Когда солнце сядет

      Но сны были тяжёлые, как каменные плиты. Майк проваливался сквозь них, иногда выныривая к поверхности сознания на короткие, бредовые моменты. Он видел расплывчатые силуэты, чувствовал прохладную ладонь на своем лбу, слышал низкий, ворчливый голос где-то над собой. — ...никуда ты не пойдёшь. Температура под сорок. Лежи давай. Майк пытался протестовать, бормотал что-то о школе, о Уилле. — Я обещал, что приду... — Он подождёт, — отрезал голос, и его владелец с легким усилием уложил Майка обратно на подушку, поправляя одеяло. — Я позвонил твоим... так что... Он уже не слышал часть слов, Майк что-то пробормотал в ответ и тьма снова накрыла его. Сознание тонуло в густом, вязком пространстве, лишённой формы и времени. Тело Майка было как раскалённая печь. Каждый вдох обжигал гортань сухим жаром, каждый выдох был коротким, прерывистым стоном, вырывающимся сам по себе. Кожа, натянутая над лихорадочно пульсирующими висками, горела огнём, но глубже, в самых мышцах ломил пронизывающий холод, от которого он бессильно мелко дрожал, даже утопая в одеялах. Реальность искажалась: скрип полов превращался в голос отца, шорох занавески — в шепот Уилла из соседней комнаты, а тень от лампы на стене колыхалась и росла, принимая очертания тех, кто дрался с ним в переулке. Он пытался что-то сказать, предупредить, отмахнуться, но язык был тяжёлым и ватным, а слова рассыпались в бессвязное бормотание, утопая в гуле собственной крови, громко стучавшей в ушах. Он очнулся, когда солнце уже перевалило за зенит и косые, тёплые лучи пробивались сквозь занавеску. Голова гудела, но адская жаркая пелена отступила. Тело было слабым, выжатым, но в ней уже не было прежней тяжести. Он почувствовал запах лекарств — ментоловой мази на груди, слабый аромат настоек. Кто-то ухаживал за ним. Потом его желудок отозвался на другой, невероятно соблазнительный запах — тёплый, мясной, с нотками трав. Что-то вкусное и реальное. Собрав остатки сил, Майк осторожно поднялся, накинул свитер и босиком, пошатываясь, вышел из комнаты. Аромат становился сильнее, ведя его на кухню. Там, у плиты, стоял Уилл. Он сосредоточенно помешивал что-то в кастрюле, его профиль был освещён мягким послеобеденным светом. На столе уже стояла тарелка с хлебом и кружка. Это было так неожиданно, так мирно, что Майк просто застыл в дверях. Уилл обернулся. Его лицо озарилось смесью облегчения и тревоги. — Ты встал! Иди, садись, не стой, — он быстро вытер руки и почти подхватил Майка под локоть, усаживая за стол. — Держись, сейчас будет готово. Майк смотрел на него, как на мираж. Уилл в хижине Хоппера на кухне, готовящий еду. Это был какой-то другой, незнакомый Уилл, он был таким сосредоточенным, спокойным и... хозяйственным. — Ты умеешь готовишь? — хрипло спросил Майк. — А ты и не знал? — Уилл налил в тарелку наваристый бульон с кусочками мяса, моркови и лапши. — Куриный суп, по рецепту мамы. Он тебе поможет. Ешь. Ты почти целые сутки ничего не ел. Глаза его невольно широко раскрылись. Еда оказалась волшебной. С каждым глотком тёплый бульон, казалось, заливал жизнью каждую клеточку его промороженого, измученного тела. — Уилл, это… это очень вкусно, — оживлённо проговорил Майк. — Я думал, ты мастер только по замороженной пицце и тостам. Уилл, уже сидевший напротив и внимательно наблюдавший за каждым его движением, расцвел от этих слов. Лёгкий румянец тронул его щёки. — Мама говорила, это единственное, что ставило Джонатана на ноги после всех его вечеринок. Там секрет в том, чтобы варить бульон долго, с кореньями… — Он замолчал, видя, что Майк уже уплетает за обе щеки, и его улыбка стала ещё шире. — Медленнее, торопыга. Еду у тебя никто не отберёт. — Какие умения ещё ты скрываешь? — С каждым глотком по его телу разливалось блаженное тепло, отгоняя остаточный озноб. — Серьёзно, ты спас меня от голодной смерти. — Ну, я человек многих талантов, что поделать, — пошутил Уилл. — Тебе ещё много предстоит узнать. — Я знаю, что ты хорошо находишь язык с детьми, — вдруг резко сказал Майк, ставя ложку на стол, — Вчера у Зака. — Ах, да. Думаю, что дети меня любят, как и я их, — простодушно ответил Уилл, не зная, какое важное значение его слов играет для Майка. Майк вдруг изменился в лице. Он замолчал, уходя мыслями в себя, пока Уилл не заметил перемену. — Что с тобой? — Просто... Я думал о том, чего у нас никогда не будет. Своих детей, к примеру. Ты... ты никогда об этом не думал? Не жалеешь, что выбрал меня? После секундной тишины, её вдруг разорвал короткий, искренний смех Уилла. Майк вздрогнул и посмотрел на него, озадаченный. — Прости, прости, — Уилл откашлялся, — Майк, я понял, что мне не нравятся девушки, лет в четырнадцать. И в тот же момент, чуть позже, я понял, что своих детей у меня, скорее всего, не будет. Для меня это никогда не было трагедией. Это просто факт. Как то, что у меня карие глаза или я плохо переношу лактозу. Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты идиот. Ты что, серьёзно переживал об этом в одиночку? Думал, я сижу и мечтаю о футбольной команде наследников? Майк почувствовал, как нелепый, давящий камень в его груди начал крошиться. Уилл говорил об этом так просто. — Я… я не знал. Я думал, это может быть важно, — пробормотал он. — То, что для меня важно — это ты, — поправил его Уилл, его голос стал серьёзнее. — Честно говоря, я всегда больше волновался о том, захочешь ли ты этого будущего со мной. Ведь ты... разобрался во всём этом только недавно. Осознание приходит постепенно. Для тебя это словно новый мир. Я боялся, что ты испугаешься его сложностей. — Но я не испугался, — тут же возразил Майк, беря его руку. — Вижу, — тихо сказал Уилл. — И слушай. У нас впереди вся жизнь. Не надо сейчас решать, как она будет выглядеть через двадцать лет. Если мы будем вместе, если нам этого захочется… есть варианты. Усыновление, например. Или можно быть просто крутым дядей Уиллом и дядей Майком для детей Джонатана или Нэнси. Главное, что мы будем вместе. А всё остальное мы решим. Я обещаю. Майк смотрел на него, на его твёрдый взгляд и лёгкую улыбку, и чувствовал, как последние остатки его страха растворяются, заменяясь чем-то тёплым и прочным — чувством, что с этим человеком можно идти куда угодно. Он не стал ничего больше говорить. Он просто потянулся и поцеловал Уилла. Нежно, с такой благодарностью в сердце. Так и начались эти странные, тихие дни. Майк остался жить у Хоппера. Как только ему стало лучше, он как и прежде начал ходить в школу, а после неё они с Уиллом неизменно оказывались здесь, в этой хижине, затерянном среди сосен. Это стало их убежищем. Они делали уроки на кухонном столе, читали комиксы на потрёпанном диване. А вечером, когда солнце начинало клониться к верхушкам деревьев, они сидели на крыльце, плечом к плечу, и смотрели, как закат поджигает небо оттенками янтаря и пурпура. Но с наступлением темноты Уиллу приходилось уходить. Джойс всё ещё ждала его дома. Джонатан несколькими днями ранее уехал на практику в соседний город, и дом Байерсов стал тише. Зато в нём всё чаще стал появляться Хоппер. И однажды вечером, когда Майк уже собирался спать, а Уилл давно ушёл домой, в хижину вломился сияющий, будто побивший все рекорды, рассвет. Хоппер, в своей лучшей, но всё равно слегка мятой рубашке, с глазами, в которых смешались изумление и восторг, маячил перед Майком, не находя слов. Она сказала «да» и вся крошечная хижина уже звенела от смеха и радости. Отношения между ними с каждым днём становились прочнее, лишённой всех недомолвок и глубоких обид. Ещё через день к порогу, засыпанному хвоей, подкатила знакомая машина. Из неё вышла Карен. Она казалась измученной, с глубокими тенями под глазами, но при виде сына сразу посветлела. Её визит был не для того, чтобы забрать сына. Она приехала, чтобы увидеть его, чтобы прикоснуться, убедиться, что он цел и находится в безопасности. Майк, увидев её, почувствовал тихую грусть и огромную, давно забытую нежность. Он скучал по её запаху, по её спокойному голосу. Их объятие длилось долго, в нём было прощение, которого никто не просил, и понимание, которое не требовало слов. Потом Карен, уже внутри избушки Хоппера, заговорила о нем. Тед не хотел останавливаться. Он продолжал упорно стоять на своей правоте, его негодование переросло в озлобление, его оскорбления не прекращались и стали отравлять сам воздух в доме. Она не могла больше позволить ему унижать и оскорблять собственного сына и, в один далеко не прекрасный день, просто не выдержала. Она подала на развод. Вскоре имущество они поделили, Холли осталась с ней. Тед, получив повышение, которое давно искал, без сожаления укатил в соседний город, и общение отца с сыном свелось к минимуму. Карен сняла небольшую, но светлую квартиру и устроилась на работу в местную библиотеку, открыв в себе вкус к самостоятельности, который давно забыла. Пока шли юридические тяжбы, Майк оставался в хижине. Он стал частым гостем за обеденным столом Байерсов, где Джойс неизменно накладывала ему самую большую порцию, смотря на него тем материнским взглядом, который принимал без условий. А Уилл, сидя рядом, брал его за руку под столом и не мог перестать смотреть, как он съедал тарелки одну за другой. А потом пришло время праздника. Хоппер закатил грандиозное барбекю у своей хижины. Это была вечеринка, где собралась вся их крепкая стая. Сошлись все: Лукас с Макс, Дастин со своей неутолимой жаждой знаний, Зак, уже не новичок, а свой парень с гитарой и тихой улыбкой. Из большого мира, оторвавшись от учёбы и работы, примчались Стив с Робин, Нэнси и Джонатан. Воздух гудел от смеха, воспоминаний и запаха жареного мяса. Особым, долгожданным гостем была Оди. Она выглядела намного спокойней, чем в первые дни на новом месте, где она никого не знала. Ей было тяжело, одиноко, но со временем она нашла свой баланс. Агент Стоуэлл, кто официально поручался за неё, оказался строгим, но справедливым союзником. Постепенно, шаг за шагом, она завоевала доверие и теперь большую часть времени могла проводить самостоятельно, учась жить в этом мире. Увидев Майка, она просто крепко обняла его, и в ней была и старая дружба, и прощение за прошлые обиды, и радость от того, что он нашёл своё счастье. Позже, когда юридическая пыль улеглась, состоялась ещё одна, тихая церемония. Хоппер официально усыновил Уилла и Джонатана, а Джойс удочерила Джейн. Теперь они стали полноценной и большой семьёй по самой своей сути, сплетённой из потерь, борьбы и безусловной любви. Майк к тому времени уже переехал в светлую квартиру к маме и Холли. Жизнь вошла в новое, ровное русло. Он спокойно окончил школу, как и Уилл. За долгими вечерами они изучали каталоги вузов, пока не нашли тот, что предлагал сильные программы для них обоих. Это был большой город, находился на Восточном побережье. Это был их билет в будущее, которое они так долго строили. И чтобы оплатить этот билет, они всё лето вкалывали на подработках: разгружали фуры, мыли машины, помогали в магазине. И когда их собственных накоплений почти хватило, Хоппер и Джойс, видя их стремление, вручили им конверт на их совместное счастье. На пороге к взрослой жизни стояли уже не дети, пережившие кошмар Изнанки, похитивший у них детство, а молодые люди, которые ещё верили и надеялись на лучшее.

***

Спустя три года.

Бостон.

Сквозь высокие, немного грязные окна старого блочного дома лился скупой осенний свет, выхватывая из полумрака комнаты летающую пыль и нагромождение жизней на двух квадратных метрах. На кирпичной стене, вместо обоев, был наклеен коллаж из плакатов, открыток от друзей из Хоукинса и набросков Уилла. Пол был застелен потертым восточным ковром, подарком от Джойс, на котором сейчас валялись подушки от дивана. Из крошечной пристроенной кухоньки доносилось шипение и запах подгорающего масла. Уилл, в футболке Depeche Mode, забрызганной краской, стоял у плиты с поджаристой сковородой в руке, пытаясь мастерски перевернуть гигантский, рвущийся по швам блин. — Чёрт, чёрт, чёрт… — бормотал он, пытаясь поддеть лопаткой. — Мама говорила, первый всегда комом, но это… это уже не ком, это целая катастрофа из теста. В дверном проёме, облокотившись на косяк, стоял Майк. Он был в растянутом свитере и трениках, с мокрыми от недавнего душа волосами. В руках он держал раритетный пульт от их общего, купленного за бесценок у однокурсника, VHS-магнитофона Hitachi. — И зачем мы решили, что блины — это хорошая идея в субботу? — спросил он, а в голосе была только ленивая усмешка. — У нас же есть идеальные, круглые, замороженные вафли. Их только в тостер сунуть. — Это не кулинария, это нарушение, — с пафосом заявил Уилл, наконец смирившись и сковыривая сковородой прилипший блин-мученик. — А вдруг к нам кто-то приедет? Стив и Робин обещали в эти выходные… — Обещали в прошлые выходные. И в позапрошлые. Они в Нью-Йорке, Уилл. У них там своя богемная жизнь с просроченным кофе и дешёвым вином. Нас никто не навестит. Расслабься. Уилл фыркнул, вываливая неудачный блин на тарелку, уже уставленную такими же «первыми блинами». Майк, оторвавшись от косяка, наконец подошёл, чтобы попробовать краешек блинов и поморщился. — Ммм… хрустяще-подгорело. Давай я попробую, у меня в прошлый раз получалось. Он взял у Уилла половник с тестом. Пока Майк сосредоточенно выливал его на сковороду, Уилл пристроился сзади, обняв его за талию. — Только не переборщи с маслом. И смотри, пузырьки должны появиться перед тем, как переворачивать… — Я помню, я помню, шеф, — буркнул Майк, но при этом прижался спиной к нему. — Просто наблюдай и учись. Пока «блин номер пять» медленно доходил до кондиции, Уилл кивнул в сторону видеомагнитофона. — Что будем смотреть, пока едим это… всё? — У нас есть выбор, — с пафосом объявил Майк, аккуратно поддевая краешек. — Либо «Твин Пикс», который мы уже смотрели три раза, но Лора Палмер для нас всё также мертва. Либо «Настоящая любовь», которую ты назвал слишком британской и депрессивной. Либо… — он драматически замолчал, переворачивая на удивление идеальный круглый блин. Уилл ахнул от восторга. — …либо запись вчерашнего «Секретных материалов», которую я стянул у парня с курса. Но там может не быть конца, плёнка закончилась на самом интересном месте. Уилл задумался, его взгляд блуждал по их захламлённому жилищу. — Давай «Секретных материалов». Даже если нет конца. Будем сами придумывать, как Скалли и Малдер спаслись. И заедать блинами с джемом, который, надеюсь, ещё не покрылся плесенью. Блин был съеден, второй тоже. Они устроились на полу перед маленьким телевизором с выпуклым экраном, зарывшись в груду подушек и накрывшись одним большим пледом. Когда плёнка действительно оборвалась на полуслове в момент, когда из люка вылезало нечто слизистое, они десять минут спорили, что это было, и кто из них прав. Спор закончился тем, что Майк ткнул Уилла подушкой, а тот, смеясь, вылил ему за шиворот каплю холодного чая. Затем их телефон в гостиной, жёлтый, с крутящимся диском, начал разрываться от звонков. Первый звонок был от Джойс. Уилл говорил с ней, когда Майк лежал на его коленях, и его пальцы мягко зарывались в чужие кудри. — Да, мам, картина почти готова. Нет, это не абстракция, это… городской пейзаж. Ну, в моей интерпретации… — он закатил глаза, поймав понимающую ухмылку Майка. — А Хоппер там? Передай, что я получил его открытку. Он всегда звонит с такой напускной важностью, а потом в конце вставляет что-то личное. Ага. Да, и я о том же. Да, хорошо. Целую. Не успел он положить трубку, как зазвонил снова. На этот раз поднял Майк. — Дастин? Где ты?… В Лос-Анджелесе? Чёрт, как ты дозвонился, у тебя там, наверное, три оператора между нами… Что? Нет, ещё нет, но скоро поедем выбирать. Да, серьёзно. Ладно, гений, не разоряй нас. Пока. Он посмотрел на Уилла, покачивая головой. — Дастин звонил из телефонной будки где-то в Санта-Монике. Утверждает, что видел Леонардо ДиКаприо. — Знаешь, а я верю, — усмехнулся Уилл, массируя тому голову. — Кого только не встретишь сейчас. Третий звонок был от Карен. Майк говорил с ней тише, поднявшись и уйдя в спальню. Уилл слышал только обрывки разговора: — Да, деньги пришли, спасибо… Нет, не переживай, мы справляемся… Холли передай, что её открытка висит на холодильнике… Я тоже тебя люблю. Когда он вернулся, в его глазах стояла лёгкая грусть, быстро рассеиваемая тёплым светом лампы и видом Уилла, который мягко смотрел на него. Позже, когда стемнело и они мыли гору посуды в раковине, Уилл, вытирая тарелку, сказал: — Всё так... идеально. — Что именно? — Абсолютно всё, — Уилл улыбнулся, глядя в запотевшее окно на огни чужого города. — Мы стоим тут, моем посуду. У нас есть эта посуда. И эта кухня. И весь этот вечер впереди. Мы так долго об этом мечтали, в Хоукинсе… что вот это, самое обычное, кажется каким-то чудом. Майк, споласкивая последний стакан, не ответил сразу. Он поставил его на сушилку, затем вытер руки о полотенце, висевшее на ручке духовки. Он подошёл сзади, вплотную так, что Уилл почувствовал всем телом его тепло через тонкую ткань футболок. Майк обнял его, а потом медленно, почти невесомо, провёл губами по его оголённой шее, чуть ниже линии волос. Поцелуй был влажным, горячим, с легким давлением зубов. — Да, — пробормотал он. — Теперь у нас есть это. Уилл вздрогнул. Судорожный выдох вырвался из его груди, и он инстинктивно опёрся ладонями о край раковины. По его спине пробежала волна мурашек, а внизу живота зародилось и начало стремительно разливаться знакомое, тягучее тепло, плотное и неоспоримое. Полотенце выскользнуло из его ослабевших пальцев и тихо упало на пол. Майк почувствовал эту мгновенную реакцию всем своим существом. Он продолжил свой путь губами по чувствительной коже шеи к мочке уха, заставляя Уилла содрогнуться от низкого, подавленного стона. — Майк… — имя сорвалось с губ Уилла хриплым шёпотом. — Мне ещё надо докончить картину. Скоро её сдавать. — Завтра ещё есть время, — отрезал Майк. Он развернул его одним уверенным движением и их взгляды встретились. Уилл больше не сказал ни слова. Он молча притянул Майка к себе и затянул его в глубокий поцелуй. Жадный, властный, с вкусом вечернего кофе и той самой, дикой нежности, что всегда таилась под спудом их спокойных дней. Майк ответил с той же силой. Уилл цеплялся пальцами в его волосы, тело уже полностью отозвалось, прижимаясь к Майку, чтобы не осталось и миллиметра между ними. Дыхание спёрло. Разум отключился, уступив место чистому, животному влечению. Майк, не разрывая поцелуя, начал двигаться, ведя, почти неся Уилла за собой из кухни. Они спотыкались о порог, плечом задели косяк, но это лишь добавило остроты, ощущения спешки, невозможности ждать. В узком коридоре, в полумраке, Майк прижал Уилла к стене, его руки заскользили под его футболку, ладони жгли кожу на рёбрах, на груди. Каждое прикосновение было как вспышка. Уилл запрокинул голову, глотая воздух, его пальцы впились в плечи Майка, моля о ещё большей близости, о стирании любых границ. Их путь в спальню был стремительным маршем желания. Дверь отлетела, ударившись о стену. Они ввалились внутрь, упали на кровать и в комнате царил запах чистого белья и доносилось их собственное, возбуждённое дыхание. Одежда слетала куда-то на пол, она срывалась в этой сладкой, взаимной борьбе. Никакой нежности сейчас, только нарастающий, неконтролируемый напор, потребность ощутить, слиться, доказать на ощупь, что это всё реально, что они здесь, вместе, и никто и ничто не может их остановить. За окном синел час большого города, гудели машины, мигал неон. Их история продолжается. Она стала фундаментом под их первой, не самой удобной, но своей собственной кроватью; отголоском в смехе за общим ужином с такими же спасшимися и нашедшими друг друга друзьями; тихим знанием в неизменном взгляде, когда за окном бушевала гроза или на душе скребли старые тревоги. Они больше не были героями апокалиптической саги или персонажами болезненной драмы взросления. Они стали теми двумя людьми, которые каждое утро просыпаются рядом и выбирают снова и снова эту совместную, наполненную простыми вещами жизнь. Они одолели Векну и выжили для права на скучный вторник, на совместную чашку кофе на рассвете и на тихое, ничем не омрачённое завтра. И в этой победе над всем миром, требовавшим от них быть другими, и заключался их самый громкий, самый долгий и счастливый финал.