, но он ведь демон. Этим он оправдывал любые свои действия. Вернувшись в комнату, Мари не обнаружила ни Анны, ни её кровати, ни каких-либо вещей, напоминавших о том, что она когда-то здесь была. Мать-настоятельница сказала ей не беспокоиться об этом. Но Мари беспокоилась. — Мистер, ты знаешь, что случилось с Анной? Мистер молчал. Но, вопреки обыкновению, вдруг протянул свои руки к маске и снял её. — С ней теперь всегда всё будет в порядке, Мари. Мари удивлённо смотрела на него, но не перестала улыбаться. — Мари, как ты меня видишь? Если ответишь, станешь моей невестой.