Хроники Тысячи Глаз

      — В древности люди, жившие на берегах этой реки, верили, что глаза всякого существа могут обладать особенной силой. Вот, например, накричал ты на кошку, она запрыгнула на окно, посмотрела на твою корову, и от этого взгляда у коровы пропало молоко. Или поругался ты с соседом, сосед посмотрел на твою жену — и у вас уже никогда не будет наследника. Вот так! И никогда не узнаешь, кто и за что на тебя так посмотрел, что ты стал совсем нищим и насквозь больным старикашкой, — Евангелина спустила с плеч куртку и, сложив ее, перекинула через локоть, Лето дышало в лицо духотой и удушающим ароматом цветущих деревьев. — Конечно, так жить никому не хотелось! Нельзя же, в самом деле, жить, никому не мешая, ни с кем не ругаясь и никому, даже кошке, не желая зла, правда, Ойг? И тогда появилось поверье: если повесишь над входом в свой дом изображение глаза, то этот нарисованный глаз заберет на себя любой злобный взгляд прохожего или гостя дома. И люди стали украшать свои жилища этими глазами, и чем больше становилось домов, тем больше было этих глаз, денно и нощно следящих за улицами и прохожими на них. И пусть говорят, что в древности у этого города было свое название, но сегодня, друг мой, мы не встретим иного топонима, кроме как Город Тысячи Глаз, и именно под таким названием это место стало сердцем Эплияе, горделивой и богатой земли… Ты слушаешь меня, Ойг?       Огромный огр, чья желто-зеленая толстая кожа уже некрасиво лоснилась от пота, остановился у блестящей витрины модного ресторана и ткнул толстым пальцем в нее, едва не продавив тонкое дорогое стекло.       — Ойг хошет кушыт, — умудренным опытом голосом произнес он и погладил себя по брюху, похожему на пивную бочку. — Ням-ням.       Евангелина развернулась и поспешно пошла к нему, путаясь в юбках; из ресторана немедленно выскочил полуэльф-портье и замахал маленькими руками, в ужасе выпучив карие глазки.       — Огр! Огр! Фу, фу, ты нам сейчас всех посетителей распугаешь! Пошел отсюда, пшел, пшел, собака!       За тонкой прозрачной витриной одна из праздно попивавших горький кофе дам в тугом корсете, палантине, болеро и шляпе лишилась чувств, и посетители испуганно засуетились вокруг нее, обсуждая, как мог уродливый огр заявиться прямо на улицы Города Тысячи Глаз и до смерти напугать дворянку.       — Он идет, — Евангелина взял Ойга под руку и раскланялась перед портье, размахивая курткой на манер платка. — Простите великодушно, мистер, простите, простите…       — Крыса! — фыркнул портье сквозь зубы, презрительно глядя на Евангелину и нервно краснея. — Человеческое отродье якшается с безмозглым огром!       — Шо быт безмызглыглы? — не понял Ойг, растерянно озираясь. — Гдо быт отрыдье?       — Ты, кажется, есть хотел, — напомнила Евангелина, поглаживая Ойга по мокрой руке. — Пойдем, я тебя накормлю.       Волшебное заклинание «я тебя накормлю» сработало безотказно; Ойг замолчал, опустил полузвериный взор на нее и позволил утянуть себя вдаль по улице, Полуэльф-портье раздул грудь, будто только что завалил Ойга голыми руками, высоко задрал острый подбородок и вернулся в свой ресторан с видом победителя, наверняка уже готовый рассказать дамам о том, как он доблестно не испугался громадины, хотя на деле у него до сих пор слегка дрожали коленки.       Извилистые, блестящие, вымытые до блеска улички города Тысячи Глаз запетляли перед глазами Евангелины, запестрели тысячи нарисованных, стеклянных, деревянных и каменных глаз, распиханных повсюду. Глаза были не только на домовых знаках и над входами, все более-менее приличные дома были украшены узорами из глаз, барельефами из глаз, статуями глазастых существ и фонарями в форме глазниц с горящими зрачками. Глаза были и в топонимах: по пути ей встретился Глазной переулок, улица Глазного Яблока, проезд Склеры, проспект Радужки, Ресничный бульвар и мост Веко; и повсюду, со всех сторон, из каждого угла на нее обязательно пялился какой-нибудь искусственный глазик с застывшим взором.       — Ойг быт страшна, — признался огр, которому обилие глазных изображений тоже действовало на нервы. — Ойг быт баяца.       — Евангелина тоже быт баяца, — ответила она отстраненно, не со зла передразнив его манеру речи. — Это должно быть где-то здесь, или где-то там?..       Ойг остановился, схватил огромной ручищей ее за едва прикрытое шифоновым рукавом плечо и потряс так, что на секунду ее ноги оторвались от земли.       — Эвжеже не быт баяца, пока Ойг быт с Евжеже!       — Ах, да, да, конечно.       — Ойг быт бит, гдо бит Евжеже!       — Конечно, конечно.       — Ойг луше всых бит!       — Лучше всех на свете, — подтвердила она, кивая. — Точно, это здесь! Идем, Ойг, там еда.       На поиски еды огр помчался с такой скоростью, что бедная Евангелина еле-еле поспевала за его размашистым шагом.       Таверна «У Офтальмолога» таверну напоминала разве что снаружи. Внутри был вымытый до скрипа пол, старые, но стильные картины на стенах, пусть видавшие виды, но все еще достойные деревянные столы и розовый потолок, расписанный неуместными с виду голопопыми ангелами с букетами в руках. Заметив их, Евангелина проворчала, что этот вид не навевает аппетит, а Ойг принялся хохотать и тыкать в потолок пальцем, громко повторяя «попа, попа, попа» на всю таверну.       Несколько посетителей, прежде бурно обсуждавших политику и возможность космических полетов к ближайшим галактикам за кружкой пива, прекратили свое занятие, подняли глаза и тоже посмеялись так, словно лишь сегодня заметили роспись. Один из них поднялся с насиженного места, взял с собой почти не тронутую кружку и вальяжной походкой слегка пьяного человека приблизился к вошедшим.       — Девка с огром! Ты, стало быть, Ангелина?       — Евангелина.       — Все одна хренотень религиозная! — проворчал он и сплюнул сквозь зубы. — Твой папаша что, священник был?       — Нет, он был палач и рубил людям головы. Самыми счастливыми днями для него были те, когда уже убитые им люди признавались невиновными посмертно. Он говорил, что слезы невиновных — самые сладкие слезы.       Мужчина выпучил глаза и даже не сразу нашелся, что ответить. Евангелина махнула рукой, бросила куртку на стул свободного стола и с неприязнью оторвала от своей потной руки шифоновый рукав.       — Меня пригласила Луиза Винкилс. Вы предупреждены, я полагаю?       — Канеш, — отозвался человек, приходя в себя и медленно поднимая кружку пива к губам. — Луиза-Подлиза… Но ты ее опередила, она будет с минуты на минуту. Присаживайся, пива будешь?       — Не пью, — отмахнулась Евангелина. — А вот моему другу налей… и положи чего сьестного. Ойг, этот мужчина даст тебе поесть. Еда, Ойг.       — Еда, — повторил огр, растянувшись в довольной улыбке. — Ойг любыт еда! Еда это харашо…       — Плохо — не еда, — кивнул мужчина. — Ну пойдем, большой дружище, навалю тебе чего съедобного. Давай, пошли.       Он повел Ойга к дальней части таверны, в которой скрывалась дверь в кухню; бедный огр хоть и шел за чужим человеком, но поминутно оборачивался на Евангелину и растерянно мотал глазами, опасаясь оставлять ее одну. Евангелина махала ему рукой и улыбалась, чтобы он не думал, что что-то не так.       Мужчины за пивом заинтересованно глядели на гостью, пристально и оценивающе изучали ее с ног до головы, но Евангелина почти не замечала эти взоры. Один из них присвистнул, но она не услышала; тогда, отвернувшись от стола и закинув лодыжку на колено, один из них широко отрыл рот и начал повествовать:       — Вижу, ты, девочка, к нам издалека! Сапоги-то стоптанные, личико загорелое, волосы на солнце побледневшие!       — О том, что я издалека, можно было догадаться уже по тому, что о девчонке с огром в городе вы бы давно узнали.       — Ну, ну! — он пропустил ее сарказм мимо ушей. — Платье, видимо, новое купила, да только не по фигуре, слишком длинное, в плечах и талии слишком узкое… Значит, с рук купила или даже с бельевой веревки утащила где? Только куртка, вижу, своя, добротная, вся в заклепках и потертостях… куртка путешественницы!       — Дядь, тебе чего надо-то от меня и моей куртки?       — И если Луиза-Подлиза решила с тобой связаться, значит, ты не робкого десятка и при виде опасности плакать не станешь! А, следовательно, вся твоя напускная изящность, все вот эти вот шифоновые рукава и розовые юбки ровным счетом ничего не значат! Но старого Брука не обманешь — верно, парни?! — так что покажи-ка свое истинное лицо, барышня, не играй с нами в пятнашки!       Ойг вернулся к столу с огромной миской какого-то невнятного блюда из смеси овсянки, кабачков и колбасных обрезков, пивом и широченной улыбкой на круглом лице. Евангелина подняла на него глаза, властно указала на болтливого мужчину пальцем и жалобно произнесла:       — Ойг, этот мальчик меня обижает!       Огр спокойно поставил тарелку и кружку на стол       Когда в таверну «У Офтальмолога» добралась Луиза-Подлиза, добрый огр уже почти справился со всем своим угощением, а Евангелина неспешно допивала мутный желтый отвар сильно пахнущих полевых цветов, от которого по всему телу разливалась приятная слабость. Луиза, высокая, широкоплечая и улыбчивая женщина-полуорк с трудом протиснулась через двери таверны, уперла руки в бока, широко расставила ноги и спросила таким сильным голосом, что от него задрожали тяжелые деревянные столы:       — Брук, ты престарелая выхухоль, ты как на антресоль забрался и почему не слезаешь, падла?       — Вы не обращайте внимания, — Евангелина поднялась, поправила измявшиеся юбки и повернулась к Луизе, натянув на лицо самую милую свою улыбочку. — Это просто он со мной немного повздорил.       Луиза повернулась к ней: эта женщина была на три головы выше и в два раза шире, так что перед ней Евангелина чувствовала себя совсем маленькой девочкой.       — С тобой или с твоим милым зеленым другом, Евангелина?       — С нами обоими, — лукаво ответила та и протянула руку. — Рада встрече, Луиза.       — Канеш ты рада, все рады видеть Луизу-Подлизу, — та обхватила ее руку своими зелеными пальцами и слегка потрясла, совсем не сжимая. — Но это я должна радоваться. Матушка Г. рекомендовала мне тебя, как самую надежную исполнительницу.       — О да, матушка Г, я помню… Ойг, а ты помнишь? Матушка Г., медовник и сахарное печенье!       — Мэдонык и пешенье! — потянул Ойг с довольной улыбкой. — Ды-ы-а-а…       — И я слышала, — продолжала Луиза, — что и в истории с поисками сокровищ проклятого короля мелькало твое имя…       — Ой, да мы там просто мимо проходили, услышали шум и решили поучаствовать в веселье. Ойг, помнишь? Проклятый король! Тушенка и скелеты!       — Тушенка и скылыты! — еще более довольно потянул огр. — Ды-ы-а-а…       — Между прочим, «тушенка» — одно из пяти слов, которые он выучил на отлично, — подметила Евангелина довольно. — «Тушенка», «еда» и еще…       — Может, перейдем к делу? — Луиза продолжала улыбаться во весь широкий рот, но ее серые глаза похолодели, и от одного их взгляда бросало в дрожь. — Мое дело не терпит отлагательств.       Ойг почувствовал, что Луиза нехорошо настроена по отношению к «Эвжеже» и поднялся со стула, но Евангелина махнула ему, чтобы тот успокоился, и громко попросила кого-нибудь положить ее другу добавки.       — Дело очень серьезное, — Луиза нервно мерила шагами комнату, и оказалось, что огромный трактир ее длинными сильными ногами меряется всего за пять шагов. — Ты знаешь, что город Тысячи Глаз недавно стал резиденцией известного промышленника, Евангелина?       — Что-то слыхала об этом. Кажется, он открыл здесь большой завод и сам переехал…       — Вот именно! Чертов завод! — Луиза сплюнула прямо на пол, и Ойг негодующе покачал головой на такое невоспитанное поведение, после чего звучно рыгнул. — Он строит на нем какие-то огромные махины, что стучат, брюзжат, колотят и позвякивают! Какая гадость!       — Тебя не устраивают сами махины или их громкие звуки, Луиза?       — Меня не устраивает! — Луиза в два шага настигла Евангелину и схватила ее за ворот платья, приблизив огромное зеленое лицо к ее лицу, но все равно улыбаясь, пусть глазами и метала искры. — Меня не устраивает, что этот завод существует только за счет рабства орков — моего народа! Они работают от рассвета до заката, без перерыва на обед, выходных и профсоюза, а получают за это сущие гроши! Вот что меня, черт возьми, не устраивает, тупая ты га…       — Эвжеже бобо? — хмуро спросил Ойг, поднявшись со стула несмотря на целую миску еды перед ним. — Ойг быт бит оркыха?       Луиза шумно выдохнула в лицо Евангелины, отпустила ее и выпрямилась.       — Ойг не быт бит меня! Извини, девочка. Но если бы ты видела этих рабочих, ты поняла бы мои чувства! У них на руках кровавые раны, у них у каждого посинели и отошли ногти, у них вспухшие от голода животы и отекшие от долгого стояния ноги, у них…       Евангелина откинулась на спинку стула и сделала еще один глоток отвара, а Ойг вернулся к еде, раз уж его Эвжеже никто больше не трогал.       — Я понимаю, это отвратительно. Неужели никому, кроме тебя, нет дела до бедных орков?       — Никому нет! — улыбаясь, ответила Луиза, и на ее глаза навернулись слезы. — Ты, человечица, никогда не поймешь, что значит быть орком! Людям на нас попросту плевать, они считают нас низшими и презренными существами, а эльфы и вовсе глубоко презирают и держат за скот… Сколько я ходила в местную газету, сколько доказательств издевательств над бедными рабочими я принесла! Но им было наплевать, потому что мы — орки — вроде как презренный мусор, и чем нам хуже — тем лучше… вот… и у меня почти опустились руки, девочка, но потом от матушки Г. я услышала про девушку, что дружит с огром, и я подумала, — она взглянула на Ойга, и ее голос слегка помягчел. — Я подумала, что ты, должно быть, единственная на свете, кто может понять и помочь мне… и освободить бедных рабочих… нет, даже не рабочих, а настоящих рабов!       Мужчины с пивом весело и слегка насмешливо захлопали в ладоши после ее речи; Ойг вряд ли понял такой большой набор слов, но тоже захлопал и затопал ногами, просто за компанию. Евангелина взглянула на него и едва улыбнулась краешками губ.       — Я поняла тебя, Луиза, и я помогу, — пообещала она. — Но что именно ты от меня хочешь? Я не могу просто прийти и освободить твоих зеленых ребят. У меня нет какого-то особенного таланта к общению с орками и ограми, на то, чтобы найти общий язык с Ойгом, у нас ушло несколько лет…       — Со своими ребятами я разберусь, не переживай, — бодро заявила Луиза. — Я уже давно хожу к ним в ночлежку, ношу еду, бинты и добрые вести… но если они сбегут, то этот уродливый толстопуз-богач обязательно найдет их, поймает и накажет! Вот почему… вот почему я хочу, чтобы ты устранила эту жирную промышленную жопу!       — Ты хочешь, чтобы я его убила? — ахнула Евангелина. — Луиза, ты, видимо, не так поняла матушку Г… Я не наемная убийца. Я такими вещами не увлекаюсь. Я просто вписываюсь во всякие околозаконные авантюры и рискую головой, чтобы помочь тем, кому нужна помощь…       — Убить этот кусок говна я в состоянии и сама, дорогая, вот только старый потаскун за свою жизнь наделал столько детишек, что хватит на небольшой поселок городского типа! Заманаешься всех наследничков подчищать, и ни один из них, я уверена, не откажется от насилия над моим народом… Нет, ты нужна мне для другого! Слушай: этот лысеющий пузатый богатырь вдруг решил засунуть свои жирные пальцы в политику!       — О да, со старыми и лысеющими такое частенько случается.       — Ну! А знаешь, кто самый влиятельный житель города Ста Глаз? Даже влиятельнее градоначальника, знаешь? Нет? Оно и видно! Алиен Лукарин, эльфийский князь! У этого столько золота, что градоначальник к нему за ссудой ходит! Чертов эльфийский молочный выскочка… Черт бы его… Так вот! Наш крайне несимпатичный богач хочет поразить Алиена Лукарина в самое сердце, преподнеся ему в дар некий сверх-сложный механизм, способный защитить князя от любой опасности… Для демонстрации этого дара устраивается огромный прием, на котором будут все мало-мальски приличные горожане, а кое-кто даже из заграницы приедет, представляешь? Полный список необходимых знакомств в одном доме! И знаешь, что было бы просто идеально? Если бы этот чертов механизм прямо во время церемонии вышел из строя и перепугал народ! Как тебе, а?       — Феерично. Но сломать машину — дело легкое, зачем тебе я?       — Я совершенно ничего не понимаю в механизмах, — Луиза многозначительно на нее посмотрела. — А еще эта штукенция отменно охраняется. Нужно быть очень ловкой, чтобы ее добыть, а ты, как я слышала, очень даже…       Евангелина склонила голову к плечу и довольно улыбнулась:       — Что ж, предположим, я устрою так, что все приличные люди Города отвернутся от нашего неприятеля. Но что помешает ему отправиться в другую страну и уже там продолжить использовать рабский труд орков?       Луиза осеклась и задумалась, хотя не прекращала улыбаться. Этого она явно не ожидала!       — Этого я не ожидала, — подтвердила она негромко. — Я даже не знаю… ну… может быть, ты что-то придумаешь, Евангелина? Ты же умная.       — Вообще-то, Ойг у нас мозговой центр, — возразила она и взглянула на довольного сытого огра. — Что ты думаешь, Ойг?       Огр почесал пальцем нос и задумчиво им же поковырял в ухе.       — Оркыха не хош оркы быт рап, — справедливо подметил он. — Ойг и Евжеже делот плахой баяца, плахой баяца делат оркы бобо.       — Не могу поверить, но это звучит логично! — воскликнула Луиза, хлопнув в ладоши. — Если мы запугаем его, он оставит наш народ в покое! Какой умный огр!       — Я ведь тебе говорила, — хмыкнула Евангелина, — он знает пять слов! Это очень много для среднего огра.       — Так ты в деле, Евангелина? — немного нетерпеливо спросила та, перекатываясь с носков сапог на пятки. — Я за ценой не постою! Матушка Г. упоминала о твоих расценках…       — Я в деле, — кивнула Евангелина, скрестив руки на груди. — Все будет сделано в лучшем виде, Луиза-Подлиза. Отчего такое прозвище, кстати? Потому что ты все время улыбаешься?       — Нет, просто с именем рифмуется, — ответила та. — А что, разве я все время улыбаюсь?       — Добавки! — зычно крикнул Ойг. Это было его третье слово.       В Городе Тысячи Глаз было множество самых разнообразных достопримечательностей, но на всеобщем фоне выделялось ровно три особенно крупных и внушительных строения: особняк князей Лукаринов, пафосный и пышущий украшениями, не в пример мифическим эльфам, что, по легенде, жили на деревьях в хилых лачугах; здание городской ратуши, на высокой башне которой за городом неустанно следили часы в виде глаза, каждые полдень и полночь моргавшие и ронявшие слезы; а так же Дворец Культуры, сдобренный высокими колоннами и барельефом, изображавшим безучастно глядевших перед собой людей с огромными глазами на пол-лица. Именно последнее здание и стало целью Ойга и Евангелины; большого огра было сложно провести туда незамеченным, но за долгие годы дружбы с ним Евангелина уже знала, как использовать особенности его конституции.       Широкими шагами измеряя галерею Дворца, Ойг останавливался у каждой выставленной картины и долго смотрел на нее, лишь изредка медленно опуская и поднимая тяжелые веки. Билет в галерею Евангелина купила в кассе и передала ему, а сама, избавившись от бесполезных юбок, искала обходные пути. Расчет был прост: все, кто находился в галерее в тот момент, сбежались посмотреть на огра-искусствоведа.       — Вы что же, что-то понимаете в этом? — с сомнением спросил его полуэльф-охранник, сощурив зеленые глаза. — Это полотно изображает эльфийскую принцессу Караи…       — Ойг думот, што говубые ленды в воконах прынсесы исабражаут лябофь и ожыдане прынцы, — отвечал Ойг уверенно. — Говубой цвыт быт цвыт лябфи и вернозди у дрывних песатели, эдо фсе знат!       — Поразительно! — восхищались зрители. — А ведь в самом деле!       — А что за прынца… э-э-э… что за принц, которого она ожидает? — с иронией спросил полуэльф, надеясь уличить огра в незнании эльфийской истории.       Ойг выпятил грудь и гордо сказал:       — Прынца Эвондорра Марлю!       Полуэльф прыснул со смеху, но высокий и бледный господин чисто эльфийской наружности, явно из числа богатых посетителей, стоявший чуть в стороне, быстро подошел к нему и схватил за плечо:       — Не позорься, полукровка! Пусть огр и говорит с огрским акцентом, ведь строение челюсти не побороть, но он прав! На этой картине изображен момент перед свадьбой с принцем Эландорром Марле!       При виде чистокровки охранник вжал остроухую голову в плечи, смертельно побледнел и начал блеять извинения, а как только его отпустили, он сразу же поспешил убежать, выпучив глаза и едва сдерживая слезы. Эльф-посетитель проводил его презрительным взглядом, подошел к Ойгу и опустил руку на его широкий пояс.       — Расскажите, дорогой сэр, что вы думаете об инфляции рынка недвижимости Эплияе и обвале фондовых бирж?       — О! О! Ойг думот, што это быт ба-альшой праблем, но нада ж панимат! Еканомик не быт камен, економик быт ест двежение…       За тонкой стенкой подсобки Евангелина могла расслышать каждое отдельное их слово, и очень радовалась тому, как складно и правильно Ойг сегодня вел свою речь. Только бы у него не стали спрашивать про сельскохозяйственные культуры и аграрные технологии, ведь в этих темах ее друг полный профан! Но пока что все шло неплохо… Ей удалось незаметно проскользнуть в здание через черный вход, когда двое полуэльфов-рабочих вышли на перекурить и перетереть странного огра, пришедшего сегодня в галерею; пока они смолили и матерились, Евангелина пробралась в здание за их спинами, прокралась по коридору, нашла пусть в незакрытую подсобку и переждала там, пока рабочие возвращались на свои места. Даже несмотря на то, что в этих ребятах была лишь половина эльфийской крови, к механизму их бы вряд ли допустили, ведь в народе до сих пор верили, будто эльфы одним своим взглядом могут ломать сложные системы, основанные на технологии. В коридоре была также дверь, из-за которой слышались переговоры орков, но эти были слишком глупы, чтобы работать со сложными и тонкими приборами, где поломка самой маленькой шестереночки может вывести из строя весь аппарат; и поэтому она пока что понятия не имела, куда двигаться дальше, а интерес праздных зрителей к отличительному уму Ойга вряд ли просуществовал бы дольше получаса. Действовать нужно было решительно, и прямо сейчас!       Она снова выбралась в плохо освещенный коридор и медленно пошла по стеночке, изо всех сил напрягая зрение в надежде заблаговременно заметить любое движение навстречу. Большинство дверей были заперты, из-под некоторых лился свет электрических ламп, но внутри было либо тихо, либо слышались шаги и шуршание бумаги. За одной из дверей велся спокойный диалог на тему грядущего повышения ставки подоходного налога и того, как зажрались эти эльфийские буржуи, черт бы побрал моего батю, только и делают, что жиреют на харчах простого народа; а в конце коридора обнаружилась высокая двустворчатая дверь. На прикрученной рядом табличке значилось «выставочный ангар», а изнутри, кажется, доносилось легкое жужжание работающей техники. Евангелина сомневалась: может быть, там сейчас проходит какой-нибудь кружок робототехники, и ей придется очень долго и нудно лгать о том, зачем она проникла во Дворец Культуры под таким покровом тайны и что тут хотела; но Луиза-Подлиза сказала, что искомый механизм находится где-то здесь, и более подходящее место было сложновато представить. Большой ангар, куда сможет набиться достаточно зрителей, и нести громоздкий механизм далеко не придется, и для демонстрации его возможностей достаточно места…       «Двух смертей не миновать — а одной не бывать», — подумала она с иронией, открывая дверь.       Помещение было поистине впечатляющее! От двери до противоположной стены можно было сделать по меньшей мере шагов сто пятьдесят, если не больше, а потолка вообще не было видно; воздух был холодный, дубовый, пробирающий до костей и при этом очень, очень затхлый, словно в крошечном подвале, и из-за величины ангара лампы, подвешенные под потолком, едва могли справиться с наступающей со всех сторон темнотой, поэтому ничего не было видно даже на расстоянии вытянутой руки.       Ничего, кроме огромного железного кокона, похожего одновременно на закрытую фисташку и на раковину улитки. Он стоял посреди помещения и слабо светился люминесцентным сиянием, гудел и едва заметно трясся, а со всех сторон, из непроглядной тени, к нему тянулось бесчисленное количество проводов, кабелей и трубок. Одна трубка лежала прямо рядом с ее ногой; подцепив ее носком туфли, Евангелина почувствовала, что внутри определенно течет какая-то жидкость, и осторожно, стараясь не порвать тонкую резину, положила трубку обратно от греха подальше. Что это была за чертовщина? Она не знала, не имела ни малейшего понятия; но ее обостренные некоторыми способностями к магии чувства говорили о том, что эту вещь нужно уничтожить, во имя законов природы и всемирного равновесия!       Тихо, как мышка, втягивая голову в плечи, Евангелина прошла по ангару, стараясь не наступать на провода и трубки, приблизилась к штуковине — вблизи та пугала еще сильнее, ведь и размером была раза в два выше Ойга, и еще заметнее тряслась, и видно было, что под тонкой полу-прозрачной коркой протекают какие-то жидкости, электролиты, эмульсии. Евангелина протянула руку и дотронулась до механизма — он был настолько горячий, что по комнате едва-едва не потянуло жаренным мясом. Тогда она попыталась прочитать простецкое заклинание, надеясь, что магические импульсы сразу же выведут механизм из строя, но только получила небольшой волной по лицу. Штука была защищена от магии! Значит, придется ломать ее более дедовским методом. Нужно найти пульт управления или что-то в этом роде.       Нервы были напряжены до предела. Каждый шорох, раздававшийся за спиной, обязательно казался шагами, каждое тихое поскрипывание из железного кокона походило на звуки обнажаемой сабли. Сердечко Евангелины колотилось, словно птица о прутья, ноги подгибались при каждом шаге; но она не позволяла страху пересилить себя, но она держалась.       От капсулы отходил один особенно толстый провод, похожий на туго скрученный жгут, и на противоположном его конце она нашла заумную коробку со множеством рычажков, ручечек и кнопок. В технологиях Евангелина разбиралась примерно так же, как и в оркской литературе — то есть, приблизительно никак — и поэтому, не зная, как должна выглядеть кнопка «сломать все», принялась беспорядочно дергать за все рычажки и кнопочки.       — Что ты, по-твоему, творишь? — сварливо спросил кто-то позади. Испуганно вскрикнув, Евангелина обернулась и принялась усиленно вглядываться в темноту позади себя, но никого там не нашла и решила, что ей почудилось от нервов, и никого здесь нет. Но стоило ей снова повернуться к пульту…       — Эй! Я с тобой разговариваю! Перестань!       Это точно не могло быть галлюцинацией! Евангелина повернулась полностью, замотала головой из стороны в сторону, выпучила глаза; грубый голос раздался снова, совсем близко:       — Да я здесь, идиотка! Вниз смотри! Вниз! И, опустив глаза, она увидела перед собой широкоплечего дворфа с очень злыми карими глазами под кустистыми каштановыми бровями, на которых птицы могли бы свить гнездо, и внушительной кучерявой бородой, заправленной за пояс. На его широком лице с приплюснутым носом ярким пламенем горели чистые янтарно-медовые глаза.       — Ой, батюшки! — воскликнула Евангелина с иронией. — Гном!       Дворф покраснел от злобы, но за бородой это было едва видно.       — Да ты хоть знаешь, какое оскорбление ты нанесла дворфу?! — завопил он, позабыв про механизм позади Евангелины. — Да ты понимаешь вообще, человека, что за такое я твой грязный язык прижгу к твоему небу раскаленной кочергой?! Я не какой-нибудь там жалкий гном, я дворф, гордый сын пещер и горных пиков…       Пока из его маленького тельца лились потоки гневных речей, Евангелина лихорадочно искала пути к отступлению. Куда податься? Двери слишком далеко, а этот маленький недовольный комочек кудрей точно поднимет такой вой, что…       — Стоп! — воскликнул он вдруг. — Я понял, я все понял! Ты вовсе не думала, что я гном! Просто ты знала, что если ты так скажешь, то я сойду с ума от гнева и совсем позабуду о самом главном! А самое главное вот в чем: кто ты такая и что делаешь возле моего лучшего произведения?       Евангелина скрипнула зубами.       — А ты умен, достопочтенный дворф! Значит, нам придется сразиться!       — Лично мне нет никакого удовольствия молоть своими драгоценными руками твое дрянное тельце, — заявил дворф, резко успокоившись. — Я совершенно серьезно тебя спрашиваю. Кто ты такая, и что здесь делаешь?       Евангелина удивленно уставилась на этого чудака. С дворфами она уже имела честь общаться, и в прошлый раз один такой маленький бородач полтора часа гонялся за ней с молотом просто за то, что она позволила себе назвать его милым. Вернее, даже, не его, она сказала «это очень мило с вашей стороны», и этим навлекла на себя такой гнев, что еле ноги унесла! А тут она, по сути, нанесла этому господину страшнейшее оскорбление, и он просто ограничился гневной тирадой и парой колких эпитетов? Неслыханно!       — Хорошо, раз серьезно. Мне заплатили за то, чтобы я сломала этот механизм.       — И кто заплатил?       — Не расколюсь даже под пытками!       — А зачем заказчику это нужно? Я плохого никому никогда не делал!       — А это и не из-за тебя. Это интрига против человека, который тебя нанял. Кстати, разве это не унизительно для твоего народа: работать на какого-то человечишку, продавать свое драгоценное искусство?       Дворф покраснел даже сильнее, чем прежде!       — Э-э-это… ну… это как посмотреть, знаешь, с какой стороны, с какого ракурса, точки зрения… все такое…       — Мне кажется, здесь может быть только одна сторона. Ты предаешь память своего народа, разбазаривая его секреты…       Дворф устало вздохнул.       — Ты, видимо, в этом понимаешь, так, девчонка? И ты совершенно права! То, что я делаю — позор на мою бороду… подумать только! Технология — людям! Наша технология! И зачем мне это надо…       — Действительно, зачем? — А вот зачем! — он нервно всплеснул маленькими руками. — Ради денег! Все ради денег! Деньги-деньги-дребеденьги…       — Разве у тебя нет клана, а у клана нет огромным закромов золота и самоцветов? Вы же, типа, дворфы, у вас же шахты через все Изумрудные горы!       Он поднял на нее печальны взор.       — Ты затронула очень нехорошую тему, девочка моя… понимаешь ли… это так больно говорить, ты бы знала! Но правда в том, что… у меня нет клана. Нет семьи, нет рода… никого нет в целом мире! Ты можешь себе представить?       — Не то чтобы…       — Ну конечно! Человечице, чей срок ограничен полувеком, никогда не понять, что такое одиночество! А я, я не видел другого дворфа уже двести семьдесят четыре года, двести семьдесят четыре года я не видел никого, кто смотрел бы на меня, как на равного…       — Это ужасно, — честно произнесла Евангелина. — Но как деньги залечат твою рану? Дворфы — народ неподкупный, это я тоже отлично знаю… Если ты не принадлежишь ни одному клану, они никогда тебя не примут и не признают!       — Ты права, девочка, конечно, ты права! Никогда они меня не признают. Но если есть я, значит, должны были быть и мои родители, верно? А поскольку для того, чтобы сделать маленького дворфа, нужно как минимум двое взрослых, не могло быть так, чтобы ни у одного из них не было клана… верно?       — Допустим. Правда, я могла бы предположить, что они встретились и сошлись как раз за счет того, что у них у обоих не было дома…       — Дворф без клана — это нонсенс, человека. Я один такой на всей Эплияе…       — Хорошо, это мне ясно, — Евангелина оглянулась на рычащую капсулу. — И ты хочешь продать драгоценную технологию людям, чтобы… чтобы что?       — Чтобы заработать деньги и найти свой клан! — уверенно заявил дворф, сверкнув глазами. — Знаешь, человека, дворфы совсем не идиоты вроде огров или типа того! В действительности, мы — величайшие мудрецы, покруче даже всяких высокомерных эльфов! И я потратил три сотни лет на поиски любых упоминаний о погибших кланах… и я нашел их! Можешь ты мне поверить, девочка? Я нашел старинную легенду, где (в несколько метафоричных фразах) сообщалось, что под Городом Тысячи Глаз, за много лет до его основания, располагались пещеры дворфов…       — «Пещеры», да?.., но ведь до гор ехать и ехать!       — Ты никогда не слышала про движение летаргических плит, девочка? Здесь были горы!       — Нет, про летаргические плиты я не слыхала, — задумчиво ответила Евангелина. — Но, допустим, я тебе верю. Допустим, ты хочешь разыскать свой утерянный клан, и поэтому…       — И поэтому мне нужны деньги, чтобы снарядить настоящую экспедицию в подземелья под городом! Видишь ли, один я туда не могу пойти, потому что… есть, понимаешь, какой-то закон, или правило, которое запрещает… ну… как бы… ай, да черт с ним! Один я туда не пойду, потому что боюсь.       — Я тебя понимаю, — кивнула она спокойно. — Все знают, что в любых подземельях под любым городом кишмя кишит нежить и все такое… откуда только они там берутся! Но если ты понимаешь, что это опасное и страшное предприятие, почему ты думаешь, что найдутся авантюристы, согласные на это пойти? И если даже тебе удастся набрать каких-то идиотов, явных непрофессионалов, ведь профессионал на подобное бы не согласился, почему ты думаешь, что они будут тебе полезны? Ха! Да они умрут от костяных рук первого же лича, и тебя постигнет та же участь, дворф.       Он уставился на нее угрюмо, поджав губы.       — И что ты мне предлагаешь, человека? Оставить эту затею я не могу — и ни за что не стану! Я лучше умру! Клянусь своей бородой, я лучше умру!       — Этого от тебя никто не требует, — Евангелина присела перед ним на одно колено и протянула ему руку. — Позволь мне представиться! Евангелина; отважная искательница приключений, согласная спуститься в подземелья абсолютно бесплатно! Всего лишь за одну маленькую, обоюдовыгодную услугу.       Дворф молча пожал ее руку; его пальцы были жесткие, грубые от работы, но очень горячие.