Кисельные берега

Полгода назад Марту Бахмайер фотографировали для «Даттельнера» в связи с выставкой рисунков «Моя родина — Германия» в ратуше, Франц специально разворошил подшивку в папином кабинете, чтобы в этом убедиться. Портрет на второй странице тонкой газеты, который не передал ровным счётом ничего из того, что она из себя представляла — но Франц всё-таки вырезал фотографию и спрятал в нижнем ящике стола под письмами Евы из Санари-сюр-Мер. Одно письмо лежало без ответа уже практически с конца июня, даже не дочитанное до конца: Франц бросил на середине, не в силах сосредоточиться на французском, потому что перед глазами было слишком много всего. Тоннельное зрение отступило, калейдоскопом в голове крутились ослепительно медные волосы, розовая кожа, чёрные лаковые туфли и бог знает какие глаза — не было возможности узнать, вглядеться. Ни с того ни с сего занозой вонзившаяся в сердце девчонка, живущая рядом с каналом Везель-Даттельн, девчонка с противоположной стороны дороги, которая шагала в школу как ни в чём не бывало и ничего не знала, не могла и помыслить, что Франц-Йозеф Беренброк, о котором она отчего-то была нелестного мнения, зачарованно смотрел ей вслед с того самого дня, как узнал, что её лучшая подруга совсем потеряла голову от него. А Марта, конечно, ничего не теряла, как всегда собранная и строгая вела Ханнелоре под руку, чтобы та не упала в ударе нежных чувств. Бледный и беспомощный призрак фройляйн Дресслер и не подозревал, насколько близок оказался к объекту своего воздыхания по своему душевному состоянию. Франц считал, что сам виноват: зря полез в папин кабинет вглядываться в чёрно-белые глаза со страницы газеты, и зря позволил прохладному чувству первой любви превратиться в настоящий шторм — знал ведь, предчувствовал заранее, мог бы спастись, убежать от него, но почему-то не стал и теперь страшно об этом жалел, пусть и было поначалу любопытно, каково это — влюбиться. Был бы на свете пинцет, которым можно было вытащить эту девчонку из своего сердца. И не то чтобы это было каким-то жутким мучением, украдкой поглядывать на неё издалека, изредка ловить её гневные взгляды в ответ и с трепетной благодарностью их принимать, просто без всего этого жилось бы проще и дышалось бы легче, и не думалось бы о всяком. Это было очень похоже на болезнь, которая навязчиво напоминала о своём присутствии ежесекундно, всё было не так, по-другому, неправильно, не как раньше, и отчего-то казалось, что как раньше уже никогда не будет: произошёл слишком большой тектонический сдвиг, разверзлась такая пропасть, что не перепрыгнуть, не перелететь назад к себе прежнему. Когда папа предложил навестить старуху Бахмайер вместе с ним, Франц не раздумывая согласился. — Я что, только что одним вопросом вытащил тебя из дома в воскресенье? — папа сразу заметил подвох, откладывая в сторону новый выпуск «Даттельнера». Франц едва не задохнулся, придумывая вменяемый ответ, а потом коротко бросил «да» и убежал к себе в комнату, чтобы переодеться. Сердце билось как сумасшедшее, пока он выбирал, в чём поехать на поклон к старухе Бахмайер, но думал он только о её внучке. Брюки, конечно, никаких шорт, льняную рубашку с коротким рукавом, новый ремень. Волосы пригладить и зачесать назад — влажность высокая, сильно волнистыми стали после летних ливней, утопивших в воде мамины клумбы с цветами. Мысль о том, что он увидит Марту Бахмайер вблизи совсем скоро, заставляла щёки гореть, а ноги — отрываться от земли. Незаметно, совсем немного, на пару миллиметров, но Франц летел, как не удавалось летать ни в одном из снов. И нет, он не верил в чудо, приговор его чувству давно был готов, но всё-таки надежда продолжала теплиться убывающим закатным лучом в дверном проёме. — Ты не простудился, малыш? — с подозрением спросил отец, когда Франц слишком громко захлопнул переднюю дверь «Мерседеса». — Не называй меня так. Пожалуйста, — попросил он, вжав голову в плечи. — Точно простудился, — понимающе кивнул папа, заводя двгатель с сигаретой в зубах, — как поживает мадемуазель Бюрне? Машина сдвинулась с места и свернула за угол Фридрих-Эберт-штрассе. Францу не нравились ехидные нотки в голосе отца. — Молния расколола то дерево у них в саду. Горело как факел. Еве было очень скучно дома: Поля отправили в интернат после какой-то совсем страшной выходки, отец уехал к своему дяде в Тунис, и она осталась совсем одна в пустом доме после того, как родители развелись. Виллу переименовали, из «Виктории» она превратилась в «Женевьеву», папин друг справедливо решил, жены приходят и уходят, а дочери остаются навсегда. Письма её при этом были похожи на чаек, кружившихся над заливом: невесомые, светлые, такие, в которых между крыльев-строк было много солёного воздуха и свободы. Нет, Ева не была в него влюблена, иначе Франц бы это понял, он ведь никогда не был дураком. Она писала доверительно, но не слишком, писала просто так, чтобы не чувствовать себя совсем уж одиноко, ведь Франц, на самом деле, как никто другой её одиночество понимал. — Давно пора, портит весь вид. Хочешь, мы съездим к ним на пару недель? Во Франции и Германии проблемы были одинаковыми: слишком большой дом, слишком маленький город, выбраться из которого надо было любой ценой, отец с сомнительным чувством юмора и ровным счётом ничего интересного вокруг. Часовой пояс — и тот был один. — Мне и здесь хорошо, — ответил Франц, ежась под хитрым прищуром отца. Они подъезжали к Фолькспарку, и уже издали можно было заметить вечное разноцветное облако воздушных шариков, но оно быстро пронеслось мимо, и чем ближе был канал, тем больше Франц нервничал и боялся, и уже пожалел, что согласился поехать. Коттедж Бахмайеров у канала был весь увит плющом: старый дом, старее, чем у Беренброков, тоже двухэтажный, скрытый тенью вековых дубовых ветвей и влажной листвой. Дверь открыла Марта. Марта Бахмайер, девчонка с косами из медной проволоки, розовыми руками в краске, лаковыми туфлями, и такими глазами, что описать их в письме к Еве Франц никогда бы не смог с той же точностью, на какую она была способна по отношению к глазам сына хозяина рыбной лавки, который запал ей в душу шрамом над губой. Сильно закололо сердце. Это было глубокое и зловещее синее море с мерно качающимися водорослями ближе к чёрному омуту зрачка, едкое солёное море, в котором никогда не утонешь, даже если сильно захочешь. По взгляду Марты было понятно, что она готова была тут же закрыть дверь перед носом гостей, если бы с кухни не подоспела её мама, на ходу вытирая руки о вафельное полотенце. — Отто! — мама Марты радушно улыбнулась им обоим, но Францу — последнюю очередь. — Вы как раз вовремя, через десять минут будет готов кекс. — Эльза, — папа снял шляпу и небрежно повесил её на ручку одного из зонтов, стоявших в подставке, — лимонный? Эльза Бахмайер не прекращала улыбаться отцу, странной была эта улыбка — как будто миллионная по счёту, ничего не значащая, но лишь потому, что стала слишком привычной. Папа тоже улыбался, еле заметно, как всегда это делал, но только не с людьми случайными. — Разумеется, — кивнула Эльза, — располагайтесь. Хмурая Марта за это время не сказала гостям ни слова и незаметно скрылась в тени отгородившегося от мира тихого дома, в котором уже долгое время витала болезнь, за которой вот-вот должна была последовать неизбежная смерть. Домочадцы ходили на цыпочках вокруг гостиной, которая была переоборудована в спальню для матриарха семейства, но при этом в доме совсем не чувствовалось гнёта отчаянной скорби, который в тридцать третьем едва не раздавил Франца, чувствовалось, скорее, полное принятие судьбы и смирение с ней. В этом доме к смерти уже давно были готовы все без исключения. Папа знакомым маршрутом прошёл в гостиную, к старухе Бахмайер, которая полулежала на кровати, повёрнутой к распахнутой двери, выходящей на задний двор. Оттуда доносился свежий цветочный запах, разбавленный дождевой водой. — Всё выходите к саду, Герти? — вместо приветствия спросил отец, присаживаясь на заранее подготовленный стул. А может быть, он всегда там стоял, специально для доктора Отто Беренброка, и вот уже полгода не сдвигался с места. Отец уже, казалось, давно стал привычной частью этого странного и маленького мира, который создавался медленно и постепенно, пока Франц смотрел на небо — зимнее, весеннее, летнее, и не замечал ничего другого вокруг. Гертруда Бахмайер больше походила на привидение, рак высушил её, выжал из неё все соки и весь цвет, но она всеми силами старалась не терять бодрости духа. Папа аккуратно зажал её тонкое запястье в своей руке и начал считать пульс, поглядывая на секундную стрелку своих наручных часов. Это был скорее успокоительный жест, имитация контроля. Привычка считать пульс в любой тревожной ситуации у папы была очень давняя. — Всё больше просто смотрю из окна, — тихо сказала Гертруда с улыбкой, а потом чуть наклонила голову набок, чтобы посмотреть отцу за спину. — Отто, кого ты это с собой привёл? Что за восхитительный молодой человек? Франц стоял у камина, ссутулившись и заведя руки за спину, и совсем не знал, куда себя деть, папа обернулся к нему, как будто ожидал увидеть вместо него кого-то другого, того восхитительного молодого человека, что увидела старуха Бахмайер, а не своего сына, и перед тем, как усмехнуться, всё же на пару секунд замер в удивлении — и правда, кто это? — Это Франц-Йозеф, — сказал он Гертруде, помедлив. — Нет, — она едва заметно покачала головой, — я помню Франца-Йозефа, это не он. — Ну вот, — отец растерянно почесал затылок, вновь придирчиво оглядывая Франца с ног до головы, — кажется, однажды я всё-таки забрал не того мальчика из детского сада. Что поделать, лет до трёх они все на одно лицо. Франц закусил щёку, чтобы не улыбнуться, хотя очень хотелось, и попытался посмотреть на отца с серьёзным упрёком, но он лишь смешливо подмигнул в ответ. — Марта! — Гертруда негромко позвала свою внучку, отвернувшись в сторону. — Марта, милая! Марта появилась из неоткуда и подошла к бабушке — Франца она не удостоила и взглядом. Тонкая и невысокая, ниже Лоре Дресслер на голову, его самого — на полторы. Франц аккуратно разглядывал её, стараясь делать это не очень заметно, хотя какой-то частью себя всё же понимал, что выглядел глупо. Если бы можно было провести вот так, стоя посреди чужой уютной гостиной, целую вечность, и смотреть на море в чужих глазах, в котором не суждено утонуть, Франц согласился бы не раздумывая. Целую вечность, или хотя бы на несколько минут дольше, но мир продолжал равнодушно крутиться, не оставляя ему ни единого шанса. — Подай мне очки, — попросила Гертруда Марту, а потом обратилась к Францу: — А вы, молодой человек, подойдите поближе. Ещё, ещё. Присядь на кровать, так уж и быть, постараюсь тебя не укусить. Франц услышал, как папа засмеялся, даже не прикрывая рта рукой, и чувствовал как Марта, отошедшая к дивану у дальней стены, прожигала ему спину своим взглядом. Хотя в последние дни весны это он предпочитал смотреть ей вслед по дороге до школы — и пускай все учителя на свете наказывали бы его за вечные опоздания, и грозились бы вызвать папу в школу для серьёзного разговора, который совершенно точно превратился бы в ещё один повод для шуток. Как никогда хотелось, чтобы весна была бесконечной, пусть даже каждый день с контрольными и экзаменами. Гертруда долго рассматривала Франца выцветшими глазами Марты за блестящими линзами очков, и в итоге удовлетворённо заключила: — Анни пошла вашей породе на пользу. Ты красавец, Франц-Йозеф. Мальчишки Беренброки — это настоящий подарок для любой девицы Даттельна, так было всегда, и так всегда будет. — Когда-то вы так не считали, — с усмешкой возразил папа, — у Фрица с того дня так и остался шрам на брови, помню, как практиковался на нём в наложении швов. Гертруда от этих воспоминаний оживилась и тоже улыбнулась — и мгновенно стала похожа на свою дочь, ту, которая смогла пережить эпидемию и сейчас на кухне следила за кексом в дровяной печи. — Нечего было лезть в окно к моей Кристине, надо было, как все приличные люди, зайти через дверь. Ф. Б. и К. Б.– на иве в Фолькспарке были вырезаны инициалы, и весь Даттельн болел за эту любовь, которая, как горожанам казалось, могла произойти только в книгах, притом не в немецких, а скорее в английских или русских. Все знали историю про Кристину Бахмайер и Фридриха Беренброка, которые любили друг друга и умерли в один день, не успев пожениться. Инициалы с одной и той же буквой на конце, вырезанные на старой коре — единственное напоминание, что от них осталось. — Он был страшным романтиком, — папа вздохнул. — Она — тоже, — Гертруда вторила ему. — Последний подлинный Беренброк, так говорили?.. — Чугунная голова и золотые руки. — А что ещё нужно от мужчины для счастливого брака? Боюсь только, что падре Густав, решив пойти в священники, всё нам испортил, думаю именно после этого его решения у нас всё пошло наперекосяк. Духовенство, врачи… одна надежда на Францли, — отец сложил жилистые руки на груди и кивнул в его сторону, — он собирается стать военным лётчиком. Наверное, уже почти весь Даттельн знал, что на его улицах подрастал новый Красный Барон, герой и почётный гражданин, которому только дай самолёт — и улетит без оглядки, совершать подвиги и мёртвые петли. Город мог бы и посмеяться, но вместо этого он абсолютно серьёзно готовился махать вслед и вздыхать: этот младший Беренброк, не сиделось ему дома, такой человек, сердце искателя приключений. Хотя бы у него должно было всё получиться, а то последние лет тридцать Беренброкам кругом не везло. У Франца снова больно закололо под рёбрами, когда Марта, до этого сверлившая его своими морскими глазами, будто споткнулась и недовольно стиснула зубы. — О, правда? — заинтересованно переспросила Гертруда, хотя наверняка уже слышала об этом. — Да, — уверенно ответил Франц, которому не первый раз приходилось отвечать на этот вопрос. Как будто это было так сложно, стать лётчиком, совсем невозможно, как украсть с неба звезду, как пойти по воде, никому, кроме избранных, недоступно. — Но ведь ты не в «Гитлерюгенде», — Марта впервые подала голос, и он у неё был какой-то неприятно обиженный и надломленный, Франц слышал его впервые. — У нас в городе всё равно нет планерного кружка, — он неуверенно повёл плечами, чувствуя в её словах какой-то странный упрёк. — Ну и что? — спросила она безразлично. Сколько дыр Марта уже проделала в его теле — было не сосчитать, и вообще казалось чудом, что он до сих пор мог дышать, думать и говорить, и отвечать на вопросы, глупые настолько, что задать их могла только девчонка. Самое время было разочароваться, разлюбить её навсегда, было бы это так просто — он бы сделал это немедленно. Но вместо этого в глубине души просыпались жалость, сочувствие и готовность её переубедить — в чём именно, Франц и сам не знал. — Ничего, — ответил он, и по лицу папы понял, что вышло грубо. Повисшее оборванными проводами молчание быстро нарушила Эльза, появившаяся в дверном проёме с подносом. — Лимонный кекс, только из печи, — сказала она довольно, — пока не попробуете, из дома не выпущу. И, Отто… уделишь мне минутку? — Хоть всё время мира, — папа с готовностью поднялся и последовал за ней. Франц беспомощно смотрел им вслед, и лишь надеялся на то, что они оба вернутся быстро, чтобы Марта не успела сказать ещё что-нибудь, от чего любить её стало бы ещё тоскливее. Лимонный кекс, оставленный на журнальном столике, благоухал, в гостиной было очень тепло несмотря на приоткрытую дверь, и было бы очень уютно, если бы Марта не продолжала делать то, что она делала. — Ты очень похож на Фридриха, милый мой, — сказала Гертруда, — он был очень хорошим. — Папа рассказывал, — Франц кивнул. — Не внешне, конечно, внешне ты — копия Анни. Какая была женщина… немки такими быть не умеют, в маленьких городах так уж точно. Когда Отто только вернулся из Африки, мы подумали, что он привёз с собой семью русского царя… Вот что, мой хороший, поставь-ка столик поближе к моей кровати, и парочку стульев из угла. — Хорошо. В гостиную вернулись папа и Эльза — она была очень подавлена, но быстро накинула на себя лёгкую и добродушную улыбку. Гертруда не притронулась к своему куску кекса, как и Марта, как и Франц. Он практически перестал слышать негромкий разговор, в котором не участвовал, и уплыл мыслями так далеко, что даже морские глаза напротив не могли его от этих мыслей отвлечь. Наверное, парой месяцев раньше он ничего бы и не понял, а если бы понял — то затаил бы на отца очень глубокую и тяжёлую обиду, но теперь Францу казалось, что он был посвящён в одну из тех величественных тайн, которые подвластны только взрослым, и с этой небывалой высоты ему думалось совсем по-другому. Кристина и Фридрих. Отто и Эльза. Франц и Марта. У кого-то из Беренброков и Бахмайеров ведь должно было получиться, кто-то должен был стать в итоге счастливым? Слишком много совпадений, даже для крохотного Даттельна, которому наверняка тоже давно не терпелось свести две семьи, но всё никак не получалось. Город, маленький и светлый, никогда не желал своим жителям зла, но и обстоятельствам противостоять не мог. Франц смотрел на своего отца, на мать Марты, и думал о том, что, наверное, его собственная мама была бы удовлетворена таким исходом событий, потому что была уверена, что без любви жить на свете нельзя, и всё в этом мире всегда должно быть о любви. Таковым было закономерное, неизбежное течение жизни, каким видела его Анни, каким оно казалось Францу. А ещё она никогда не была собственницей, раздала перед смертью всё, что было ей дорого, и даже Франца отдала в чьи-то незнакомые тонкие руки заранее. Томительное одиночество в комнате, полной людей, накатывало подобно жару. Франц вспоминал своё детское бахвальство — наверное сам виноват, говорил же, что не нужны ему никакие подружки, а теперь так сильно захотелось держать в своей руке чужую, любоваться не украдкой, а в полную силу, смотреть открыто и не бояться быть пойманным. Захотелось, чтобы его полюбила девушка, и чтобы это обязательно было взаимно, по-настоящему. Марта и не думала оттаивать, сидела в вымученной позе и со стороны поглядывала на разговор своей бабушки и отца Франца, надеясь, что они скоро закончат и можно будет распрощаться с гостями. Франц ждал того же, потому что не мог больше находиться рядом, оставалось только терпеть и думать о том, что бы он мог отдать взамен на возможность остаться с Мартой наедине, поговорить с ней. О чём? Даже страшно было думать об этом, ну хотя бы о какой-то надуманной глупости, да хоть про погоду и её рисунки, или про «Гитлерюгенд» — папа потерял уже пятое заявление где-то среди своих бумаг, вот так совпадение, директор школы начинал нервничать. Эльза тоже молчала, с полуулыбкой поглядывая на гостей, точно уборщица поглядывала на представление из-за кулис. Когда началась эпидемия, она училась во Франкфурте; Эльза смогла приехать только к похоронам своей сестры и её любимого, приехала к руинам, которые так и не смогла восстановить. Франц не помнил, что случилось с её мужем, и в целом не был уверен, что когда-то об этом в принципе знал. Отец грустнел, разговор с Гертрудой, весь обращённый в прошлое, его угнетал, но и отказать в нём умирающей он не мог. Франц всегда знал его толстокожим, циничным и жёстким, его не так-то просто было пронять, любое, самое удручающее событие он в первую очередь встречал какой-нибудь чёрной шуткой, однако несмотря на это, иногда он действительно тосковал в одиночестве, запершись на все выходные в своём кабинете, или уезжая куда-нибудь за город, или слушая музыку по ночам — в общем, делая всё то же самое, что когда-то они делали с мамой вдвоём. Подобные привычки тяжело было искоренять, кому как не Францу было это понимать — когда он сам покупал себе воздушные шарики в парке и раз за разом отпускал их на волю с тех самых пор, как это перестала делать мама. Пускай и жизнь продолжалась, но факт потери из неё никуда не девался. Правильно ли было эту пустоту чем-то заполнять, Франц не знал, и каждый раз отвечал на этот вопрос по-разному. Жестоко по отношению к мёртвым, милосердно по отношению к живым, и наоборот. По дороге домой он наконец смог набраться смелости и спросить отца: — Ты не думал жениться ещё раз? — Что, я надоел тебе, малыш? — насмешливо поинтересовался папа, нарочито внимательно следя за пустой дорогой. — Хочешь сбагрить меня какой-нибудь тётке? Лучше сразу в дом престарелых. Франц нахмурился от ненавистного обращения, но ради возможности докопаться до сути стерпел его, ничего не сказав. — Я серьёзно, почему нет? Папа задумался, и улыбка потихоньку сходила с его лица. Скрылся канал, промелькнули яркие шарики у Фолькспарка, когда он наконец ответил: — Мне и так хорошо. Франц получил самый неожиданный ответ из возможных, и даже не мог придумать, как на него отреагировать. — То есть? — То есть? Какое тебе нужно объяснение, малыш? — Не называй меня так. — Хорошо, — отец завернул на Фридрих-Эберт-штрассе, доставая пачку сигарет из бардачка, — какое вам нужно объяснение, господин Франц-Йозеф? — Хорошее объяснение. «Мерседес» остановился у калитки, ведущей к дому Беренброков, отец открыл посильнее окно и закурил, не спеша выходить из машины. Он не утруждал себя быстрым поиском объяснения, а Франц терпеливо ждал, потому что ему действительно важно было понять, разобраться с чувством внутри себя и определиться, что с ним делать. Глаза от едкого дыма начали немного слезиться. — Напомни-ка, падре Густав рассказывал тебе, что Фриц умер от испанки вместе с невестой? — Ну да. — Так вот, падре соврал, Фридрих на самом деле повесился в тот день, когда Кристины не стало. Не очень хочется пускаться в длинные проповеди, это всё-таки не по моей части, поэтому пожалуйста, сделай выводы сам, раз уже не считаешь себя малышом. А потом папа вышел из машины и захлопнул дверь, Франц вышел тоже, и последовал за ним по вымощенной камнем дороге к крыльцу, мыслями оставаясь там — среди клубов дыма на переднем сидении «Мерседеса», и чувствовал спиной обшивку сидения. Вернувшись к себе в комнату, он достал из ящика стола фотографию Марты и вглядывался в неё до того момента, пока не понял, что все найденные им параллели — лишь простая случайность. Стало легче, и он достал недописанное письмо к Еве, но не смог добавить к нему ни слова, и вернулся к серому, уже основательно измятому портрету девчонки с рыжими волосами. Францу было плохо и он не знал, как выкарабкаться из этого состояния; хватало воли только на то, чтобы представлять, как чужие тонкие руки опускаются ему на голову.