Хроники Тысячи Глаз

      В черной одежде охранницы Луиза-Подлиза выглядела просто неотразимо. Под ее зеленоватой кожей красиво играли налитые соком мускулы, каждое движение было пропитано силой и уверенностью в себе, а взгляд был переполнен чувством собственного достоинства.       — Мило, что ты решила помочь, — произнесла она тихо, наклоняясь к Евангелине, и с этого расстояния стало заметно, как сильно от нее сегодня пахло жевательной резинкой, — но объясни: зачем?       — Это было самым легким способом оказаться в числе зрительниц, — пояснил та, расставляя на подносе бокалы. — А некоторый опыт работы официанткой у меня уже есть, так что взяли без раздумий!       — Существует ли на свете хоть одна сфера, в которой ты не имеешь опыта?       — Определенно, — улыбнулась та. — Мне никогда не приходилось быть акушеркой.       — Ангелина! — окликнула ее дородная и румяная дама, распорядительница банкета. — Хватит языком жопу чесать, быстро неси напитки господам!       Евангелина изобразила испуг и поспешила исполнять поручение.       — Шампанское, шампанское! — самым сладким голосом на свете восклицала она, подходя к богато одетым господам и дамам. — Шампанское, пожалуйста!       — Надо же, — высокий и статный эльф взял с ее подноса бокал и внимательно посмотрел в ее лицо. — Ты же человечица! Зачем тебе работа полукровки, разве это не унизительно? Ты могла бы быть лавочницей, гувернанткой…       — Спасибо, господин, но это всего лишь на один вечер, — ослепительно улыбаясь, пояснила она. — Мне срочно нужны деньги, чтобы помочь моему старшему брату поступить в университет!       — Вот оно как, — он понимающе покачал головой. — Ты можешь рассчитывать от меня на хорошие чаевые!       Евангелина низко ему поклонилась и поспешила дальше. Ну вот, еще и подзаработать удалось!       — Повезло тебе, сеструня, — обронила официантка-полуэльфийка, пробегая мимо. — Нам они на чай прописывают разве что тумаки!       Возле соседнего столика велось горячее обсуждение. Там стояла группка особенно изящных господ, все в золотых, лиловых или небесно-голубых одеждах, подметающих рукавами пол, все с золотом на пальцах и в ушах и пренебрежением во взглядах; один из них, потрясая узенькими ручонками, рассказывал о том, как на днях в галерею заглянул умный огр, разбирающийся в искусстве, а его товарищи явно не собирались в это верить и смеялись.       — В самом деле, Гордуин, какой же ты любитель повыдумывать! — воскликнул один из них, громко и радостно. — Надо же такое сочинить! Умный огр!       — Но, позвольте, князь, — возразил несчастны рассказчик. — Я сам имел честь с ним разговаривать…       Громкий эльф повернул свое лицо к Евангелине, и у нее как будто в голове что-то щелкнуло: она поняла, что перед ней стоял сам князь Алиен Лукарин. Многие факторы указывали на то, что это он; но в первую очередь, конечно, это была лента, надетая через его плечо, с огромными золотыми буквами «АЛИЕН ЛУКАРИН».       — Ба! Что за дело? Ты же человека! — воскликнул он, рассмотрев Евангелину как следует. — Зачем ты работаешь на такой смешной должности? В городе что, кончились полукровки?       Евангелина набрала в грудь побольше воздуха и задвинула трогательную и впечатляющую речь о том, как она изо всех сил работает, буквально за всякое дельце берется, лишь бы накопить денег и обеспечить достойным образованием старшего брата. Разговоры вокруг стихли, эльфы внимательно слушали ее историю и внимали, как внимают люди историям, написанным от лица несчастных уличных котят.       — Как это ужасно! — воскликнул один эльф, совсем молодой, невысокий и звонкий. — Какая трагедия! Твое существование и так омрачено тем, какую жалкую кровь ты в себе носишь, так еще и это! Бедная, бедная, бедная ты девочка!       Евангелина улыбнулась и склонила головушку, мол, «да, бедная, а что поделаешь?». Молодой эльф же засунул руку в ворот своего розового кафтана и вытащил оттуда маленькую подвеску в виде капельки воды.       — Возьми же! Это настоящий сапфир, оно покроет все расходы твоей несчастной семьи!       — Сын, — обратился к молодому Алиен Лукарин. — Ты как-то слишком легко разбазариваешь наши фамильные драгоценности…       — Но, отец! Если бы ситуация этой девочки не была такой безвыходной, она не стала бы браться за работу полукровок…       Евангелина, не мешкая, выхватила у него кулон и засунула в карман.       — Благодарствую, благодарствую! — запричитала она, поспешно отходя от этой компании. — Пусть боги вознаградят вас за вашу доброту! Шампанское, шампанское, господа!       Сапфировый кулон в кармане приятно грел душу.       Когда вечер начал медленно подходить к кульминации, а виды видавшие ноги Евангелины неприятно загудели от усталости, в центре зала появился невысокий и необъятный мужчина с блестящей, натертой маслом лысиной и хитрыми зелеными глазками, глубоко посаженными на широком лице. Он поднял властно волосатую руку, и оркестр мгновенно замолк, а Евангелина с иронией подумала, что все волосы этого человека оказались сосредоточены на его руках.       — Глубокоуважаемые господа! — сказал он громко, четко, хорошо поставленной ораторской речью. — Мы с вами собрались в этот знаменательный день для того лишь, чтобы проявить свое глубочайшее уважение к глубокоуважаемому господину Алиену Лукарину, всему уважаемому эльфийскому совету, уважаемым представителям главных гильдий и…       Евангелина разыскала глазами князя в толпе и увидела, что тот совершенно не слушает эту речь, а тихо что-то обсуждает со своим сыном. Паренек улыбался и вообще выглядел очень счастливым, так что они определенно не ругались из-за его широкого жеста.       — И в знак своего почтения и благоговения перед вышеуказанными уважаемыми господами, — продолжил хозяин вечера, — я хотел бы преподнести господину Алиену Лукарину творение моего разума и моих талантливых рук…       «Да-да, конечно», — мысленно отозвалась Евангелина. — «Твоих-твоих».       — Без лишней скромности скажу, от начала и до конца это — моих рук уважаемое творение! — продолжал человек. — Я создал его потом и кровью, много часов тяжелого труда я потратил на это… но лишь для того, чтобы порадовать уважаемую достопочтенную публику и уважить сердце уважаемого господина Алиена Лукарина…       Неподалеку попросили принести еще блюдо креветок, и Евангелина убежала на кухню, так что часть напыщенной речи прошла мимо ее ушей — чему, впрочем, она была даже рада, ведь такого градуса «уважения» не могла стерпеть. Когда она вернулась с креветками, в центр зала уже выкатили ту самую капсулу, которую она видела в ангаре, отключенную от всех проводов и трубок, но все такую же жуткую, жужжащую и явно горячую. В гораздо меньшем по размеру помещении разом стало душновато.       — Вот оно! — с восторгом произнес мужчина. — Вот оно, вершина моего творческого пути! Господин Алиен Лукарин, прошу вас, примите…       С шипением пришли в движение створки капсулы и изнутри повалил дым. Зрители замерли в страхе и растерянности, и Евангелина тоже была слегка напугана; из глубин капсулы ей сперва померещилось какое-то движение, а затем на пол уверенно встала полностью механическая, но вполне себе даже нога.       — Господи! — воскликнул кто-то их господ. — Ужас-то какой!       И был абсолютно прав! Из капсулы вылезло нечто, отдаленно напоминавшее человека, сделанного из металла. Был слышен звук мотора, приводившего его в движение, на голове были вырезаны две прорези, похожие на глаза, из которых лились толстые лучи света, и оно вертело ею, словно смотрело по сторонам, шагало немного нетвердо железными ногами, потряхивало ручищами, будто стряхивая капли воды после мытья ладоней.       — Узрите же! — толстосум уже весь покраснел от восторга и его самого в пору было стряхивать. — Вот оно! Вот оно, мое создание! Бессмертный, неутолимый, молчаливый слуга для уважаемого господина Алиена…       Бот повернул к нему свою голову и так четко прописал кулаком в челюсть, что тот даже понять ничего не успел. Зрители, сперва растерянно замолчавшие, немедленно принялись кричать.       Схватив стоявший неподалеку стул, бот зашвырнул его в толпу и едва не зашиб какого-то господина. Тяжелыми шагами он понес свое железное тело дальше, и всякий раз, когда кто-то попадался ему на пути, беднягу обязательно настигал тяжелый удар металлической лапы. Летели зубы, слезы…       — Господи! — Евангелина едва вытащила из-под удара робота какую-то даму, что запуталась в юбках и потому не смогла дать деру при приближении громилы. — Это уж чересчур! Что стоять-то, эвакуируйте гостей! На помощь, на помощь!       Кто-то начал бросать в железное чудовище мягкую мебель, но тому было наплевать. Охранники вместе с Луизой-Подлизой выхватили мечи, но лезвия ломались о корпус бота, а силы в нем хватало даже на то, чтобы поднять огромного орка и отбросить в сторону. Кругом началась паника, все орали, визжали и носились, по большей части попросту из стороны в сторону. Кто-то залез на стол, попытался вылезти в окно, зацепился брюками за раму и повис, кто-то тихо плакал, спрятавшись под стол, кто-то испуганно звал маму.       «Ну, дворф!», — подумала Евангелина, скрипя зубами. — «Найду — прибью!».       И тут с ужасом увидела, как железная громила поравнялась с господином Алиеном Лукарином.       — Не будьте идиотом! — воскликнула она испуганно. — Он же вас убьет!       — Папа! — воскликнул мальчик, отдавший ей кулон, выглянув из-за тяжелой гардины. — Папа, не надо!       Но князь не обратил на них внимание; когда бот занес свою руку для удара, Алиен Лукарин лишь одним пальчиком коснулся его железного брюха, и тот задрожал, зашипел, выпустил пар из всех щелей и рухнул на землю грудой металлолома.       Магический удар был такой силы, что у Евангелины закружилась голова.       От падения ее удержало буквально чудо, и этим чудом был сын Лукарина; он выскочил из-за гардины, схватил ее под мышки и оттащил в сторону.       — Дурак, — произнесла она заплетающимся языком. — Наружу неси, наружу!       Свежий воздух приятно холодил лоб, но в целом лучше не становилось.       — У тебя хорошая склонность к магии, — подметил юноша, усадив ее прямо на белую холодную ступень. — Ты знаешь об этом, девочка?       — Что? А-а… не, понятия не имею. Что такое эта нагия? Что-то змеиное?       Помутневшее зрение понемногу возвращалось, и Евангелина увидела, с каким презрением мальчик на нее смотрел, но только засмеялась. Неужели он поверил, что кто-то в мире может не знать про колдовство? Вот лопух!       — Я свой подарок забирать не буду, — произнес он назидательно. — Но ты должна всерьез задуматься о собственном образовании, девочка моя!       «Я не твоя», — ответила она мысленно, «напыщенный желторотый сопляк!».       Но вслух ничего не сказала, только кивнула и прикинулась страдающей.       Мальчишка убежал куда-то, вероятно, звать помощь. Евангелина нашла глазами Луизу-Подлизу — та помогала несчастным пострадавшим выбраться из здания, и прямо сейчас несла на руках девушку, плачущую от боли. Вокруг здания собирались прохожие, у ступеней уже остановилась первая машина гражданских медиков и неприятно пыхтела грязным дымом парового мотора, рядом некий господин уже давал интервью газетчику и в преувеличенно-мрачных красках описывал свершившееся. Нужно было сваливать отсюда, пока не набралась толпа, а то мало ли что…       Поднявшись, Евангелина ловко спрыгнула с крыльца в кусты и поскакала прочь, словно крольчиха.       Дворф уже ждал в назначенном месте, нервно переступал с ноги на ногу, подергивал себя за бороду и постоянно напряженно поглядывал на Ойга, которому еле-еле доходил до колена.       — Ты похож на гору, — сказал он огру. — Такой же большой… и такой же умный.       — Пасыба, — улыбнулся Ойг, приняв это за комплимент. — Ойг многа чытать! Напрымер, чичас Ойг чытать «Калабок»…       — Да ты просто ученый, огр.       — А ты — труп, дворф! — Евангелина была так зла, что едва не набросилась на него сразу с кулаками, но смогла сдержаться. — Что ты натворил? Что ты наделал?! Мы о таком не договаривались!       — В каком смысле? — дворф распрямил плечи и запрокинул голову, якобы совсем не боялся, но невольно все же отошел от злобной женщины на пару шажков. — Разве механизм не сломан?       — О, да! А вместе с ним «сломаны» ни в чем не повинные люди!       — Девочка моя, — угрюмо произнес дворф, — мы с тобой договорились, что я должен сломать механизм и опозорить заказчика. Ну, а теперь! Можешь ты себе представить, какой скандал начнется в прессе? Чертов капиталист едва не стал причиной смертей невинных людей!       — А если бы кто-то из них реально умер? Ты понимаешь, что бы тогда было? Так нельзя! И эта твоя штука, она, она и меня же чуть не пришибла там! Даже меня! Неужели тебя это совсем не волнует, дворф?       — Ну, было бы жалко, ведь я остался бы и без денег, и без авантюристки, — задумчиво заключил дворф. — Да, пожалуй, здесь ты права. Надо было тебя туда не пускать! Но в остальном моя работа выполнена на отлично. Этот мужик теперь так посрамлен, что никто, носящий его гены, не получит ни одного теплого места во всей Эплияе до седьмого колена, это точно!       Евангелина злилась так, что невольно душила руками воздух. Ойг уловил ее настроение, схватил дворфа сзади за ворот и поднял примерно на уровень своего лица. Несчастный карлик висел в воздухе, дергал ногами и истошно ругался, но выбраться не мог.       — Скажы «прасти», — приказал огр угрюмо. — А то врэжу!       Дворф испуганно выпучил глаза, но черт возьми! Честь была для него важнее даже самой жизни.       — Ладно, Ойг, отпусти его, — смягчилась Евангелина, устав уклоняться от летающих перед лицом маленьких ножек. — Ох уж эти дворфы, всегда себе на уме! Но я свое обещание сдержу. Подам тебе пример! Ну, где твои подземелья? Дай только брюки надеть — и я готова!       — Вход туда расположен в городской канализации, — заявил дворф, поправляя одежку. — На самом деле, я даже думаю, что канализационные просторы — это, отчасти, те самые дворфские подземелья, да…       — Хм, — задумался Ойг. — Ваньйаэт…       — Ну, дружок, деньги, к сожалению, не пахнут, — Евангелина погладила его по руке, хотя сама тоже не испытывала восторга при мысли о прогулке в самое дурно пахнущее место во всем городе. — Мы с Ойгом в твоем распоряжении. Веди, дворф!       — Между прочим, — ворчливо отозвался тот, — у меня есть имя! И это имя — Ягнод!       — Очень приятно, — соврала Евангелина. — Идем, я хочу успеть закончить до ужина!       Путь через канализационные люки был для них закрыт, поскольку Ойг ни за что не пролез бы в такое маленькое отверстие со своими огромными плечами. Но им повезло: Ягнод, давно планировавший этот поход, успел сговориться с хозяином местной водопроводной станции (по очевидному совпадению, тоже дворфом), и тот открыл для ребят рабочий ход, куда, пусть и бочком, мог пролезть даже огр.       — Удачи вам, — произнес он, сочувственно глядя на Евангелину. — Брючки-то выкинуть потом придется…       — Я грязи не боюсь! — засмеялась та. — Я вообще ничего не боюсь!       — И тебе удачи, дружище, — дворф пожал руку Ягноду. — Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь! Не забудь заглянуть ко мне на ведерко пива, когда закончишь!       — Обещаю, — закивал Ягнод. — И спасибо за помощь! Спасибо за помощь…       — Пахнит какъ утрым в роте, — констатировал Ойг, осторожно топчась на месте в поисках кусочка чистого пола и не смея встать во весь рост из-за низкого потолка. — Ойг быт хощет домою…       — Мы быстро справимся и уйдем, — заверила его Евангелина. — Так, Ягнод?       — Так, — кивнул тот, доставая из кармана сложенный в несколько слоев листок. — Что ж, если верить моей карте, то нам… хм… налево? Или направо… Так, одну секундочку…       — Когда мы вернемся, я дам тебе печенье, — пообещала Евангелина огру. — По одной печеньке за каждый час, что мы здесь проведем.       И ох, как же она пожалела о своих словах!       От запаха в канализации кружилась голова и резало глаза, но даже если бы этого не было, они все равно не выбрались бы оттуда быстрее, чем за три часа. Ягнод не слишком хорошо знал дорогу, некоторые проходы оказались заделаны, кое-где было просто откровенно невозможно пройти без резиновых сапог, которых ни у кого не оказалось. Они проблуждали почти в темноте неизвестно сколько, после чего Евангелина проверила свои карманные часы и поняла, что прошло целых два часа, а впереди ждало еще в два раза больше бестолковых блужданий. Но что поделать! Большой город — большие катакомбы…       — Есть! — завопил Ягнод возбужденно. — Есть! Это тот коридор! Это очевидно тот самый коридор! Ура, ребята, мы его нашли!       Коридор выглядел чуть чище, чем предыдущие, и можно было предположить, что по прямому назначению уже давно не использовался.       — Объясни мне одну такую мелочь, — задумчиво произнесла Евангелина, освещая коридор нетвердым светом фонаря. — Если люди, создавшие Город Тысячи Глаз, используют подземелья дворфов для своих грязных нужд, то с чего ты вообще взял, что здесь остались какие-то следы древней дворфской цивилизации! Если тут что-то такое и было, то оно все уже давно в…       — Дело в том, моя дорогая, что дворфы не так просты! Наши горные жилища очень искусно созданы; только дворф может попасть из жилой части в «уличную», потому что их отделяют секретные замки и хитроумные препятствия… мы с тобой сейчас находимся в уличной части. А вот жилая должна быть спрятана где-то… здесь!       Он с восторгом ощупал грязную, покрытую плесенью мокрую каменную стену, и Евангелина поморщилась от этого зрелища.       — Зря я тебе руку тогда пожала…       — Я серьезно! Она здесь! Это дверь!       — Я что-то ничего дверного не вижу.       — Это потому, что ты человеческая девчонка, — заявил дворф довольно. — А я вот все прекрасно вижу! И я тебе докажу! Сейчас эта дверь откроется, и…       Когда Евангелина снова вытащила свои часы, было уже двенадцать часов дня. Они провели в подземелье весь вечер, всю ночь и все утро, ужасно хотелось есть и пить, но ни то, ни другое она не собиралась делать в смердящем подземелье, а от недосыпа тело казалось особенно тяжелым и в голове что-то неприятно ныло. Менее брезгливый Ойг съел булочку и заснул на корточках, уткнувшись головой в колени; Евангелина же стояла, силилась не спать, светила фонариком на стену, с которой работал Ягнод, и тихо ненавидела его.       — Признай уже, в конце концов, что ошибся, и что это никакая не дверь! — воскликнула она, не сдержавшись. — Сколько можно уже? Это просто стена…       — А вот и нет! — упрямо повторил он. — Я точно знаю, нет! Это не стена. Это проход… Вот, вот, гляди, Евангелина! Свети сюда.       Закатив глаза, она наклонилась с фонарем, и в луче нестройного механического света в стене блеснула маленькая шестеренка.       — Э… — честно удивилась она. — Это как? Кто засунул ее между камней? Это бессмысленно…       — Никто ее не «засовывал», человека! Просто эти камни — часть сложного дворфского механизма, созданного моими предками… да! И только разгадав его структуру, можно попасть внутрь…       — Ягнод, при всем моем уважении… мы же состаримся, пока ты тут разгадываешь! Хотя, скорее всего этот смрад убьет нас раньше…       — А что, у тебя есть другие идеи?       — Ну, может, попросить Ойга ударить по нему как следует, и дело с концом?       — Ойг? — услышав свое имя, проснулся огр. — Ойг быт здэс!       — Спи, спи, — махнул рукой Ягнод, хмуря кустистые брови. — Евангелина! Ты не понимаешь. Это очень сложный механизм, почти такой же сложный, как тот, что я создал для бота… тут нужно подходить с умом, с чувством, толком, расстановкой…       Евангелина закатила глаза и продолжила светить фонарем. В результате Ягноду удалось снять несколько камней, обнажив внутреннюю структуру механизма, но сколько он ни ковырялся в шестеренках и кнопочках своей отверткой, не происходило ровным счетом ничего.       — Знаешь, о чем я думаю, глядя на все это? — спросила Евангелина задумчиво.       — О том, что я жалкий неудачник? — проворчал дворф.       — Нет! — воскликнула она, хотя и об этом думала тоже. — Я думаю, что если этот механизм и правда похож на механизм бота, то я знаю кое-кого, кто, по-видимому, отлично справляется с разрушением таких вещей.       — И кто же это? — с сомнением и почти с сарказмом спросил Ягнод, переведя на нее красные от усталости глаза.       — Тебе он тоже знаком, уверенно улыбнулась Евангелина. — Это Алиен Лукарин, эльфийский князь! На вечеринке он одним касанием сумел остановить твое чудовище…       — Алиен Лукарин! — захохотал дворф, разбудив вновь сладко дремавшего Ойга. — Какая нелепость! Алиен Лукарин… то есть, да, я понимаю, о чем ты! Лукарины — единственные в мире пользователи магии материи, поэтому он в состоянии разрушить любой механизм. Но, дорогая моя! Он же эльф! Он живет в своем особняке, общается и дружит только с эльфами, а на все другие расы он чисто по-эльфийски срал… Мне он помогать не станет ни за что на свете, а тебе, человека, и подавно!       Евангелина вытащила из кармана кулон, подаренный сыном Алиена, и задумчиво его рассмотрела, подсветив фонарем.       — Я хороша в уговорах, — заявила она задумчиво. — Если за этой стеной и правда спрятаны старинные пещеры дворфов, я думаю, я сумею заинтересовать эльфа в их изучении…       — Если ты думаешь, что я позволю ему украсть что-то из сокровищ моего народа, то тебе лучше подумать еще раз, девочка.       — Был такой вариант, но есть и другие, — спокойно отозвалась она. — Так что? Вылезем отсюда и пойдем за Лукаринами, или будем тухнуть среди зловонных рек, пока сами в них не растворимся?       Ягнод еще раз покопался в механизме отверткой, вздохнул и выпрямился во весь рост.       — Ну хорошо, человека, — махнул он рукой. — Давай попробуем… хуже не будет.       Ойг посмотрел на Евангелину устало:       — А печенье?       — Будет и печенье, — пообещала она. — Но не раньше, чем ты примешь ванну, дорогой мой!       Огр был огорчен, но возражать не решился.       Луиза-Подлиза позволила им воспользоваться оркской баней. Огромная оркиха-банщица с добрыми глазами окатила Евангелину водой и так хорошо натерла ее спину, что ей срочно понадобилась новая спина.       — Моя тетка, — пояснила Луиза, указав на оркиху. — Лучше всех моет, да же?       — Да-а, — потянула Евангелина весьма фальшиво. — А что рабочие? Они получат свободу?       — Канеш, даже не сомневайся! Я уже со всеми поговорила. Завтра ни один не выйдет на работу!       — Вигука любит кушат, — рассказывал один из рабочих орков Ойгу, с благоговением глядя на более мощного товарища. — Робота Вигука не любит…       — Ойг помогат, — отвечал довольно Ойг, засовывая за щеку рассыпчатое печенье, — Вигука большы нэ работат! Хорошый Ойг!       — Хорошый Ойг! — подтвердил Вигука, и оба радостно обнялись.       — Очаровательно, — саркастически подметил Ягнод, чесавший свою густую бороду. — Твой друг, Евангелина, просто сгусток обаяния!       — Так и есть, — кивнула она, не уловив сарказма. — Если кто в целом мире и может понять орка, то только огр! И наоборот.       — Жаль только, что с пониманием у обеих этих рас больши-ие трудности, — засмеялся Ягнод, и Луиза-Подлиза подарила ему такой убийственный взгляд, что бедняга невольно вжался в скамейку. Евангелина не обращала на них внимания — ей нужно было спешить на более важное дело.       Богатый особняк господ князей Лукаринов находился на Повороте Эпикантуса, в самой дорогой и престижной части города, куда не пускали кого попало, даже за отдельную плату. Единственной из их компании, кто могла сойти за не «кого попало», была сама Евангелина, но для этого требовалась подходящая одежда! К счастью, мать Луизы, пожилая оркиха-проститутка, согласилась помочь, и вместе с другими девочками из небольшого публичного дома подобрала симпатичное платье.       — Никогда прежде не замечал, что в городе так много оркских женщин, — подметил Ягнод, разглядывая разодетых проституток. Он старался выглядеть суровым и спокойным мужчиной, но щеки под его бородой были пунцовые от смущения, и Евангелина окончательно убедилась в том, что это дворфу было от силы лет сто пятьдесят, не больше.       — Оркихи сильны, как орки, но не агрессивны, — спокойно пояснила ему хозяйка борделя, затягивая на талии Евангелины грубый корсет. — А сколько денег они приносят моему бизнесу! У Борбы в день по двадцать клиентов наберется, это лучший результат среди всех моих девочек!       — Я хотел бы этого не слышать, — признался Ягнод, а Евангелина взглянула на усталую, крупную телом Борбу с глазами больного котенка, что с трогательной нежностью гладила Луизу по волосам, и почувствовала, как болезненно сжалось ее сердце.       — Я видела вашу сестру, — сказала ей Евангелина. — У нее все хорошо!       — О! О! — Борба захлопала в ладоши и притопнула ногой. — О! О! Харашо, харашо!       Луиза посмотрела на Евангелину с теплой признательностью во взоре, и Евангелина, привыкшая к обществу Ойга, очень не сразу поняла, почему.       В итоге, размалеванная, завитая и надушенная, она убедила стражу, что ее очень-очень ждут в доме господ Лукаринов, что ее туда прямо-таки заказали, как корзину с ярмарки, и без особых проблем добралась до особняка.       Огромный, кремовый, он напоминал выпендрежный свадебный торт, и, кажется, даже пах взбитыми сливками! На высоком, выше двух человеческих ростов, портике были выдолблены пухлощекие ангелочки, державшие в толстеньких ручках огромный ярко-синий глаз, и внутри него был скрыт механизм, благодаря которому глаз неотрывно следил за всяким, кто входил в дом. Евангелина поежилась, но сказала себе, что будет игнорировать этот ужас; поднялась по широким мраморным ступеням, ни одна плиточка на которых не была расколота или хотя бы потерта от времени, подошла к высоким дверям, робко постучала, не дождалась ответа, постучала еще и еще…       — Чего колотишься, человека? — угрюмо спросил полйэльф-лакей, высунувший голову из-за тяжелой двери. На его левой щеке краснел свежий след от хлыста. — Никто тебя не впустит в дом господ Лукаринов просто так, деревенщина!       — Но меня ждут, — возразила Евангелина. — Сам господин княжич Лукарин ждет меня! Вот доказательство.       Она вытащила кулон, подаренный ей прошлым вечером, и потрясла им у лица лакея, но тот только губы надул.       — Ой, не знаю, как ты стырила у господ эту финтифлюшку, но вот что я тебе скажу, девочка моя! Я не поднял шум и не позвал стражу только потому, что хорошо отношусь к людям, так и знай, да! Иди отсюда, пока я не передумал, поняла? Не примут тебя Лукарины, не примут! Так и знай!       И он захлопнул дверь прямо перед ее носом; Евангелина растерянно взглянула на кулон, топнула ногой, спрятала украшение обратно в корсаж и решила, что если через вход не получится, пойдем в обход.       Осторожно ступая вдоль бежевой стеночки, она добралась до густых розовых кустов, окружавших сад поместья. Здесь, присев, она попыталась снять с себя чертов корсет, но не смогла сделать этого сама и постеснялась разрезать чужую вещь, так что, скрепя сердце, полезла так. В пышной юбке сложновато было найти опору, от недостатка воздуха кружилась голова, да еще и узкие рукава, плотно врезавшиеся в плечи, сковывали движения; итогом этой катастрофы стало то, что Евангелина, не лишенная по жизни ловкости, запуталась в собственном одеянии и упала прямо на розы, хорошо разодрав и платье, и собственную кожу.       — Господи! — воскликнул голос совсем рядом. — Ты, наверное, худшая воровка на всем белом свете!       Евангелина открыла глаза и с удивлением узрела прямо перед собой княжича Лукарина.       — Привет! — оживилась она. — Я не воришка! Ты меня не помнишь, что ли?       — Да я тебя и знать не знаю.       — Неправда! Официантка на банкете! Ну, ну? Не вспоминаешь? Княжич моргнул и на всякий случай отошел в сторону.       — Да там было голов сто официанток…       — А я — особенная, — пояснила она, переваливаясь на бок и пытаясь подняться. — Я не полукровка!       — А! Теперь помню, — кивнул он. — Я подарил тебе подвесочку…       — Да! Она у меня с собой…       — Но объясни, зачем ты попыталась проникнуть в мой дом? Это незаконно! Хотя нет, не объясняй… Сейчас, никуда не уходи, я позову стражу…       — Постой, княжич! — воскликнула она. — Мне нужна твоя помощь! Честное слово! Так нужна…       — Я уже сделал все, что мог, — ответил он с непроницаемым лицом. — Больше я тебе не помощник. Стража! Стража!       — Неправда! Мне нужно поговорить с твоим отцом! Это… — Евангелина быстро искала подходящий предлог и говорила первое, что придет в голову. — Это дело государственной важности!       — По делам государственной важности не ползают через кусты, — спокойно ответил княжич, отбегая к дверям особняка. — Я понимаю, ты бедна, и ты подумала, что я добр и все такое; но надо же иметь хоть какое-то представление! Стража, ну же!       Из особняка задними дверями выбежали два крупных орка, чья зеленая кожа красиво оттенялась фиолетовой формой, и схватили Евангелину за руки.       — Отведите ее на конюшню и выпорите, — приказал княжич. — Но не бейте по ногам и лицу, ни к чему! А потом прогоните прочь. Приказ ясен?       — Ясэн, сэр! — ответили ребятки, легко, как пушинку, поднимая ее в воздух.       — А кулон? — почему-то спросила Евангелина, совсем растерявшись. — Ты не заберешь кулон?       — Я же тебе уже сказал, — удивленно моргнул княжич. — Я не отберу свой подарок! Я совсем не такой.       «Но выпороть меня ты разрешил», — с сарказмом подумала она и больше уже не стала сопротивляться.