То, что останется в музыкальном классе

      Куроко недовольно шагал по коридору факультета искусств. Не было слов, чтобы описать то, что он чувствовал. Сегодня ему в очередной раз отказали. Дело было в политике университета — студенты имели право заниматься только одним видом деятельности. Тецуя третий месяц подряд пытался взять измором декана факультета, но каждый раз в ответ слышал равнодушное:       — Куроко-кун, при всем моем уважении к вам и вашим заслугам, университет не делает исключений.       Даже учитывая врожденную незаметность, на факультете Тецуя был знаменит. И заслуг у него действительно хватало. Образцовый, дисциплинированный студент, чьи картины регулярно занимают призовые места; первый за всю историю университета второкурсник-заместитель главы студенческого совета, на чьих худых плечах лежала большая часть организации мероприятий факультета.       И ему всего-то и нужно разрешение вступить в музыкальный клуб. Но старомодные правила предполагали, что с полной отдачей можно заниматься только одним видом деятельности.       Тецуя продолжал идти, постепенно погружаясь в воспоминания.       Из него с раннего детства пытались вылепить наследника крупной юридической фирмы, коей владела семья Куроко, но он не проявлял к юриспруденции ни малейшего интереса. Зато обожал рисовать. Поначалу рисовал всем, что попадалось под руку, на любой свободной поверхности. Стены его комнаты были изрисованы мелками до куда позволял дотянуться маленький рост.       В средней школе один из преподавателей отправил его картину на конкурс искусств. Тогда Куроко впервые победил. Несмотря на протесты родителей, классный руководитель помогал ему раскрываться. На второй год Тецуя рисовал не только мелками и простым карандашом, но и освоил кисти и краски.       В это же время отношения дома ухудшились. Отец настаивал на репетиторах по праву и гуманитарным наукам, бабушка срывала голос в попытках огородить единственного внука от излишнего давления, а сам Тецуя до позднего вечера пропадал в школе, находя утешение в любимом деле.       На третьем году Куроко, в очередной раз засидевшись допоздна, шел по темным коридорам, когда услышал восхитительную мелодию и, как загипнотизированный, пошел на звук. Музыкальный класс освещал только свет уличного фонаря, создавая таинственный полумрак. За черным роялем сидела девушка, извлекающая из инструмента чарующую мелодию.       До этого момента Тецуя никогда и мысли не допускал, что искусство может быть таким. Остановившемуся рядом с музыкальным классом Куроко казалось, что он посреди океана, а вокруг только бескрайнее небо, усеянное звездами, которые отражаются в переменчивой морской глади. Впервые за тот год ему на душе стало так хорошо и спокойно. Тогда зайти он так и не решился, однако на следующий день на столе куратора музыкального клуба лежало его заявление о вступлении. Только девушку, что так красиво играла, он не нашел.       Как выяснилось позже, Тецуя был одарен в одном, но совершенно бездарен в другом. Его картины украшали всю школу, в спортзале, по просьбе тренера и с разрешения руководства, красовалось его граффити с изображением школьной баскетбольной команды, трижды победившей на чемпионате. Но в музыке Куроко оказался совершенным профаном. На то, чтобы выучить простую мелодию в пару строк, у него ушел почти месяц. А играть двумя руками все равно не получалось. Преподаватель сдался через два месяца; оставшийся год Тецуя брал ключи и раз в неделю по полтора часа мучил инструмент в одиночку.       В старшей школе обстановка в семье накалилась до предела. Тецуя переехал в Осаку вместе с родителями, бабушка осталась в Токио. Больше некому было осадить Куроко-старшего. Отец отправил Тецую в дорогую частную школу и внес достаточно крупную, даже по меркам заведения, сумму в знак пожертвования. Как выяснилось, «анонимные» инвестиции в частной школе творят чудеса. И вот Тецую даже близко не подпускают к клубной деятельности. Только репетиторы, замаскированные под преподавателей. Вечерами Куроко оставался в школе, чтобы сверх программы изучать азы семейного дела.       Тецуя смог пережить старшую школу, рисуя в тетрадях; в самые тяжелые дни рисунок мог занимать целый разворот. Учителя смирились с его чудачествами спустя месяц учебы. Отдушиной были короткие разговоры с бабушкой по телефону в обеденный перерыв — в родительском доме о ней даже говорить запрещалось — и столь милая сердцу музыка.       В доме развлечения, коими отец с недавних пор считал любую форму искусства, были под неусыпным контролем. Однако Куроко совершенно неожиданно выручил одноклассник Огивара Шигехиро. Однажды он оставил на парте свой плеер, Тецуя заметил, догнал его и вернул забытую вещь. Огивара широко улыбнулся и поделился наушником с Куроко:       — Обычно я такое не слушаю, но эта мелодия зацепила, зацени!       Тецуя с удивлением узнал в плеере Лунную сонату.       — Не удивляйся ты так, я её пару недель назад в мамин день рождения услышал. Она обожает классику, вот отец и пригласил пианиста, чтоб весь вечер была живая музыка. Я потом подошел узнать, как называются мелодии, но запомнить смог только эту. Эй, ты чего? Что-то случилось?       Куроко быстро смахнул рукавом выступившие слезы и произнес:       — Огивара-кун, одолжи, пожалуйста, свой плеер.       Так у Тецуи появился первый друг. Перед выпуском в семье, конечно же, встал вопрос о следующей ступени образования. Мать предложила Киотский университет, отец же хотел отправить Куроко во Францию к одному из своих деловых партнеров. Тецуя учился бы в Сорбоне и параллельно получал реальный опыт ведения дел.       В тот вечер Тецуя высказался:       — Ото-сан, разрешите поступать в Тодай на факультет искусств.       Отец впервые за весь вечер — да и за последние несколько лет — посмотрел сыну в глаза и с презрением бросил:       — Забудь. Ты наследник. За заслуги в обучении я могу позволить выбрать, где продолжать учебу. Но не советую Киото — во Франции с Лукасом ты получишь больше опыта.       Куроко встал и поклонился:       — Благодарю, Ото-сан. — Мать вновь смолчала, выбора Тецуе отец не оставил.       В день выдачи аттестатов вернулась бабушка. Картина повторялась вновь, только за столом было на одного человека больше. В меню к ужину добавились споры и крики. Бабуля была единственным человеком в мире, который мог накричать на Куроко-старшего.       Тецуя наблюдал за отцом, чье лицо изуродовали красные пятна гнева, за матерью, что молча глотала каждое слово мужа, и за бабушкой, единственным членом семьи, что был на его стороне. Небесно-голубой цвет волос и глаз Тецуя унаследовал от нее. Бабуля осуждающе смотрела на Куроко-старшего, во второй раз повторяя: «Он твой сын, а не твой проект».       Тецуя изо всех сил вцепился в столешницу и встал:       — Прошу прощения, Ото-сан, я не согласен с вашим решением, — он поклонился и вышел из столовой.       Бабушка окликнула его на пороге комнаты, нежно посмотрела в глаза и сказала:       — Все получится, Тет-тян, только не отступай.       А позже незаметно положила толстый конверт в его спортивную сумку. Суммы хватило только на три месяца учебы. Первый год Куроко подрабатывал почти все свободное время, спал порой меньше четырех часов и приходил на учебу с неестественно бледным лицом и темными кругами под глазами, за что получил шутливое прозвище Призрак. Природная незаметность тоже поспособствовала появлению новой клички.       Родители надеялись, что Тецуя не выдержит и заберет документы. Преждевременно.       После того, как Куроко занял первые места в четырнадцати конкурсах из двадцати, руководство факультета решило перевести его на стипендию. Тецуе больше не нужно было работать и оплачивать обучение.       На второй год началась настоящая студенческая жизнь. Из ниоткуда нарисовался его знакомый из младшей школы, Такао Казунари, утянувший Тецую в студенческий совет. Как выяснилось, творческие люди оказались крайне неумелы в организации чего-либо в принципе. И ответственный Куроко взял все в свои руки. Уже через две недели его назначили заместителем. Больше никто не забывал о благотворительных концертах, на фестивале в студенческом городке их портретная студия заработала рекордное количество средств, также Куроко провел инвентаризацию оборудования на факультете и буквально выбил финансирование на новое.       И в который раз выходя из здания слегка за полночь, и проходя мимо музыкального корпуса, Тецуя услышал плавные звуки фортепиано. Мелодия доносилась из открытого окна на первом этаже. Куроко присел на скамейку неподалеку и закрыл глаза.       В этот раз трогательная мелодия как будто перенесла его в раннее детство. Вот бабуля кладет перед ним альбом и аккуратно вкладывает карандаш в маленькую ладошку. Тецуя прикасается к листу, ощущает его чуть шероховатую поверхность и проводит первую в жизни серую линию, завороженно смотря, как карандаш оставляет на бумаге след.       Мелодия слегка ускорила темп, и одно воспоминание сменилось другим.       В свой шестой день рождения в одном из подарков он находит зеленые мелки. Он с интересом осматривает коробку, после бережно ее открывает, жадно трогая содержимое. На ладони остается зеленый цвет. Куроко вдруг понимает, что хочет нарисовать, и бежит к голой стене — только вчера бабуля читала сказку о девушке, которая жила в высокой башне в непроходимом густом лесу. Будущий шедевр начинается с листвы, которую Тецуя вычерчивает быстрым движением. Спустя несколько часов стену украшает небольшая башенка, чуть затерявшаяся в густых кронах. Маленький Тецуя довольно рассматривает свое творение, пока бабушка хвалит его и аккуратно ерошит голубые волосы.       Мелодия оборвалась и наваждение спало.       «В записи фортепиано звучит совсем не так», — с грустью подумал Тецуя и пошел в сторону общежития.       Та ночь всколыхнула слегка забытые воспоминания средней школы, и вот уже третий месяц подряд Куроко, как одержимый, пытался добиться от декана разрешения посещать музыкальный клуб. И третий месяц получал отказ.       Из невеселых дум Тецую буквально выбил идущий навстречу молодой человек с нереальным красным цветом волос. Такого же насыщенно цвета глаза с вертикальным зрачком Куроко рассмотрел уже снизу вверх, сидя на полу и пытаясь унять боль в ушибленном локте. В голове мелькнула мысль: «Повезло, что приземлился на левую».       — Извини, я тебя не заметил, — молодой человек помог Тецуе подняться и на секунду отвернулся, чтобы подхватить свою слетевшую с плеча сумку. А когда повернулся обратно, больше Тецую не видел. — Мистика… — тихонько произнес он, озадаченно потирая ушибленное плечо.       Куроко не любил эту фразу, потому потирая ушибленный зад, исчез с места преступления, оставив виновника в неведении. Но услышав тихое «Мистика…», Тецуя вдруг ясно понял, как проведет сегодняшнюю ночь.       В повседневной жизни Куроко иногда пользовался своей природной незаметностью и лицом, не выражавшем ни единой эмоции, чтобы подшутить над парнями из студсовета или одногруппниками. Он аккуратно подходил к «жертвам», прислушивался к разговору, выжидал подходящего момента и комментировал ситуацию. Почти каждый на факультете хоть раз нервно вздрагивал от ровного голоса из ниоткуда. На вопросы типа «Откуда ты взялся?», «Что ты тут делаешь?», «Куроко, какого хрена? Опять?» он спокойно отвечал:       — Я был здесь все время.       Сегодня Тецуя решил сыграть по-крупному и с трудом дождался позднего вечера, чтобы аккуратно стащить у завхоза ключ от музыкального класса. Ни одна доска не скрипнула под его ногами, пока он шел по коридору музыкального корпуса в сторону нужного помещения.       Куроко тихонько открыл дверь и прошел внутрь, медленно прикрыв ее за собой. Охрана в корпусах факультета искусств, привычная к ночным посиделкам творческих людей, порой, в порыве вдохновения, способных творить по несколько дней подряд, не обратила бы внимание на звуки из кабинета.       Тецуя жадно коснулся лакированного бока, почти с нежностью провел ладонью по корпусу и, бережно открыл крышку рояля, невесомо тронул клавиши, вспоминая забытые ощущения. И, наконец, большим пальцем Тецуя взял низкую до.       За год практики в средней школе он хорошо освоил только гамму до-мажор правой рукой. Указательный палец — ре, дальше — ми; Тецуя переставил руку и большим зажал фа.       Куроко благодарил судьбу за свой незаурядный талант. Художник способен рисовать всем, что может оставить след на любой поверхности. В старшей школе, поспорив с Огиварой, Тецуя нарисовал на дереве маленького воробья добытой другом гуашью. До того как дождь смыл художество, с нарисованной птичкой успела сфотографироваться большая часть школы. Даже глядя на фото казалось, что рядом с рукой сидит самый смелый воробушек в мире.       Однако порой Тецуя мечтал выучить этюд в две строчки за два часа, как и остальные ученики.       Когда средним пальцем Куроко нажал соль, звук оборвал мягкий мужской баритон:       — Доброй ночи, Тецуя.       Алые глаза с вертикальным зрачком внимательно смотрели в спокойные голубые напротив.